Проект «Адаптация»

      Клэр Редфилд никогда не умела быть тихой.       Это ей говорили все — учителя, соседи, дальние родственники, которые иногда появлялись в их доме и так же быстро исчезали. «Боевая девчонка», — качали головой они. «С огоньком», — вздыхали учителя. «Копия отца», — шептала мать, и в этом шепоте слышалась такая тоска, что маленькая Клэр, даже не понимая до конца значения слов, чувствовала: это важно. Это больно. Это навсегда.       Отец умер, когда ей было восемь.       Она плохо помнила его лицо — только руки. Большие, тёплые, с мозолями на ладонях. Он работал в автомастерской, вечно пах машинным маслом и почему-то мятой. Любил сажать её на колени и крутить байки про байкеров, про море возможностей, про свободу, которая ждёт за поворотом. — Вырастешь, доча, — говорил он, щекоча её жёсткой щетиной, — купишь себе железного коня и поедешь туда, где горы касаются неба. И никто тебе не указ. — А ты поедешь со мной? — спрашивала Клэр, зажмуриваясь от счастья. — Обязательно, — смеялся он.       Он не поехал. Сердце остановилось внезапно — прямо в гараже, под днищем старого Форда, который он чинил для соседа. Клэр помнила день похорон как в тумане: чёрные одежды, мамины слёзы, и Крис — старший брат, которому тогда было четырнадцать, — стоящий рядом с каменным лицом и сжатыми кулаками.       Она не плакала. Не могла. Только смотрела на гроб и ждала, что отец сейчас откинет крышку, вскочит и скажет: «Шутка!» Но он не вскочил.       После смерти отца мать будто потухла. Слишком сильной была их любовь.       Лиана Редфилд — так звали её — была тихой, незаметной женщиной, которая всю жизнь прожила в тени мужа. Когда мужа не стало, она не нашла в себе сил зажечь собственный свет. Работала в супермаркете кассиршей, приходила домой уставшая, садилась на кухне и смотрела в одну точку. На Клэр и Криса у неё не оставалось ни сил, ни времени, ни любви.       Не то чтобы она была злой. Нет. Она просто была пустой.       Клэр училась выживать сама. Готовить, убирать, делать уроки, отбиваться от мальчишек во дворе, которые дразнили её «рыжей» и «бешеной». Крис был рядом, но у него была своя жизнь — тренировки, друзья, первые драки. Он учил её главному: никого не бояться и всегда бить первой, если чувствуешь опасность. — Ты Редфилд, — говорил он, взъерошивая ей волосы. — А Редфилды не сдаются. Поняла?       Она кивала и запоминала.       Мать умерла, когда Клэр было тринадцать. Рак. Быстро, почти мгновенно — не успели привыкнуть к мысли, что она больна. Клэр стояла у гроба и снова не плакала. Только сжимала кулаки и думала: «Почему все, кого я люблю, уходят?»       После похорон Крис, которому уже исполнилось восемнадцать, собрал её вещи, посадил в машину и сказал: — Теперь мы только вдвоём. Но мы справимся.       Он сдержал обещание.       Подростковый возраст Клэр был адской смесью характера, внешности и гормонов.       Она была красивой — и ненавидела это. Рыжие волосы, которые вечно вились непослушными локонами, зелёные глаза, в которых горел бешеный огонь, веснушки, которые она пыталась вывести лимонным соком, но они возвращались снова и снова. Мальчишки глазели, девчонки завидовали, учителя вздыхали.       Клэр плевала на всех.       В пятнадцать она купила свой первый мотоцикл — старый, раздолбанный Харлей, который собирала по частям с помощью Криса. Он ругался, но помогал. Потому что понимал: байк — это не просто транспорт. Это память об отце. Это свобода. Это её способ дышать, когда всё вокруг давит.       