Проект «Адаптация»

      Он искал вирус и антидот, она шла за ним, но по пути, между схватками с бродящими заражёнными и поисками патронов, между ними возникало нечто новое. То, чего Леон не ожидал и к чему не был готов. То, чего Рина не могла себе позволить все двенадцать лет заточения. Связь.

Леон

      Он шёл первым, как и всегда. Дробовик наготове, взгляд сканирует каждый тёмный угол, каждый открытый проём. Слух напряжён до предела — любой шорох может стать последним. Но при этом краем сознания, тем самым, что отвечает за выживание в группе, он постоянно отслеживал её.       Шаги сзади. Тихие, почти неслышные — босые ноги по холодному металлу ступают бесшумно, как у кошки. Дыхание. Неровное, иногда сбивающееся, но она старается дышать тихо. И главное — её присутствие. То самое чувство, когда знаешь, что за спиной кто-то есть. Живой. Свой.       «Свой. Она своя. Почему?»       Леон поймал себя на этой мысли и удивился. Он знал её несколько часов. Несколько часов назад она была за стеклом, замороженная, почти мёртвая. А сейчас он доверял ей спину больше, чем некоторым людям, с которыми учился в академии годами.       «Ада. С ней всё иначе.»       Мысль о женщине в красном платье кольнула где-то под рёбрами. Она спасла его. Она целовала его в поезде. Но она же лгала, скрывала, уходила от ответов. С ней он постоянно чувствовал себя на шаг позади, в позиции догоняющего. А с Риной… с Риной всё было просто. Она не играла. Она не притворялась. Каждая её эмоция — страх, боль, благодарность, даже этот её колючий сарказм — была настоящей, до дрожи, до хруста.       «Может, поэтому? Потому что ей не нужно притворяться? Потому что она слишком изранена, чтобы играть?»       Сзади послышался сдавленный вздох. Леон обернулся.       Рина стояла, вцепившись в стену, и смотрела на труп заражённого, которого он убил минуту назад. Тело лежало в неестественной позе, руки вывернуты, голова размозжена выстрелом. Из-под обломков черепа сочилась тёмная, густая жидкость. Обычное зрелище для этого ада. Но для неё…       Её лицо побледнело ещё больше, если это вообще было возможно. Глаза расширились, в них плескался такой животный ужас, что у Леона сжалось сердце. Она не кричала. Не падала в обморок. Она просто стояла и смотрела, и по её щеке медленно ползла слеза. — Рина, — тихо позвал он, делая шаг к ней. — Смотри на меня. Просто смотри на меня.       Она перевела взгляд на него, и в этих алых глазах было столько боли, что Леону захотелось убить всех тварей в этом комплексе голыми руками. Только чтобы она больше никогда так не смотрела. — Я… я в порядке, — выдохнула она, но голос дрожал. — Просто… это же люди. Были людьми. У них были имена, семьи, может быть дети… а теперь… — она сглотнула, проглатывая подкатывающую тошноту. — Это я должна была стать такой. Если бы их эксперименты пошли иначе. Если бы моя кровь не… — она не договорила, только сильнее вцепилась в стену.       Леон подошёл ближе. Не вплотную, чтобы не напугать, но достаточно, чтобы она чувствовала его присутствие. — Но ты не стала, — сказал он твёрдо. — Ты здесь. Живая. Настоящая. И ты идёшь дальше, хотя у тебя есть тысяча причин лечь и сдаться. Это не «в порядке». Это — подвиг. Поняла?       Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти благодарное. — Ты странный, Леон Кеннеди, — прошептала она. — Говоришь такие вещи… а я не знаю, как на них реагировать. — Никак не реагируй, — усмехнулся он. — Просто прими как факт. А теперь пойдём. Нам ещё булочки с корицей искать.       Она моргнула, не понимая. — Булочки? — Ну да, — Леон кивнул на вывеску над дверью в конце коридора, которую они почти прошли. — «Кафетерий». Должно быть, раньше тут пахло кофе и булочками с корицей. Ужасная еда, наверное, но пахло вкусно.       