Под защитой бледной Луны

После того как мир перестал взрываться поцелуями, а дыхание более-менее выровнялось, Хисын вдруг осознал, что они всё ещё стоят в прихожей. В куртках. С обувью на ногах. Идиллия, которую срочно требовалось исправить. — Так, — сказал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть на Сонхуна. В его голосе появились командирские нотки, но глаза светились такой нежностью, что приказ звучал как признание в любви. — Снимай куртку. И обувь. Немедленно. Сонхун моргнул. В его глазах мелькнуло удивление — он всё ещё плавал в тумане поцелуев и не сразу сообразил, что от него требуют. — Что? — То, — Хисын уже стаскивал с него кожанку, ловко вешая её на крючок рядом со своей. — Мама в ночную смену. Так что ты никуда не пойдёшь. По крайней мере, ближайшие несколько часов. Он сказал это так буднично, словно речь шла о планах на ужин, но Сонхун расслышал главное: останься. Будь со мной. Я хочу, чтобы ты был здесь. Сонхун послушно разулся, наблюдая за этим рыжим вихрем с лёгкой, почти нежной улыбкой. Хисын в домашней обстановке был отдельным видом искусства — взлохмаченный, в мягкой футболке, с этим своим вечным желанием всё контролировать, даже чужую обувь. — Идём, — Хисын перехватил его запястье и потянул за собой. — Я тебе всё покажу. Он потащил его в свою комнату, и Сонхун, спотыкаясь на пороге от переизбытка чувств, вдруг поймал себя на мысли, что это — самое правильное место на земле. Не потому что комната была особенной. А потому что здесь жил Хисын. И потому что теперь у него был ключ не только от этой двери, но и от самого важного — от его сердца. Комната Хисына была небольшой, но в ней чувствовалась жизнь. Та самая, настоящая, непарадная жизнь, которую не показывают посторонним. Сонхун вошёл и замер на пороге, жадно впитывая каждую деталь. Ему казалось, что он листает книгу, которую Хисын писал о себе много лет, страница за страницей. Плакаты на стенах — какие-то группы с незнакомыми названиями, постеры фильмов, о которых Сонхун только слышал краем уха от Сону. Книги на полке — вперемешку школьные учебники с загнутыми уголками и потрёпанные томики фантастики, которые явно перечитывали не раз. Статуэтки из онлайн-игр — дракончики с облупившейся краской, суровые герои в динамичных позах и забавные монстрики с большими глазами. Они стояли на отдельной полке с почти детской гордостью, как личная коллекция сокровищ. Но больше всего Сонхуна зацепили фотографии. Они заполняли стену над столом, приклеенные без особого порядка, живым коллажем из воспоминаний. Вот Хисын маленький, лет пяти, с тортом в руках и вымазанным кремом носом — его улыбка такая искренняя, что у Сонхуна защемило сердце. Вот он с мамой — они сидят на каком-то украшенном цветами диване, обнявшись, и смеются так, будто их никто не снимает. Вот с каким-то парнем, лохматым и весёлым — они кривляются в камеру, высунув языки, и видно, что между ними настоящая, давняя дружба. — Это Джейк, — тихо сказал Хисын, перехватив его взгляд. В его голосе звучала лёгкая, тёплая ностальгия. — Мой лучший друг. Из Пусана. Мы с детства... ну, как братья. Сонхун кивнул, мысленно запоминая это лицо. Ему почему-то стало важно знать, кто эти люди, которые окружали Хисына до него. Он медленно прошёлся вдоль стены, разглядывая каждый снимок. Вот Хисын-подросток на велосипеде. Вот выпускной в средней школе — он в строгом костюме, но галстук съехал набок, а в глазах — предвкушение почти взрослой жизни. Вот совсем свежее фото, уже здесь, в Гонджиям — он спит на учебниках, и кто-то (наверное, Сону) подрисовал ему усики. В груди Сонхуна разливалось странное, тягуче-тёплое чувство. Это была комната Хисына. Его личное пространство, его мир, его прошлое. Всё то, что он собирал по кусочкам всю свою жизнь — радости, дружбу, увлечения, моменты одиночества и счастья. И теперь Сонхун видел это. Не со стороны, а изнутри, стоя прямо здесь, в самом сердце этого мира. Его Хисына. Каким он был до встречи с ним. Каким стал. И каким будет теперь. — Нравится? — голос Хисына прозвучал совсем рядом. Он стоял, засунув руки в карманы джинс, и с лёгкой, почти неуловимой застенчивостью наблюдал за его реакцией. Таким Сонхун видел его впервые — без масок, без игры, просто мальчишкой, который открывает кому-то самую сокровенную часть себя. Сонхун кивнул. В его глазах стоял тот самый блеск, который появлялся, когда он был тронут до глубины души. — Очень, — ответил он тихо, но в этом одном слове поместилось всё: и восхищение, и нежность, и благодарность за доверие. — Это... ты. Настоящий. Хисын улыбнулся. Не той дежурной улыбкой, которую дарил миру, а той, редкой, от которой у Сонхуна каждый раз перехватывало дыхание. Улыбкой, предназначенной только ему. — Ну, теперь ты тоже часть этого, — сказал он просто и шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними до нуля. — Так что располагайся. И предупреждаю сразу: если тронешь моего дракончика — буду кусаться. Сонхун рассмеялся, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Он был дома. Не в том доме, где живет младший, а именно здесь — в сердце Хисына. И это было лучшее чувство на свете. Хисын улыбнулся. Обнял со спины, уткнувшись носом между лопаток. Сонхун почувствовал, как тёплые руки смыкаются на его талии, как Хисын прижимается щекой к его спине, будто пытается впитать его тепло через ткань футболки. — Я так соскучился, — пробормотал он куда-то между лопаток, и голос его звучал глухо, по-детски беззащитно. — Две недели без тебя — это пытка. Сонхун накрыл его руки своими. Сжал. Пальцы переплелись, и это простое движение сказало больше, чем