В шестнадцать она впервые влюбилась.       Звали его Дэнни, играл на гитаре в местной рок-группе, носил косуху и улыбался так, что у Клэр подкашивались колени. Длилось это три месяца. Потом она застала его в компании другой девчонки и разбила гитару об его голову. — Ты психованная! — орал Дэнни, держась за разбитый нос. — Я Редфилд! — орала Клэр в ответ. — А Редфилды не прощают предательства!       Про предательство она знала всё. Отец предал её, умерев. Мать предала, не найдя сил бороться. Теперь вот Дэнни. Клэр решила: хватит. Больше никаких мальчиков. Только байк, только учёба, только брат.       Крис к тому времени уже поступил в полицейскую академию и пропадал там сутками. Но всегда находил время позвонить, проверить, сделать лишний круг, чтобы убедиться, что с сестрой всё в порядке. Он стал ей отцом, матерью, братом и лучшим другом в одном лице. — Ты справишься, — говорил он. — Ты сильная. Ты Редфилд.       И она справлялась.       В семнадцать Клэр угнала мотоцикл. Старый Ямаха, брошенный у забегаловки, с ключом в замке зажигания. Она просто не могла проехать мимо. Села, завела, и — ветер в лицо, адреналин в крови, счастье до неба.       Полиция поймала её через два часа. Крис приехал в участок, забрал её, молча довёз до дома и только тогда сказал: — Если ты хотела мотоцикл, надо было просто попросить. — У тебя денег нет, — буркнула Клэр. — Найду, — ответил он. — Но чтобы больше никаких угонов. Я серьёзно.       Он сдержал слово. Через месяц у неё был свой мотоцикл — подержанный, но честно купленный. Она рыдала от счастья, обнимая брата, и клялась, что больше никогда не доставит ему проблем.       Проблем она доставляла ещё много. Но это уже другая история.       В восемнадцать Клэр поступила в колледж.       Не потому что хотела учиться, а потому что Крис сказал: «Без образования ты никто». Она выбрала искусство — любила рисовать, любила фотографировать, любила смотреть на мир через видоискатель. Получалось неплохо. Даже очень.       Но внутри всё время горел огонь. Тот самый, что гнал её на мотоцикле в ночь, что заставлял ввязываться в драки, что не давал сидеть на месте. Клэр не знала, как его назвать — то ли память об отце, то ли злость на мир, то ли просто жажда жизни.       Она знала одно: когда она мчит по шоссе, и ветер свистит в ушах, и горы вдалеке касаются неба, она чувствует себя по-настоящему свободной.       Именно тогда она поняла, что отец был прав. Свобода — это единственное, за что стоит бороться.       А потом Крис исчез.       Пропал на задании, не вышел на связь, растворился где-то в Раккун-Сити, в какой-то глуши, и даже письмо не отправить. Клэр звонила, писала, искала — бесполезно. А потом пришло письмо.       Короткое, сухое, официальное: «Ваш брат, офицер Крис Редфилд, на задании. Дальнейшая информация засекречена».       Она не плакала. Не могла. Только сжала кулаки и сказала вслух, глядя в потолок пустой квартиры: — Я найду тебя, брат. Что бы ни случилось. Я Редфилд. А Редфилды не сдаются.       Через месяц она села на мотоцикл и поехала. В участок, где служил Крис. В город, откуда он ушёл на задание. Туда, где, по слухам, творилось что-то странное. Что-то, связанное с «Амбреллой». Именно так она оказалась в Раккун-Сити.