Рина проследила за его взглядом, и на её лице медленно проступило выражение, которого он ещё не видел. Не сарказм. Не страх. Не боль. Чистое, детское удивление. — Любая еда, которую не вводят через трубку, должна быть божественной, — выдохнула она, и в голосе прозвучала такая тоска, что Леон на секунду забыл, как дышать.       «Боже. Она двенадцать лет не ела нормальной еды. Вообще никакой. Только питательные смеси через трубку.»       Он представил это на секунду — и его передёрнуло. Он сам, голодный, злой, уставший, мечтал о гамбургере. А она мечтала просто о том, чтобы пожевать что-то, что можно назвать «едой». — Значит, когда выберемся, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал бодро, — я отведу тебя в лучшее кафе, какое найду. Закажешь всё, что захочешь. Пирожные, мороженое, пиццу… что там ещё люди едят? — Люди, — повторила Рина, и в её голосе мелькнула знакомая горькая усмешка. — Я теперь, получается, тоже человек? Не «образец»? — Получается, так, — кивнул Леон. — И человека нужно кормить. Пошли. Проверим, что там в этом кафетерии. Может, завалялась хоть одна уцелевшая булка.       Они двинулись дальше, и Леон заметил, что Рина идёт чуть ровнее, чуть увереннее. Разговор отвлёк её от ужаса, дал другую точку фокуса. Он запомнил это — когда ей страшно, нужно говорить. О простом. О бытовом. О еде, о погоде, о чём угодно, только чтобы вытащить её из того чёрного омута, куда она проваливалась при виде смерти.

Рина

      Боль не уходила. Она была всегда — как фоновый шум, как гул вентиляции, как запах смерти. Только иногда становилась тише, а иногда — громче, почти невыносимо.       Сейчас, после того как она увидела тела тех двоих… тех, кто ещё недавно были людьми… боль пульсировала в висках, отдавалась в каждой клетке. Кровь кипела, требуя выжечь заразу, уничтожить, очистить. Но Рина сжимала зубы и шла дальше.       «Не смей жаловаться. Не смей останавливаться.»       Леон шёл впереди, готовый в любой момент вскинуть оружие. Он был её щитом. Её защитой. Её якорем в этом шторме.       «Почему? Почему он это делает? Я для него — никто. Чужой человек. Странный «образец» с алыми глазами и проклятой кровью. А он… он разговаривает со мной. О булочках. О кафе. О будущем, которого у меня, возможно, никогда не будет.»       Она смотрела на его спину и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. То самое чувство, которое она испытала, когда он обнял её в коридоре. Чувство, которому она не знала названия, но которое хотелось продлить. Сохранить. Спрятать глубоко внутри, чтобы никто не отнял.       «Шерри говорила о принцах. О рыцарях, которые спасают принцесс. Я думала, это сказки. Выдумки для маленьких девочек. Но он… он настоящий. Он здесь. И он не боится меня.»       Она споткнулась о какой-то кабель и чуть не упала, но Леон, будто почувствовав, обернулся и подхватил её за локоть. — Осторожно, — сказал он тихо. — Тут везде провода. Не хватало ещё, чтобы ты расшиблась. — Я… спасибо, — выдохнула Рина, чувствуя, как его пальцы сжимают её руку. Тёплые. Живые. Надёжные.       Он кивнул и отпустил, но она всё ещё чувствовала это прикосновение на коже. Как зарубку на память. Как обещание. «Он не бросит. Я не знаю, откуда эта уверенность, но она есть. Он не бросит.»       Они вошли в кафетерий. Там было пусто — только перевёрнутые столы, разбитые тарелки и труп в углу, который Леон быстро добил выстрелом в голову. Рина зажмурилась на секунду, но удержалась — не упала, не закричала. Только прижала руку к груди, где сердце колотилось, как бешеное. — Чисто, — сказал Леон, оглядевшись. — Посмотрим, что тут есть.       