любые слова. — Знаю. — Идём, — Хисын потянул его назад, к кровати. — Просто полежим. Просто... посмотрим друг на друга. Ладно? Он плюхнулся на кровать первым, утягивая Сонхуна за собой. Тот послушно опустился рядом, и они замерли, глядя друг другу в глаза. Ноги переплелись под тонким покрывалом. Руки нашли друг друга, сцепившись пальцами где-то между их телами. Ничего пошлого. Только нежность. Та самая, которая бывает только тогда, когда два человека перестают бояться и просто дышат друг другом. Казалось, они не могли насмотреться. Глаза в глаза — и это было важнее любых слов. Время текло где-то мимо, оставляя их в этом застывшем, совершенном мгновении. Хисын смотрел на него — на этого невозможного, прекрасного парня, который сейчас лежал в его кровати, в его комнате, в его жизни. На его длинные, чуть подрагивающие ресницы, на крошечную родинку у переносицы, на эти чёрные глаза, в которых плескалась такая глубина, что можно было утонуть без остатка и не хотеть спасения. — Ты правда здесь, — выдохнул он, и в его шёпоте слышалось почти благоговение. — Не снишься мне? Сонхун улыбнулся — той самой, настоящей улыбкой, от которой у Хисына каждый раз внутри всё переворачивалось. — Правда. Я здесь. Медленно, не разрывая зрительного контакта, он поднёс его руку к губам. Поцеловал кончики пальцев — невесомо. Потом ладонь — тёплую, чуть влажную. Потом запястье, ту самую тонкую кожу, под которой бешено, колотился пульс. — Чувствуешь? — прошептал он, прижимаясь губами к бьющейся жилке. — Я. Здесь. Хисын кивнул. Медленно, не в силах отвести взгляда от его лица. Чувствовал. Каждой клеточкой, каждым нервом, каждым сантиметром кожи, который касался его. В комнате было тихо, только их дыхание нарушало идеальную тишину. Где-то за окном шумел город, но для них двоих мир сузился до размеров этой кровати, до расстояния между их лицами, до тепла переплетённых пальцев и взглядов, которыми они говорили друг другу всё, что не вмещалось в слова. Это было счастье. Простое, тихое, совершенное. То самое, ради которого стоило пройти через все эти годы ожидания, боли и непонимания. Ради которого стоило жить. — Расскажи мне что-нибудь, — попросил Хисын, касаясь пальцами его ладони. — О себе. О том, что ты любишь. О том, какой ты, когда никого нет рядом. Сонхун задумался. Не играючи, не прячась за маской — по-настоящему. Потом начал говорить тихо, почти шёпотом, будто делился самым сокровенным: — Я люблю лесной дом. Тот, где мы были. Знаешь, там... там воздух другой. Пахнет соснами и свежестью. Я могу сидеть на веранде часами, просто слушать тишину. А если идёт дождь — ложиться на диван у камина и слушать, как капли стучат по крыше. Хисын улыбнулся, представляя эту картину. Сонхун в уютном свитере, с книгой в руках, в полумраке комнаты, где только огонь танцует в камине. — А ещё? — Ещё... — Сонхун чуть помолчал, собираясь с мыслями. — Я люблю звёзды. Там, за городом, их видно лучше. У меня есть старый телескоп. Я могу выйти в полночь и смотреть до рассвета. Орион, Большая Медведица, Андромеда... — он улыбнулся своим воспоминаниям. — Когда Сону был маленьким, я брал его с собой. Он засыпал у меня на руках, а я всё смотрел. — Ты говорил, он боялся темноты? — Да. — Голос Сонхуна стал мягче, теплее. — Очень. Я сидел с ним, пока он не засыпал. Читал сказки — одни и те же, по сто раз. А ещё я дарил ему игрушки. Много. Слишком много, наверное. Я думал, если окружить его вещами, он не заметит, что родителей нет рядом. Хисын сжал его руку. — Ты был ему и братом, и отцом. — И матерью, — усмехнулся Сонхун. — Когда он болел, я варил ему куриный бульон. Получалось ужасно, но он ел и говорил, что вкусно. — Потому что ты готовил, — тихо сказал Хисын. Сонхун посмотрел на него. В его глазах плескалось что-то, от чего у Хисына перехватывало дыхание. — А ещё я люблю фотографировать, — вдруг добавил он. — Старой плёночной камерой. Не цифрой, а настоящей, где нужно ждать, проявлять, чувствовать момент. У меня есть целый альбом снимков Сону — как он растёт, как меняется. И несколько твоих. Хисын удивился. — Моих? Когда? — В библиотеке. Ты сидел читал книгу, смотрел в сторону, и свет падал на твоё лицо. Я не удержался. Хисын почувствовал, как уши начинают гореть. — Ты меня фотографировал? — Тайно, — Сонхун улыбнулся виновато. — Прости. — Не прощу, — выдохнул Хисын. — Покажи. — Придётся прийти ко мне в гости. — Шантажист. — Художник. Они громко засмеялись. Хисын помолчал, кусая губу. Потом решился: — А в том доме, в лесу...я там дремал на диване. Ты же меня тоже сфотографировал? Сонхун замер. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, нежность, лёгкое смущение. — Да, ты же тогда заметил. — Покажи. Сонхун усмехнулся. Полез в карман джинсов, достал телефон. Поколдовал с экраном и протянул Хисыну. — Вот. Хисын взял телефон и замер. На экране был он. Лежит на диване в том самом лесном доме, укутанный пледом. Камин горит где-то сбоку, свет мягкий, тёплый. Глаза закрыты, губы чуть приоткрыты, волосы разметались по подушке. Спокойный. Беззащитный. Красивый. — Я выгляжу... — Хисын не договорил. — Идеально, — закончил за него Сонхун. — Ты выглядишь идеально. Хисын надул губы — смешно, по-детски, но с искорками в глазах. — Мне так спокойно с тобой, — выдохнул Хисын. Слова вырвались сами, без спроса. — Ты меня пугал с первого дня. Но меня всё равно тянуло к тебе. Сонхун замер. Посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В его глазах плескалось столько эмоций, что Хисын на секунду испугался — не слишком ли рано? Не слишком ли много? Но Сонхун притянул его ближе. Уткнулся носом в