***

      29 сентября 1998 года.       Клэр смотрела, как Леон исчезает в клубах дыма по ту сторону огненной стены, и чувствовала, как внутри всё сжимается от страха. Не за себя. За него.       «Дурак. Настоящий дурак. Обещал же встретиться в участке. Доживи только.»       Она развернулась и побежала. Вдоль улицы, через дворы, перепрыгивая через завалы и обломки. Где-то сзади всё ещё слышался рёв того мутанта — или другого? Клэр не оглядывалась. Только вперёд. Только к цели.       Раккун-Сити горел.       Это было не просто пожарище — это был ад, выпущенный на свободу. Из каждого окна, из каждой подворотни доносились крики, стоны, хрипы. Клэр видела людей, которые бежали, падали, вставали и бежали снова — но уже не как люди. Их глаза стекленели, лица серели, руки тянулись к живым с неутолимым голодом.       Она стреляла. Бежала. Стреляла снова.       В голове билась только одна мысль: «Крис, где ты? Ты обещал быть рядом. Ты обещал, что мы справимся. Не смей умирать, слышишь?»       Здание полицейского управления Раккун-Сити встретило её тишиной.       Клэр ворвалась в холл, тяжело дыша, сжимая пистолет в дрожащей руке. Вокруг были только трупы, разбитые стёкла, перевёрнутая мебель и лужи крови на мраморном полу. — Леон? — крикнула она на всякий случай. — Есть кто живой?       Ответом был только далёкий, протяжный стон откуда-то из коридоров.       Клэр двинулась вглубь. Комната за комнатой, этаж за этажом. Она искала хоть что-то — брата, выход, смысл во всём этом безумии.       И вдруг услышала. Тоненький, едва слышный плач. Детский. Где-то совсем рядом. Клэр рванула на звук, забыв про осторожность. В подсобке, за грудой ящиков, скорчившись в углу, сидела девочка.       Лет десяти-одиннадцати, с каштановыми волосами, заплетёнными в пучок, в мятой, грязной одежде. Она подняла голову, и Клэр увидела глаза — огромные, карие, полные такого ужаса, что у самой Клэр сжалось сердце. — Ты… ты живая? — прошептала девочка. — Не… не такая? — Живая, — Клэр опустилась на корточки, протягивая руку. — Настоящая. Не бойся. Я не причиню тебе вреда.       Девочка смотрела на неё долго, изучающе. Потом вдруг вскочила и бросилась к ней, вцепившись в куртку мёртвой хваткой. — Я Шерри, — выдохнула она. — Шерри Биркин. Пожалуйста, не оставляйте меня одну. Они… они везде. И папа… папа стал… стал другим. — Тише, тише, — Клэр обняла её, чувствуя, как маленькое тельце дрожит. — Я никуда не уйду. Обещаю.       Она усадила Шерри на ящик, присела рядом, пытаясь успокоить и себя, и девочку. — Расскажи мне, — попросила она мягко. — Что случилось? Где твои родители?       Шерри шмыгнула носом и начала рассказывать. Путано, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Про маму, которая работала в лаборатории. Про папу, который всегда был занят. Про то, что они делали что-то важное, секретное. А потом папа вколол себе что-то и превратился в… в это. — А ещё, — вдруг оживилась Шерри, вытирая слёзы, — у меня есть сестра. Старшая. Катерина. Но я зову её Рина. Она живёт… внизу. В стеклянном домике. Мама и папа делали с ней опыты.       Клэр замерла. — Опыты? Какие опыты? — Не знаю, — Шерри покачала головой. — Я мало понимаю. Но она… она хорошая. Самая хорошая. Она всегда слушала меня через решётку. Я рассказывала ей сказки, а она говорила, что это глупости, но я знала — она слушает. — Девочка улыбнулась сквозь слёзы. — Я обещала, что однажды мы обнимемся. Я обещала, что тогда куплю ей мороженое. А она еще такая невероятная — белая, как снег! А глаза...       Клэр слушала и чувствовала, как в груди разрастается странное, щемящее тепло. Сестра. Стеклянный домик. Опыты. Девочка, которую держали в заточении и ставили над ней эксперименты. Это вызывало злость и отвращение.       «Амбрелла». Что же вы наделали? — Мы найдём её, — твёрдо сказала Клэр. — Обязательно найдём. И ты ее обнимешь.       Дальше события понеслись с бешеной скоростью.       