Он прошёл к стойке, заглянул за неё и через секунду издал торжествующий звук. — Смотри!       Он вернулся с двумя упаковками крекеров и бутылкой воды. Протянул их Рине. — Еда. Настоящая. Не через трубку.       Рина смотрела на упаковку в своих руках и не могла поверить. Простые крекеры. Дешёвые, наверное, невкусные. Но для неё это было чудом. Она медленно, почти благоговейно разорвала упаковку, достала один квадратик и поднесла к губам.       Первый укус. Хруст. Солёный вкус. Крошки на языке. Она жевала и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Глупые, неконтролируемые слёзы счастья. — Это… это невероятно, — прошептала она, глотая и тут же отправляя в рот следующий крекер. — Я забыла. Я совсем забыла, каково это — жевать.       Леон смотрел на неё и улыбался. Устало, но тепло. — Ешь медленнее, — посоветовал он. — А то живот заболит. Организм не привык.       Рина кивнула, но остановиться не могла. Она съела почти всю пачку, запивая водой, и только потом перевела дух. — Спасибо, — сказала она, глядя на него. — Ты даже не представляешь, как много это значит. — Представляю, — ответил Леон тихо. — Моя мама говорила: еда — это любовь. Когда кормишь кого-то, ты говоришь: «Ты важен. Ты нужен. Живи». — Он пожал плечами. — Я не умею готовить, но крекеры найти смог.       Рина смотрела на него и чувствовала, как внутри тает последний лёд.       «Ты важен. Ты нужен. Живи.»       Никто никогда не говорил ей таких слов. — Леон, — начала она, но не договорила — снаружи послышался шум. Шаги. Много шагов. И рычание.       Он мгновенно вскинул дробовик, встал между ней и дверью. — За мной, — коротко бросил он. — И тихо.       Рина прижалась к стене, чувствуя, как кровь снова начинает кипеть. Заражённые. Много. Близко.       Но теперь рядом был он. И это делало страх почти терпимым.       Они двинулись дальше, оставляя позади кафетерий, крекеры и маленький островок нормальности в этом океане ужаса. Впереди ждала новая тьма.       Они шли, и с каждым коридором, с каждой новой комнатой между ними вырастало что-то хрупкое, но удивительно прочное. То, что позже Рина назовёт про себя «нитью», а Леон просто будет считать «нормальностью» — единственным, что удерживало их обоих на грани безумия. — Знаешь, — сказал Леон, останавливаясь перед очередной развилкой и сверяясь с картой на стене, — если бы меня спросили месяц назад, где я проведу свой первый рабочий день, я бы ни за что не угадал. — И где же ты планировал его провести? — Рина стояла чуть позади, прислонившись к стене, чтобы дать отдых дрожащим ногам. — Ну, не знаю. В участке. Заполнять бумажки. Пить кофе из автомата. Может, поймать какого-нибудь воришку, который спёр чипсы из круглосуточного магазина, — Леон усмехнулся. — Максимум — разнять пьяную драку в баре. Знаешь, скучная, обычная полицейская романтика. — Звучит как рай, — тихо сказала Рина.       Он обернулся, посмотрел на неё. Она не шутила. В её алых глазах была такая тоска по этой «скучной обычной жизни», что он и сам загрустил. — А ты? — спросил он, чтобы отвлечь и её, и себя. — О чём мечтала? Ну, до всего этого?       Рина отвела взгляд, уставилась в стену. Молчала долго, так долго, что Леон уже решил — не ответит. — Я мечтала, чтобы однажды дверь капсулы открылась, — наконец сказала она. — И я вышла. Просто вышла. И почувствовала под ногами не металл, а… ну, не знаю. Траву. Песок. Асфальт. Что угодно. — Она сглотнула. — А ещё я мечтала, что кто-нибудь обнимет меня. Просто так. Не для процедуры. Не чтобы удержать во время укола. Просто… обнимет.       Леон молчал. Слова застряли где-то в горле. — Ну, — наконец выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал легко, — с травой и песком пока напряжёнка, но асфальт у нас прямо за дверми этого комплекса. А насчёт объятий… — Он развёл руками. — Я, конечно, не чемпион по обнимашкам, но если что — обращайся.       