его волосы — рыжеватые, отросшие, пахнущие домом и чем-то своим. Прошептал: — Мне тоже хорошо с тобой. Впервые за долгое время я вспомнил, что такое счастье. И они замерли. Вдвоём. В маленькой комнате, среди плакатов на стенах и книг на полках. Под тёплым светом ночника, который рисовал на полу золотистые круги. Тишина стала плотной, как вода. Тёплой, как объятия. Родной. Хисын закрыл глаза и позволил себе просто быть. Быть здесь. Быть с ним. Быть счастливым. Сонхун гладил его по спине — медленно, успокаивающе. И это было идеально. Впервые в жизни — идеально. Сонхун лежал рядом, их пальцы всё ещё были переплетены, но Хисын чувствовал как сильно он сжал его руки, как будто готовился что-то сказать, но боялся. — Я должен тебе рассказать всю правду, Хисын, — вдруг сказал Сонхун. Голос, обычно такой спокойный, такой уверенный, сейчас дрожал. Хисын замер. — Я боюсь, — выдохнул Сонхун. — Очень боюсь, что ты меня не примешь. Что после того, что я скажу, ты просто меня пошлёшь. И я не смогу тебя винить. Но я не должен скрывать правду. Не от тебя. В груди Хисына кольнуло. Остро, больно, но не холодом — странным, пугающим теплом. «Если любишь — не врёшь». Слова Ники всплыли в памяти. Тёплые. Горькие. Правильные. — Я готов выслушать тебя, — сказал Хисын тихо, но твёрдо. Он сжал его ладонь крепче. — Говори. Я никуда не уйду. Сонхун посмотрел ему в глаза. И Хисын увидел в их чёрной глубине то, чего никогда не замечал раньше. Вековую боль. Тысячи лет одиночества. Миллионы мгновений, когда он стоял на краю и смотрел в бездну. — Я родился много веков назад, — начал он. Голос звучал глухо, будто издалека. — В семье Пак. Здесь, в Гонджиям. Хисын не дёрнулся. Не отстранился. Только сильнее сжал его пальцы. — Тогда здесь жило мало людей. Мой отец был торговцем — его семья родом из Пусана, он возил туда товары на продажу. Земля здесь плодородная — рис, овощи, всё росло хорошо. Мать была ювелиром. В шахтах добывали золото, серебро, камни. Она делала своими руками украшения для знатных особ. Сонхун говорил тихо, но в его голосе проступала гордость. Любовь. Тоска по тем, кого уже не вернуть. — В город стали съезжаться люди. Строить дома. Он расцвёл. Отец стал главой. Он посмотрел на Хисына. В его глазах плескалось что-то, от чего у Хисына перехватило дыхание. — В семье я — младший ребёнок. Мой старший брат — Чонсон. Меня не называли в честь прадеда. Я и есть тот самый Пак Сонхун. Тишина. Хисын не перебивал. Не пытался отстраниться. Наоборот — он придвинулся ближе, чувствуя, как дрожит тело Сонхуна. Как он боится. Как ждёт приговора. — Когда мне было десять, маму убили. Ты читал об этом в книге. Хисын кивнул. Ком в горле мешал говорить. — Мы остались с отцом. Он... — голос Сонхуна дрогнул, сломался. — Он сходил с ума без неё. И от чувства вины. Потому что он был виноват в её смерти. Слеза скатилась по щеке Сонхуна. Одна. Потом вторая. Хисын молчал. Только гладил большим пальцем его ладонь. Только был рядом. — Я видел, как он умирает каждый день, — продолжал Сонхун, и слова падали в тишину, как камни в воду. — Как гаснет. Как перестаёт быть отцом и становится тенью. А потом... потом пришли они. — Кто? — еле слышно спросил Хисын. — Древние вампиры. Первые. Пришли за нами, нашей семьёй. Но не убили, решили мстить по-другому. Отец умер сам в муках. Чонсона обратили. Голос Сонхуна звучал глухо, будто каждое слово приходилось вырывать из груди с кровью. Хисын замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, тяжёло, почти болезненно. — Кто его обратил? — спросил он одними губами. — Чеен, — выдохнул Сонхун. И в этом имени было столько ненависти, сколько Хисын никогда не слышал в человеческом голосе. — Та, кто убила нашу маму. Та, чья семья была первыми вампирами. Они бежали сюда от охотников, которые нашли способ... усыплять их. Не убивать. Клали в гробы, проводили опыты. А со временем нашли бы способ уничтожить. Хисын чувствовал, как холодеют пальцы, но не отпускал его руку. — Когда отец умер, она и её семья насильно заставили Чонсона жениться на ней. Чтобы править городом. Меня и... одного мальчика, что работал у нас, был близок Чонсону, — пообещали не трогать. — Мальчика? — переспросил Хисын. Сонхун кивнул — чуть заметно, будто сил не было. — Чонсон тяжело справлялся с этой природой. Он не желал питаться людьми. Никогда. Мы до сих пор пьём кровь из пакетов — животных. Мы не хотим быть такими, как те монстры. Он сжал пальцы Хисына так сильно, что стало больно. Но Хисын не отдёрнул руку. — Мы поклялись защищать этот город. Всех людей в нём. — А как умер ты? — спросил Хисын. Голос дрожал, но он не отводил взгляда. Ему нужно было знать. Всё. Даже самое страшное. Сонхун закрыл глаза на мгновение. Когда открыл — в них стояла такая невыносимая боль, что Хисыну захотелось тут же забрать свои слова обратно. Но было поздно. — Чонсон... — голос Сонхуна звучал ровно, но эта ровность была страшнее любых криков. — Он узнал секрет усыпления древних. Долго проводил эксперименты — как не усыпить, а убить этих существ. И нашёл. Он решил уничтожить её и всю семью Пак Чеен. Они питались людьми. Они были монстрами. Убивали жителей, держали всех в страхе веками. Для них этот город был просто рестораном где они могли хорошо поесть. А когда всех людей здесь истребили, отправились бы дальше. Он сглотнул. Кадык дёрнулся. — Они сделали это с Чонсоном. И хотели сделать со мной. У них получилось. Её братья взяли меня и... — он запнулся, — ...