Рина посмотрела на него, и в уголках её губ дрогнуло что-то похожее на улыбку. — Заметано, мистер полицейский.       Они двинулись дальше. Леон первым, она — за ним, стараясь не отставать. Тишину нарушал только шелест их шагов да далёкие, приглушённые стоны где-то в вентиляции. — А твоя причёска, — вдруг сказала Рина, когда они проходили мимо очередной лаборатории с разбитыми пробирками, — она всегда такая… креативная?       Леон нахмурился, попытался пригладить волосы, но понял, что они торчат во все стороны, пропитанные потом, пылью и кровью. — Это называется «стиль боевого хаоса», — важно заявил он. — Очень модно в этом сезоне. Все зомби тащатся. — Тащатся? — переспросила Рина, не понимая сленга. — Ну, им нравится. Привлекает внимание. Смотри, какой я яркий, ешь меня скорее.       Рина моргнула, переваривая информацию, а потом выдала: — То есть ты специально делаешь так, чтобы тебя съели? Это… не очень хорошая стратегия выживания, Леон.       Он расхохотался. Коротко, удивлённо, но искренне. Этот смех эхом разнёсся по пустому коридору, и Рина вздрогнула — от неожиданности. — Ты серьёзно? — спросил он, отсмеявшись. — Ты правда подумала, что я хочу, чтобы меня съели? — Ну… ты сам сказал… — Это шутка, Рина. Юмор. Такие мелочи, чтобы не сойти с ума в аду.       Она задумалась. — А, — сказала она наконец. — Шутка. Понятно. У меня в капсуле было не очень весело, так что я немного не в теме.       Леон перестал улыбаться. — Прости, — тихо сказал он. — Я иногда забываю… ну, что ты… что всего этого не было. — Ничего, — ответила Рина, и в её голосе не было обиды. — Мне нравится, когда ты шутишь. Даже если я не понимаю. Это… нормально. По-человечески.       Они прошли ещё несколько метров в тишине. Потом Рина снова заговорила: — А твои волосы всё равно похожи на гнездо. Очень несчастной птицы. — Какой именно? — уточнил Леон, принимая правила игры. — Не знаю. Курицы, наверное. Которая потеряла всех цыплят и теперь в депрессии. — Ого. Ты жестока. — Я реалистична. — А твои шутки про интерьер? — парировал Леон. — «О, снова стальные стены и трубы. Какое разнообразие. Прямо как дома». Это вообще высший пилотаж сарказма.       Рина хмыкнула — коротко, но довольно. — Училась у лучших. У себя.       Он снова улыбнулся. Этот странный диалог, эта дурацкая перепалка были единственным островком нормальности в мире, сошедшем с ума. Здесь, среди трупов и заразы, они разговаривали о причёсках и птицах. И это спасало.       Спасало его от мыслей об Аде, о вирусе, о том, что, возможно, они все здесь умрут.       Спасало её от боли, от кипящей крови, от страха перед собой. — Знаешь, что мне ещё нравится? — спросил Леон, когда они подошли к очередной двери с табличкой «Лаборатория генетических исследований. Доступ ограничен». — Что? — Твои босые ноги. Ты как настоящий ниндзя. Ни звука. Я иногда оборачиваюсь проверить, не потерялась ли ты, а ты прямо за мной. Пугаешь до чёртиков. — Я специально, — серьёзно ответила Рина. — Если ты будешь постоянно бояться, адреналин поможет быстрее бегать.       Леон обернулся и посмотрел на неё с уважением. — Ты только что придумала теорию выживания? — Я много чего придумывала в капсуле, — пожала она плечами. — Чтобы не сойти с ума. Например, считала, сколько раз за день скажут слово «образец». Рекорд — двести сорок три. — Ничего себе у тебя было развлечение. — Ага. Я ещё составляла список вещей, которые сделаю, когда выйду. Пункт первый: найти сестру. Пункт второй: съесть пиццу. — Она запнулась. — Пункт третий: увидеть небо.       Леон молча кивнул. — Мы всё это сделаем, — сказал он твёрдо. — Все три пункта. Обещаю.       Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнула. — Верю.       Это слово упало в тишину и проросло чем-то тёплым. Верю. Она сказала это так просто, так естественно, будто доверять ему было самым обычным делом в мире.       А может, для неё это и есть подвиг? Поверить кому-то после всего, что сделали с ней те, кто должен был любить. Он открыл дверь и шагнул внутрь лаборатории. Рина вошла следом, и они продолжили осматривать помещение в поисках боеприпасов и полезной информации. — О, смотри, — Леон указал на стеллаж с какими-то коробками. — Патроны. Нам везёт. — Или не везёт, — тихо ответила Рина, и в её голосе вдруг появилась тревога. — Леон…       Он обернулся. Она стояла, замерев, с расширенными глазами, прижав руку к груди. — Что? Что случилось? — Я…— прошептала она. — Поздно. Они… они везде. Вокруг нас. Мы в центре.       Леон замер, прислушиваясь. И тут он услышал это. Шарканье. Множество шагов. С разных сторон. Из коридора, из которого они пришли. Из вентиляции. Из-за двери впереди. — Сколько? — спросил он тихо, вскидывая дробовик. — Много, — голос Рины дрожал. — Очень много. Леон, я отвлеклась. Я разговаривала с тобой и перестала слушать. Я… я подвела тебя. — Замолчи, — резко оборвал он, но без злости. — Ты не подвела. Мы вместе. И вместе будем выбираться. Поняла?       Она кивнула, но в глазах плескался ужас. Не перед смертью. Перед тем, что она не справилась. Не помогла. Стала обузой. — Слушай меня, — Леон подошёл к ней, схватил за плечи, заставил смотреть в глаза. — Ты не обуза. Ты — причина, по которой мы ещё живы. А сейчас мы просто попали в засаду. Такое бывает. Главное — не паниковать. Доверяй мне. Как я доверяю тебе. Идёт?       Рина смотрела на него, и постепенно ужас в её глазах сменялся чем-то другим. Решимостью. — Идёт, — выдохнула она. — Что будем делать?       Леон быстро огляделся. Лаборатория была небольшой, с одним входом и одной дверью вглубь комплекса. Окон нет. Ловушка. — Есть задний ход? — спросил он.       Рина закрыла глаза, прислушиваясь к себе. Кровь кипела, кричала, указывала направления. Она морщилась, но держалась. — Там, — она указала на дверь в противоположном конце. — Там их меньше. Но они есть. Прорваться можно.       Леон кивнул, перезарядил дробовик, проверил пистолет. — Тогда прорвёмся. Держись за мной. И как только станет слишком много — кричи. Я прикрою. — Я не умею кричать, — прошептала Рина. — Научишься, — усмехнулся он. — Пошли.       Они рванули к двери. Леон распахнул её ногой и сразу открыл огонь. Первые твари попадали, сметённые дробью. Но из темноты уже лезли новые — с серыми лицами, тянущимися руками, голодными глазами.       Рина шла за ним, чувствуя, как кровь закипает до предела. Боль была невыносимой, но она терпела. Потому что впереди был он. Её щит. Её рыцарь.              И она не имела права подвести его снова. Но их было слишком много.       Леон стрелял, перезаряжал, стрелял снова. Дробовик грохотал в замкнутом пространстве, отдача била в плечо, но твари всё лезли и лезли. Из каждого проёма, из каждой тёмной ниши выползали новые — с вывернутыми конечностями, с пустыми глазами, с открытыми в беззвучном крике ртами. — Назад! — крикнул Леон, пятясь и прикрывая Рину. — Назад, в лабораторию!       Он развернулся, чтобы подтолкнуть её, и замер.       Сзади, из коридора, откуда они пришли, тоже выползали твари. Медленно, неумолимо, перекрывая путь к отступлению.       Они были в кольце. — Чёрт, — выдохнул Леон, прижимаясь спиной к её спине. — Чёрт, чёрт, чёрт…       Рина чувствовала, как дрожит его тело. Не от страха — от перенапряжения. Он сделал всё, что мог. Он был щитом. Но щит не может защищать со всех сторон сразу.       «Мы умрём. Сейчас. Здесь.»       Мысль пришла холодная и ясная. И вслед за ней — другая, жгучая, отчаянная: «Я не хочу. Я только что вышла. Я только начала жить. Я не нашла Шерри. Я не обняла её. Я не увидела неба. Я не…»       Она посмотрела на Леона. На его профиль, освещённый тусклым светом аварийных ламп. На то, как он сжимает челюсть, готовясь дорого продать свою жизнь. На его руки, сжимающие дробовик так крепко, что побелели костяшки.       «Он умрёт здесь. Из-за меня. Потому что я слишком слабая. Потому что я не могу помочь. Потому что я — бесполезная обуза, которую он тащит на себе.» — Я не обуза, — прошептала она одними губами.       И в этот момент что-то в ней перевернулось.       Страх — тот самый, что сидел в ней двенадцать лет, что сжимал внутренности при каждом шорохе, что заставлял молчать и терпеть, — вдруг отступил. Не исчез, но ушёл на задний план, уступив место чему-то другому. Чему-то, что было сильнее.       «Я не для того выжила, чтобы сдохнуть здесь, в этой вонючей дыре. Я не для того терпела их иглы, их скальпели, их презрение, чтобы меня сожрали эти твари. И он… он не для того меня спас.»       Рина закрыла глаза. И нырнула внутрь. Это было похоже на падение в ледяную воду. Мир исчез — пропали крики, выстрелы, запах смерти. Осталась только она и то, что пульсировало за пределами её тела.       «Вирус. Он везде. В них. В воздухе. В стенах.»       Она чувствовала каждую заражённую тварь как отдельную нить. Тонкую, вибрирующую, отвратительно чужеродную. Они тянулись к ней, переплетались, создавали единую паутину заразы, раскинутую по всему комплексу.       «Слишком много. Их слишком много.»       Но среди этого хаоса она искала другое. Не нити — узел. Точку, где все они сходятся. Общую слабость. Общий корень.       «Где вы связаны? Где ваша боль?»       И она нашла. Это было похоже на вспышку. Ослепительную, оглушающую, но не глазами — всем существом. Она увидела — нет, почувствовала — ту самую точку. Там, глубоко внутри каждого из них, пульсировал сгусток вируса. Живой, активный, но… уязвимый.       «Я могу. Я должна.»       Рина открыла глаза. Твари приближались. Леон уже стрелял в упор, отбрасывая тела ногами, но их становилось только больше. Он оглянулся на неё, и в его глазах мелькнуло отчаяние. — Рина, беги! Я прикрою! — крикнул он, но она не двинулась с места.       Она смотрела на приближающихся монстров, и впервые в жизни не чувствовала страха. Только холодную, концентрированную злость.       «Двенадцать лет. Двенадцать лет боли. Двенадцать лет унижений. Двенадцать лет я была для них «образцом», «материалом», «неудачным экспериментом». А теперь они хотят забрать у меня единственное, что у меня есть? Его? Мою жизнь?»       Она глубоко вдохнула, собирая всю волю в кулак.       И закричала.       Это не было похоже на обычный крик. Не было в нём визга или истерики. Это был звериный, низкий, вибрирующий звук, от которого, казалось, задрожали сами стены. Крик, рождённый не лёгкими — кровью. Каждой её клеткой. Каждой каплей той самой проклятой, мутировавшей крови, что текла в её жилах. — СТОЯТЬ! НЕ ДВИГАТЬСЯ!       Ближайшие твари дёрнулись. Не остановились — именно дёрнулись, будто их ударило электрическим током. Несколько мгновений замешательства — коротких, но бесценных.       Леон замер, не веря своим глазам. Твари, которые лезли на него, вдруг застыли на месте, как вкопанные. Их головы дёргались, из глоток вырывались хрипы, но они не двигались. Не могли. — Рина… — выдохнул он.       Но она не слышала. Она вся была там, внутри, держась за ту самую нить, что связывала всех этих тварей. Это было невыносимо — чувствовать их всех сразу. Их голод. Их пустоту. Их смерть. — НЕ СМЕТЬ! — закричала она снова, и в голосе её звенели слёзы. — НЕ ТРОГАТЬ ЕГО!       