человека, которого любил Чонсон, в заложники. Пока Чонсон был в доме Чеен, они держали нас на крыше. Ждали. Знали, что он придёт. Хисын чувствовал, как сердце разрывается в груди. Он не мог представить — стоять на крыше, зная, что сейчас решится твоя судьца, и ты ничего не можешь изменить. — Когда Чонсон узнал, он примчался, — продолжил Сонхун, и его голос стал тише, будто каждое слово давалось с кровью. — На крыше стоял брат Чеен. В одной руке держал меня. В другой — любимого человека Чонсона. Голос Сонхуна сел окончательно, превратившись в хриплый шёпот: — Чонсону дали выбор. Кто умрёт — а кто будет жить. Тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Хисын не дышал. — Он выбрал меня. Слеза скатилась по щеке Сонхуна. Он даже не попытался её стереть. — Но нас всех обманули. Его любимого человека скинули с крыши. А мне... — он коснулся пальцами своей шеи, там, где под кожей должен биться пульс... — ...перерезали горло. Хисын прикусил губу так сильно, что почувствовал вкус крови. Его собственные глаза жгло невыносимо, но он не мог сейчас расплакаться. Не мог. Он должен был слушать. Должен был выдержать это ради него. — Мне был двадцать один. Ему — девятнадцать, — голос Сонхуна дрогнул. — Один день до его дня рождения. — Чонсон успел нас обоих обратить, — продолжил Сонхун после долгой паузы. — Он не хотел терять своих любимых. Никого. Он думал... надеялся, что спасёт обоих. Хотя бы превратив нас в это... Пауза повисла в комнате, тяжёлая, как свинцовое одеяло. — Но увы... — Сонхун горько усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья, только столько лет не заживающая рана. — Его любимый человек не простил его. За то, что выбрал меня, а не его. Хотя мы всё равно погибли оба. Оба умерли в ту ночь. Он замолчал, собираясь с силами. — И он стал ненавидеть не только его, — тихо закончил Сонхун, — ...но и всех людей. Он пропал из города и никогда больше не возвращался. А Чонсон... Чонсон озверел. Убил братьев Чеен. Убил свою жену. Её родителей. Всех. Освободил город, сказав всем жителям, что остался вдовцом из-за маньяка, который убил его семью. Хисын смотрел на него, боясь дышать. В голове не укладывалось, как можно было пройти через такое и остаться собой. — Ты... — Хисын наконец нашёл голос, хриплый, сдавленный. — Ты носишь это в себе столько лет? Один? Сонхун посмотрел на него. В его глазах всё ещё стояли слёзы, но сквозь них пробивалось что-то тёплое, почти неуловимое — свет, который зажёг в нём Хисын. — Теперь не один, — прошептал он. — Теперь я рассказал тебе. И ты здесь. Ты слушаешь. Ты... не сбежал. Хисын рванул к нему, обхватывая руками так крепко, будто боялся, что тот сейчас исчезнет, растворится в воздухе, как дым. Он прижимал его к себе, чувствуя, как его собственные плечи трясутся от беззвучных рыданий, которые он больше не мог сдерживать. — Никогда, — выдохнул он ему в волосы, в макушку, куда-то в самое дорогое место на свете. — Никогда не сбегу. Слышишь? Никогда. Сонхун обмяк в его руках, позволяя себе наконец-то быть слабым. Позволяя себе плакать — не в одиночестве, а в надёжных, тёплых объятиях человека, ради которого стоило прожить все эти сотни лет боли, чтобы в итоге оказаться именно здесь. Именно сейчас. Именно с ним. Хисын смотрел на него, боясь дышать. — А дальше ...меня якобы «похоронили» на кладбище, ну ты видел могильную плиту, — голос Сонхуна звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась усталость от столетий лжи. — Прах супруги и её семьи, будто бы увезли в столицу, на родину. По факту — рассеяли по ветру. Он посмотрел куда-то в стену, но видел, кажется, совсем другое — те давние дни, когда всё только начиналось. — Мы придумали историю, что я — сын Чеён и Чонсона. Мальчик слабый и на люди не выхожу. Сам Чонсон из-за «траура» не появлялся на людях тоже, а когда прошли годы — «уехал в столицу и погиб там». Я занял его место. Сонхун перевёл взгляд на Хисына. В его глазах плескалась такая глубина, что у Хисына перехватило дыхание. — Так и сообщалось людям: в семье Пак родился ребёнок. И спустя годы мы менялись, как правители города. Один «умирал» — другой «вырастал». Бесконечный круг. Годы лжи в которую люди верили, потому что Паки спасители города. Хисын молчал, переваривая эту невероятную историю. Столетия одиночества, лжи, вечной игры в прятки с миром, который никогда не должен был узнать правду. — А потом, — Сонхун улыбнулся — грустно, тепло, и в этой улыбке вдруг проступило что-то совсем другое, почти светлое, — 108 лет назад в нашей жизни появился Сону. — Сону? — Хисын моргнул, пытаясь соединить эту информацию с тем, что он знал о своём шумном, вечно встревающем во все дела друге. — Он разве не такой, как вы? — Такой, — кивнул Сонхун, и в его голосе появилась осторожность, будто он ступал по тонкому льду. — Но о том, как он стал таким... думаю, лучше пусть он тебе сам расскажет. Это слишком больно. Слишком личное. Он тяжело вздохнул, собираясь с мыслями. — А я расскажу про человеческую жизнь. Ту, что была до. Хисын замер, чувствуя, что сейчас услышит что-то важное. — Его мать... — Сонхун на секунду закрыл глаза, — родила его и выкинула возле реки. Нежеланный ребёнок. Не знаю, как она скрывала от родителей, но так вышло. Просто... оставила свёрток на берегу и ушла. Голос Сонхуна дрогнул, но он продолжил: — Я прогуливался ночью. Любил тишину, темноту, когда никто не видит. И нашёл этот свёрток. Маленький, мокрый от росы, он даже не плакал — сил не было, наверное. Я принёс его домой, показал Чонсону. Он замолчал на мгновение. — Чонсон был против. Потому что это человек. Потому что мы могли сделать ему больно, даже не желая того. Но он... он вызвал врачей. Самых лучших, тайных. Они осмотрели мальчика, сказали — здоровенький. Крепкий. Будет жить. Сонхун чуть улыбнулся воспоминанию — такой тёплой, почти детской улыбкой, от которой у Хисына защемило сердце. — В то время я как раз прятался от людей. Не мог смотреть на них, не мог быть рядом. А с Сону... получилось. Я проводил с ним всё время. Кормил, купал, качал по ночам, когда он плакал. Я почувствовал себя снова живым. И Чонсон... он видел это. И не отнял этого ребёнка. Не прогнал. Не сказал «нет». — Но откуда он... — начал Хисын, но Сонхун уже знал, о чём он спросит. — Чонсон решил разузнать, кто он и откуда. И разузнал, — Сонхун посмотрел ему прямо в глаза. — Сону — наш кровный родственник. Хисын замер. Воздух в комнате будто стал гуще. — Помнишь, я говорил, что отец виноват в смерти мамы? — тихо спросил Сонхун. — У Чеен была сестра. Человек. Она оберегала её, прятала от всего мира. Но эта девушка... она связалась с моим отцом. А заплатить высокую цену за ошибки отца пришлось его детям. Его голос стал жёстче, но в нём не было злости — только усталая констатация факта. — Он изменял маме. Девушка забеременела. Умерла при родах. У неё родилась девочка, которую удочерили обычные люди. Чеен не смогла убить ребенка — это все, что осталось от сестры. Но она понимала, что человеку с вампирами не место. Пауза повисла в воздухе, тяжёлая, как камень. — Эта девочка была... — Хисын выдохнул, понимая, — прабабушкой Сону? Сонхун кивнул. Медленно, устало. — Её дочь — бабушка Сону. Та самая, о которой он тебе говорил, которую любил больше всех. А её мать... она вышла замуж и уехала. Сменила всё — имя, город, жизнь. А фамилия Ким от бабушки, как память. Тишина. Хисын смотрел на него и чувствовал, как мир вокруг становится чуть другим. Этот шумный, вечно улыбающийся Сону, который лезет не в свои дела, который спасал его защищал, всегда слушал, давал советы, подарил крутую куртку, забавлял шутками — он был не просто другом. Он стал для него семьёй. Как Джейк. — Он знает? — тихо спросил Хисын. — Знает конечно, — ответил Сонхун. — Мы рассказали ему, когда он вырос. Когда стал достаточно взрослым, чтобы понять. И чтобы решить — оставаться с нами или уйти. — Он остался. — Он остался, — эхом отозвался Сонхун, и в его голосе впервые за весь этот долгий разговор прозвучало что-то похожее на покой. — И стал нам братом. Настоящим. Не по крови, а по выбору. Хотя кровь... она тоже есть. Но это уже не важно. Хисын протянул руку и сжал его ладонь. Сонхун посмотрел на их переплетённые пальцы, потом перевёл взгляд на него. В его глазах всё ещё стояла боль веков, но теперь в них было и что-то новое — надежда. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что слушаешь. За то, что не отвернулся. — Никогда, — ответил Хисын. И это слово весило больше, чем любые клятвы. Он слышал эту сложную, трагическую, невероятную историю. Слышал каждое слово, каждую паузу, каждую дрожь в голосе. И чувствовал, как его собственное сердце разрывается на миллион кусков — чтобы собраться заново, уже другим. — Ты... — прошептал он, и голос его сорвался. — Вы столько пережили. Все вы. Сонхун кивнул. Медленно, устало, будто каждое движение давалось ему с трудом. — Теперь ты знаешь. Кто мы. Откуда мы. И какой груз мы несём. Мы не выбирали эту «жизнь», мы не хотели быть такими. Но внутри каждого из нас всё ещё живёт человек и борется годами с монстром, который сидит рядом. Человек и монстр делят одно тело на двоих. Он замолчал. И ждал. Ждал, что Хисын сейчас отстранится. Что в его глазах появится страх — естественный, человеческий страх перед тем, что старше и сложнее, чем он сам. Ждал, что он встанет и уйдёт, потому что кто захочет нести эту ношу? Но Хисын не отстранился. Он придвинулся ближе. Медленно, осторожно, будто приближался к самому дорогому сокровищу в мире. Коснулся лбом его лба — кожа к коже, тепло к теплу, душа к душе. И прошептал: — Спасибо, что рассказал. Пауза. — Я всё равно буду рядом. Понимаешь? — его шёпот был твёрже стали, но нежнее пуха. — Всё равно. Несмотря ни на что. Сонхун закрыл глаза. И выдохнул...хоть лёгкие давно не исполняют эту функцию, но сейчас он как самый настоящий человек, захотел это сделать. Так выдыхают, когда сбрасывают с плеч груз столетий. Когда перестают бояться. Когда наконец-то — впервые за сотни лет — позволяют себе поверить, что можно быть просто любимым. Не за маску, не за роль, не за то, кем ты притворяешься. А просто так. За то, что ты есть. — Моя радость, — прошептал он, и в этих двух словах поместилось всё: и благодарность, и нежность, и удивление оттого, что такое чудо вообще возможно в его жизни. — Моя единственная радость. Он обнял его — крепко, до хруста, до боли, до последнего вздоха. И Хисын ответил тем же. И они замерли. В маленькой комнате, среди плакатов и книг, под тёплым светом ночника. Среди дракончиков на полках и фотографий на стенах. В мире, который только что стал чуточку сложнее — и чуточку проще. Потому что теперь в нём была правда. Вся, без остатка. Двое. Вместе. Вопреки всему. За окном шумел город, жили своей жизнью соседи, где-то далеко мерцали звёзды, которым не было дела до людских драм. Но здесь, в этом крошечном пространстве, происходило самое важное — исцеление души, которая так долго была одна. Слёзы текли по щекам обоих, но они не замечали их. Потому что это были слёзы не боли — облегчения. Потому что теперь, когда самый страшный секрет был произнесён вслух и встречен не ужасом, а любовью, — теперь можно было жить дальше. По-настоящему. — Я здесь, — прошептал Хисын куда-то в его плечо. — Я никуда не уйду. Никогда. И Сонхун знал — это правда. Впервые за очень долгое время он знал это точно.