И они замерли. Все до единого.       Дюжина тварей в коридоре — застыли, как статуи. Их глаза, пустые и мутные, смотрели сквозь неё, руки тянулись, но не двигались. Полная, абсолютная неподвижность.       Рина стояла, тяжело дыша, чувствуя, как силы покидают её. В глазах темнело, в ушах звенело, кровь кипела так, что казалось, ещё секунда — и она выплеснется наружу. Но она держалась. Смотрела на Леона, который смотрел на неё с таким выражением, будто видел чудо. — Бежим, — выдохнула она, протягивая ему руку. — Сейчас. Пока я держу.       Леон моргнул, вышел из ступора и рванул к ней. Схватил за руку — крепко, надёжно, как в тот раз, когда вытаскивал из лифта. И они побежали.       Сквозь застывших тварей. Мимо их тянущихся, но неподвижных рук. По коридору, который ещё секунду назад был смертельной ловушкой, а теперь стал дорогой к спасению.       Рина бежала и чувствовала, как нити рвутся одна за другой. Твари оживали, но медленно, слишком медленно, чтобы догнать. Она держала их ровно столько, сколько нужно. Ровно столько, чтобы они успели. — Сюда! — крикнул Леон, сворачивая в какой-то проход.       Она рванула за ним, не глядя, не думая, просто доверяя. И когда дверь за ними захлопнулась, когда они оказались в небольшой, пустой комнате, когда Леон навалился на дверь спиной, задвигая засов, — только тогда она позволила себе выдохнуть. И упасть.       Ноги подкосились, и она рухнула на колени, тяжело дыша, дрожа всем телом. Перед глазами плыло, в ушах звенело, кровь всё ещё кипела, но уже тише, спокойнее. — Рина! — Леон мгновенно оказался рядом, присел, заглянул в лицо. — Ты как? Что с тобой? Это было… это было невероятно! Ты… ты их остановила! — Я… я сделала это, — прошептала она, глядя на него сквозь пелену слёз. — Я смогла. Я не бесполезна. Я… — Бесполезна? — перебил он, и в голосе его звучало такое искреннее возмущение, что она на секунду забыла о боли. — Ты только что спасла нам жизнь! Своей силой! Ты… ты герой, Рина. Поняла? Герой! Маленький коп!       Она смотрела на него и не могла поверить. Герой? Она? Та, кого всю жизнь называли «неудачным экспериментом»? — Я просто… не хотела, чтобы ты умер, — тихо сказала она. — Ты первый, кто… кто отнёсся ко мне как к человеку. Я не могла позволить им забрать тебя.       Леон смотрел на неё долго, очень долго. А потом улыбнулся. Устало, но так тепло, что у неё защемило сердце. — Ну всё, — сказал он, поднимаясь и протягивая ей руку. — Теперь мы точно квиты. Ты спасла меня, я спас тебя. И кажется, мы на месте.       Рина взялась за его руку и с трудом поднялась. Только сейчас она огляделась.       Комната оказалась небольшим кабинетом. Стол, стулья, стеллажи с документами. А в центре, на отдельном постаменте, под стеклянным колпаком, стоял небольшой металлический контейнер с биологической маркировкой опасности. — Это оно? — спросила она хрипло.       Леон подошёл ближе, всмотрелся в надписи. — G-вирус, — прочитал он. — И… — он перевёл взгляд на соседний столик, где в таком же контейнере лежали ампулы с голубоватой жидкостью. — Антидот. Мы нашли.       Рина смотрела на эти маленькие пузырьки, вместившие в себя столько боли и смерти, и чувствовала странное опустошение. Ради этого они шли. Ради этого Леон рисковал жизнью. Ради этого она только что впервые использовала свою силу не для защиты, а для атаки. — Что теперь? — спросила она тихо.       Леон взял контейнер с антидотом, спрятал в сумку, потом забрал и вирус. Посмотрел на неё. — Теперь мы выбираемся. Находим твою сестру. И убираемся из этого ада к чёртовой матери.       Она кивнула. Впереди была дорога назад. Но теперь они шли по ней вместе. И это было главное.