🥀🥀🥀

— Знаешь, а тебя я встретил раньше, чем здесь, в Гонджиям, — вдруг тихо сказал Сонхун, глядя Хисыну прямо в глаза. — И в какой-то степени... наверное, из-за меня вы здесь. Он замер, будто слова дались ему с трудом. — Прости. Хисын приподнялся на локте, всматриваясь в его лицо. В полумраке комнаты его глаза блестели — в них плескалось недоумение, смешанное с чем-то тёплым и тревожным одновременно. — В смысле — раньше? Где? Когда? Сонхун чуть улыбнулся самой мягкой, ностальгической улыбкой. — Я был в Пусане по серьёзной сделке, — начал он, и его голос стал тише, будто он переносился в тот день. — В прошлом году, в сентябре. Вечером приехал на пляж — хотел посмотреть на море. Он сделал паузу, и в этой паузе уместилось что-то очень личное, чем он делился впервые. — Знаешь, хоть я и живу долго, но я всё ещё... — он усмехнулся уголками губ, — ...чёртов романтик, наверное. Люблю смотреть на море. Думать о своём. Этот ветер, морской бриз... это успокаивает. Даже после стольких лет. Хисын молчал, боясь дышать, боясь спугнуть эту хрупкую ниточку воспоминаний. — И вот я сидел на песке, смотрел на воду, — продолжал Сонхун, и его взгляд ушёл куда-то внутрь, в тот самый вечер. — И увидел чуть дальше компанию. Парни, девушки — смеялись, шумели, жили. А один парень вышел из воды и брызнул в них. Этот парень... — он запнулся, и его голос стал почти неслышным, — так звонко смеялся, что я завис. Тишина. Только их дыхание и далёкий шум города за окном. — Я даже позавидовал, — признался Сонхун. — У меня не было счастливого подросткового периода. Я жил в страхе, прятался, боялся каждого шороха. А потом стал... этим существом. Но я пытался дать всё это Сону. Всё то, чего не было у меня. И вот я смотрел на того парня — радостного, красивого, живого, — и сам улыбнулся. Он перевёл взгляд на Хисына, и в его глазах стоял тот самый свет — отражение того вечера на пляже. — От его заразительного смеха. Он звучал так... свободно. Так по-настоящему. Я подумал: «Вот бы и мне когда-нибудь так. Вот бы и мне найти того, ради кого можно так смеяться». Сонхун улыбнулся — той же улыбкой, что и тогда, на пляже, только теперь в ней было что-то ещё. Узнавание. Чудо. — Это был я? — выдохнул Хисын. В его голосе звучало такое изумление, будто он услышал самую невероятную сказку в своей жизни. — Да. Только тогда — не огонёк, — Сонхун протянул руку и коснулся его волос, пропуская прядь между пальцев. — С натуральным цветом. С мокрыми после моря волосами. Счастливый, даже не подозревающий, что где-то в темноте на тебя смотрит... монстр. Который вдруг почувствовал себя почти человеком. Он замолчал, и в его глазах блеснула влага. Хисын смотрел на него, и в его голове не укладывалось — как? Как это возможно? Как судьба могла так хитро сплести их нити, заставив встретиться дважды — сначала как незнакомцы на пляже, а потом как... всё. Хисын замер, пытаясь вспомнить. Тот день на пляже — он помнил его смутно, как солнечное пятно в череде других тёплых дней. Они с друзьями дурачились, бегали по кромке прибоя, он кого-то обрызгал — и смеялся, смеялся до слёз, до колик в животе, до той самой беззаботной радости, которая бывает только в семнадцать. А кто-то смотрел на него со стороны. Кто-то, о ком он тогда даже не подозревал. — А потом, — продолжил Сонхун, и его голос стал ещё тише, будто он делился самой сокровенной тайной, — через полгода я снова был в Пусане. Стоял на светофоре в пробке, смотрел в вперёд, ни о чём не думал... и вдруг повернул голову. Он улыбнулся воспоминанию. — А ты сидел на лавочке в сквере. С мамой. И ел огромную сахарную вату. Такое розовое, пушистое облако, больше твоей головы. Хисын вспомнил. Тот день в парке — они с мамой гуляли, болтали о всякой ерунде, и он, конечно, умудрился измазаться этой ватой так, что липкие розовые нити были везде: на щеках, на носу, даже на ресницах. Мама смеялась и вытирала его салфетками, а он всё отмахивался и просил ещё. — Весь запачкался, — Сонхун улыбнулся, и в этой улыбке было столько нежности, что у Хисына перехватило дыхание. — Это было... мило. По-настоящему. Ты тогда даже не представлял, что на тебя смотрю я. Просто ел свою вату и был счастлив. Хисын засмеялся — тихо, счастливо, не веря своему счастью. Этот человек следил за ним? Этот человек запоминал его, когда он был просто обычным мальчишкой, который ест сахарную вату и смеётся с мамой? — Я решил узнать, кто ты, — сказал Сонхун, и в его голосе появилась лёгкая виноватая нотка. — Прости моё любопытство. Просто... не мог выбросить тебя из головы. Он помолчал. — Через связи навёл справки. Узнал, что ты учишься в старшей школе. Что отец — архитектор. Что мама — бухгалтер. И что... мама ищет дешёвое жильё. В любом городе, где будет возможность. Улыбка медленно сползла с лица Хисына. Он почувствовал, как внутри что-то оборвалось. — Значит, она уже тогда искала, — тихо сказал он. — А я не знал. Она ничего мне не говорила. Сонхун провёл костяшками пальцев по его щеке — нежно, успокаивающе, стирая ту боль, что появилась в его глазах. — Я предложил через знакомых этот дом, — его голос был едва слышен. — За копейки. Сказал, что есть хорошая семья, которой нужна помощь. И теперь вы здесь. Пауза. Тяжёлая, но необходимая. — Прости меня, — выдохнул Сонхун. — За то, что вмешался. За то, что изменил вашу жизнь. За то, что... Хисын сморщил лоб, глядя на него с неподдельным изумлением. — Сонхун... — перебил он. — За что тебя простить? Он придвинулся ближе. Их лица разделяли считанные сантиметры. — Я здесь встретил тебя. Здесь, возле этого дома, в этом городе, в этой жизни. Да, ты встретил меня раньше. Да, ты привёл нас сюда. Но я ни о чём не жалею. Слышишь? Ни о чём. — Но здесь появился этот монстр, — в голосе Сонхуна дрогнула такая глубокая, вековая боль, что у Хисына сжалось сердце. — Я боюсь за тебя. За то, что с тобой может случиться. За то, что я сам могу... Хисын не дал ему договорить. Он посмотрел ему прямо в глаза — твёрдо, спокойно, с той уверенностью, которая не рождается из пустоты, а вырастает из самого сердца. — Мы вместе, — сказал он. — И мы справимся. С чем угодно. Потому что теперь нас двое. Понял? Сонхун замер. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, надежда, может быть, удивление оттого, что кто-то может быть таким сильным ради него. Потом он тихо спросил: — Ты... не боишься меня? Хисын чуть наклонил голову, разглядывая его лицо. Долго. Внимательно. С такой нежностью, что, казалось, ею можно было осветить всю комнату. — Боюсь, — наконец ответил он. Тень боли мелькнула в глазах Сонхуна, но Хисын тут же продолжил: — Того, что ты за три месяца голову мне снёс, — он улыбнулся той самой открытой, солнечной улыбкой, от которой у Сонхуна внутри всё переворачивалось. — Я такого никогда не чувствовал. Ни с кем. Никогда в жизни. И это страшно — понимать, что теперь без тебя я не могу. Совсем. Сонхун смотрел на него, и в его глазах стояли слёзы. Но это были не слёзы боли. Это были слёзы благодарности, удивления и той самой, выстраданной надежды, что даже после сотен лет одиночества можно найти того, кто скажет такие слова. За окном шумел город, где-то далеко мерцали звёзды, но для них двоих мир снова сузился до размеров этой комнаты, до тепла друг друга, до тишины, в которой не нужно было больше никаких слов. Сонхун наклонился и поцеловал его. Нежно. Медленно. Так целуют самое дорогое, что есть в жизни — то, что боишься разбудить, спугнуть, потерять. Вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами: благодарность за принятие, удивление от того, что такой, как он, может быть любимым, и обещание быть рядом всегда. Сонхун снова выдохнул. И повалил Хисына на себя, обнимая за талию, прижимая так крепко, будто боялся, что сейчас Хисын растворится, исчезнет, окажется сном. Его руки легли на поясницу, пальцы впились в ткань футболки — не больно, а жадно, словно запоминая каждую складку, каждое тепло чужого тела. Хисын уткнулся носом в его шею, вдыхая этот особенный, ни на что не похожий запах — тёплый, чуть сладковатый, с нотками чего-то древесного и очень родного. Он чувствовал, как под кожей бьётся пульс — другой, нечеловеческий, но такой живой. Такой настоящий. Такой его. — Я никому тебя не отдам, — прошептал Сонхун ему в макушку, и голос его дрожал — не от страха, а от той переполняющей, почти болезненной нежности, которая не помещалась в груди. — Никому и никогда. Хисын улыбнулся в темноте. Эту улыбку никто не видел, но Сонхун почувствовал её — как тепло, разлившееся по его шее, как лёгкое движение губ. — Знаю, — так же тихо ответил он, касаясь дыханием его кожи. — Я тоже. Он приподнял голову ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. В полумраке спальни глаза Сонхуна блестели — в них всё ещё стояла влага, но теперь это были слёзы не прошлой боли, а настоящего, осязаемого счастья. — Ты моя радость, — прошептал Хисын. — Моя единственная. И я тебя защищу. Любой ценой. Сонхун смотрел на него — на этого удивительного, смелого, живого человека, который не побоялся войти в его тёмный мир и зажечь там свет. Который принял его всего — со столетиями боли, с тайнами, с монстром внутри. Который теперь лежал в его объятиях и обещал защищать его. Он притянул его ещё ближе — если это вообще было возможно, — уткнулся носом в его волосы и закрыл глаза. За окном шумел город, где-то далеко мерцали звёзды, но здесь, в этой маленькой комнате, в этом переплетении тел и душ, царила абсолютная, совершенная тишина. Та, в которой не нужно больше никаких слов.

🥀🥀🥀

На следующее утро Хисыну нужно было в школу. Две недели пропусков — да, больничный, всё официально, но это всё равно огромное отставание. Он дома занимался, пока болел, листал учебники, смотрел видеоуроки, но одно дело — сидеть с температурой и пытаться вникнуть в параграфы, и совсем другое — вернуться в класс, сесть за парту и снова стать частью этой жизни. Мама вернулась с ночной смены и уже спала. Хисын заглянул к ней — ровное дыхание, уставшее, но спокойное лицо. Прикрыл дверь. На кухне он сидел уже в школьных брюках и мягком сером свитере, пил кофе и ел яичницу с беконом, но вкуса почти не чувствовал. Мысли были совсем не о школе. Он вспоминал ночь. Как дрожащими пальцами набрал сообщение: «Приедь ко мне». Как ждал, боясь, что не ответит. Как звонок в дверь разорвал тишину, и сердце едва не выпрыгнуло из груди. Как открыл дверь — и увидел его. Как он схватил его за руку, затащил в коридор, захлопнул дверь. А потом... Хисын улыбнулся, прикусив губу. Потом он поцеловал его первым. Это было безумство. Это было единственно правильное. Он прижал ладони к его прохладным щекам, притянул к себе и просто... коснулся. А Сонхун сначала растерялся — Хисын почувствовал это в том, как замерло его тело, — а потом руки сомкнулись на его талии, прижимая так крепко, что стало трудно дышать. Он помнил всё. Как они лежали потом на его кровати — в его скромной комнате, в его мире, в который он впустил Сонхуна. Как переплелись ногами, как держались за руки и смотрели друг другу в глаза. Они не могли насмотреться. Казалось, если отведут взгляд — этот момент исчезнет, растворится, окажется сном. Как Сонхун рассказывал правду. О себе. О своей семье. О Чонсоне. О Сону. О той страшной ночи на крыше, о выборе, который невозможно сделать, о ошибке отца, которая сломала столько жизней. Хисын слушал, сжимая его ладонь, и по телу бежали мурашки. Не от страха. От того, какую боль носил в себе этот человек. Как долго он был один. Как боялся, что Хисын его не примет. — Я боюсь, что ты меня не примешь, — сказал Сонхун тогда. А Хисын... Хисын принял. Всё. Потому что это был он. Потому что Сонхун оказался не тем загадочным ледяным принцем, которым казался раньше. В нём за эти годы скопилось столько нерастраченной любви, что хватило бы на целый город. Хисын читал это в его глазах. Чувствовал в каждом прикосновении. А потом были поцелуи. Долгие. Нежные. Тягучие. Прохладные руки на талии, скользящие по коже, оставляющие дорожки мурашек. То, как внизу живота затягивался жаркий, тугой узел — первый раз в жизни. Хисын целовался и раньше. С девчонками, пару раз — так, по-подростковому, неловко, быстро. Но чтобы сердце билось так, чтобы в груди разливалось тепло, чтобы хотелось ещё и ещё — это было впервые. Впервые так. Они расстались в четыре утра. Хисын проводил Сонхуна до двери, и на прощание снова поцеловал. Коротко. Нежно. Обещая. Кажется, теперь поцелуи — его любимое занятие. Потому что эти губы... они как наркотик. Хисын откусил кусок бекона, прожевал и улыбнулся своим мыслам. Он поспал всего три часа. Глаза слипались, тело ныло от усталости. Но он ни о чём не жалел. Ни одной секунды. Он допил кофе, убрал тарелку в раковину, надел теплую куртку. На секунду замер перед зеркалом в прихожей. На шее — подвеска. «Хи». Радость. Он коснулся её пальцами, чувствуя тепло металла. — Ну что, — сказал он своему отражению. — Пойдём. Школа ждала.

🥀🥀🥀

По пути в школу его догнал Минхо. — Привет, сосед! — мальчишка сиял своей обычной солнечной улыбкой, кофейные волосы под шапкой растрепал ветер, карие глаза блестели. Хисын улыбнулся в ответ — легко, искренне. — Привет. — Ты наконец-то выздоровел! — Минхо подстроился под его шаг. — Соскучился по школе? — Нет, — честно ответил Хисын. Минхо вздёрнул бровь. — Серьёзно? Две недели дома, не надоело? — Знаешь, — Хисын посмотрел на него, — я там немного... лишний. Минхо остановился на секунду, потом снова пошёл рядом. — Ты просто очень тихий, — сказал он задумчиво. — Люди не любят тихих. Они думают, что те, кто молчит, либо странные, либо опасные. Хисын усмехнулся. — Ты меня плохо знаешь. Минхо посмотрел на него с интересом. — Может, и плохо. Но я знаю, что ты нормальный. А остальные... — он махнул рукой. — Пусть сами разбираются. Они пошли дальше. Хисын чувствовал — рядом с Минхо легко. Просто. Без подтекста. Хороший парень. В школе было как всегда. Те же взгляды. Тот же шёпот за спиной. Те же ухмылки, когда он проходил мимо. Кто-то толкнул плечом в коридоре, кто-то фыркнул вслед: «Явился, рыжий». Хисыну было абсолютно всё равно. Никто и ничто не могло испортить его настроение сегодня. Потому что внутри, под рёбрами, всё ещё горел тёплый свет — от воспоминаний о прошлой ночи. От поцелуев. От рук на талии. От слов, сказанных шёпотом в темноте. «Моя радость». Он улыбнулся своим мыслям и толкнул дверь класса. И сразу увидел. За их партой — той самой, у окна, — сидел Сону. Светлый свитер, растрёпанные волосы, телефон в руках. Он поднял голову, и его лисьи глаза встретились с глазами Хисына. На секунду в них мелькнуло что-то — тепло, облегчение, вопрос? А потом Сону улыбнулся. Своей обычной, солнечной, дурашливой улыбкой. — О, явился — не запылился! — крикнул он через весь класс. — Две недели прогуливать — это по-нашему! Садись давай, пока учительница не пришла. Хисын фыркнул, пряча улыбку, и плюхнулся на своё место рядом. — Не прогуливал, а болел, — буркнул он. — Ага, — Сону прищурился. — Болел. Конечно. Хисын не думал. Не анализировал. Просто вскочил со стула, шагнул к другу и крепко обнял его. Прямо в классе. Прямо перед всеми. Наплевав на удивлённые взгляды и притихшие голоса. — Я так соскучился, — выдохнул он, зарываясь лицом в светлый свитер Сону. — Прости, что две недели терялся. Прости, что не отвечал нормально. Прости... Сону замер на секунду. А потом обнял в ответ. Так же крепко. Так же отчаянно. — Глупый, — прошептал он ему в макушку. — Я всё понимаю. Ты же мой друг. Хисын почувствовал, как в груди разливается тепло. — Я так испугался тогда, — продолжил он тихо, чтобы слышал только Сону. — Когда увидел Минджэ. И этот ожог... я думал... — Тсс, — Сону погладил его по спине. — Не надо. Всё позади. — Но я даже не спросил, как ты. Ты же тоже там был. Ты же... — Я в порядке, — перебил Сону. — Правда. Со мной всё хорошо. А ты теперь здесь. Это главное. Он чуть отстранился, заглянул в глаза. В его лисьих глазах плескалась такая тёплая, понимающая нежность, что у Хисына защипало в носу. — Только больше не пропадай, ладно? — попросил Сону. — А то я без твоей рыжей башки с ума сойду. Хисын фыркнул, смаргивая предательскую влагу. — Постараюсь. — Вот и договорились. Они разжали объятия, и Хисын снова плюхнулся на своё место. Краем глаза заметил, как несколько одноклассников смотрят на них с удивлением, а кто-то даже с лёгкой завистью. Плевать. У него есть друг. Настоящий. — Кстати, — Сону толкнул его локтём и заговорщически понизил голос. — Ты мне потом расскажешь, почему от тебя снова пахнет моим братом? Или я сам догадаюсь? Хисын покраснел до корней волос. — Заткнись. — Не заткнусь, — довольно улыбнулся Сону. — Я же говорил — вы созданы друг для друга. — Сону! — Ладно-ладно, молчу. Но после уроков — расскажешь всё. Идёт? Хисын вздохнул, пряча улыбку. — Идёт. Прозвенел звонок. Учительница вошла в класс, и начался урок. Но Хисыну было всё равно, о чём она говорила. Он думал о том, что теперь всё будет по-другому. Потому что он больше не один. Потому что рядом — друг, который всё понимает. И потому что дома спит дорогая мама, потому что у него теперь есть любимый человек.