Шеф полиции Айронс, который поначалу казался спасением — живой человек, представитель власти, — в считанные секунды превратился в чудовище похуже заражённых. Клэр видела, как его взгляд скользнул по Шерри с какой-то больной, нездоровой жадностью. Как он улыбнулся — криво, плотоядно — и сказал: «Девочка побудет у меня. А ты иди, ищи выход».       Она не успела ничего сделать. Айронс увёл Шерри, захлопнув перед носом Клэр тяжёлую металлическую дверь. — НЕТ! — закричала Клэр, колотя по двери кулаками. — Открой! Открой, урод!       Но дверь не поддавалась. А за спиной уже слышались знакомые, леденящие душу стоны.       Клэр пришлось прорываться. Сквозь полчища зомби, сквозь тёмные коридоры, сквозь собственный страх, который метался в груди бешеной птицей. Она бежала, стреляла, снова бежала, в голове билась только одна мысль: «Шерри. Шерри. Только не опоздать. Только не опоздать».       Она не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Вечность? Наконец, очередная дверь поддалась, и Клэр влетела в помещение, которое, судя по всему, было служебным коридором перед камерами.       Айронс лежал у стены. Мёртвый. Растерзанный. Рядом с ним никого. Клэр не стала разбираться. Она рванула к камере, дёрнула дверь.       Заперто. — Шерри! — закричала она, заглядывая сквозь мутное стекло. — Шерри, ты там?!       Тишина. А потом — тоненький, дрожащий голосок: — Клэр? Клэр, это ты? — Я! Я здесь! Сейчас… сейчас я тебя вытащу!       Она выстрелила в замок. Раз, другой. Металл хрустнул, дверь распахнулась.       Шерри сидела на холодном полу камеры, обхватив колени руками, и мелко дрожала. Вся сжалась в комок, будто пыталась стать невидимой, маленькой, незаметной для этого страшного мира. Её лицо было мокрым от слёз, каштановые волосы растрепались, спутались, на щеке темнел синяк — то ли упала, то ли ударилась.       Увидев Клэр, Шерри вскочила. На секунду замерла, будто не веря своим глазам, а потом бросилась к ней со всех ног.       Маленькое тельце врезалось в Клэр, обхватило её руками, повисло на шее. Шерри зарылась лицом в её куртку — ту самую, красную, которая, кажется, уже стала талисманом этой ночи, — и затряслась в беззвучных рыданиях. — Тише, тише, маленькая, — Клэр прижала её к себе, гладя по спине, чувствуя, как бьётся маленькое сердец где-то рядом с её собственным. — Я здесь. Я пришла. Я никому тебя не отдам. — Я думала… — всхлипывала Шерри, не в силах говорить связно. — Я думала, ты не найдёшь… думала, он… он… — Тш-ш-ш. Не думай ни о чём. Я здесь. Я рядом. И я тебя не брошу. Никогда. Слышишь? Никогда.       Шерри кивнула, уткнувшись носом в её плечо. Её пальцы вцепились в куртку мёртвой хваткой, будто боялись, что Клэр исчезнет, растворится, как сон.       Клэр стояла посреди тёмной камеры, прижимая к себе дрожащую девочку, и чувствовала, как внутри разрастается что-то огромное и тёплое. То, что было сильнее страха. Сильнее усталости. Сильнее всего этого ада.       Она моя. Теперь моя. Я её не отдам. — Пойдём, — сказала она тихо, когда Шерри немного успокоилась. — Нам нужно уходить. Здесь опасно. — А ты… ты не оставишь меня? — Шерри подняла на неё глаза, огромные, карие, полные такой отчаянной надежды, что у Клэр защемило сердце. — Ни за что, — твёрдо ответила она. — Мы теперь вместе. Поняла?       Шерри кивнула и снова прижалась к ней.       Клэр взяла её за руку — маленькую, холодную, дрожащую — и повела к выходу. Прочь из камеры, прочь из подвала, прочь из этого кошмара. Девочка шла, вцепившись в её руку, и с каждым шагом дышала всё тяжелее. Клэр сначала думала — усталость, стресс. Но когда они остановились перевести дух, она заглянула в лицо Шерри и похолодела.       Бледная. Слишком бледная. Губы посинели, на лбу выступила испарина, а в глазах — тот самый мутный, стеклянный блеск, который она уже видела сегодня сотни раз. — Нет, — выдохнула Клэр, хватая девочку за плечи. — Шерри, посмотри на меня! Ты меня слышишь? — Слышу… — голос был слабым, далёким. — Просто… устала… очень… — Ты не устала, — Клэр заставила себя говорить спокойно, хотя внутри всё кричало. — Ты… ты просто замерзла. Да. Замерзла. Смотри, что у меня есть.       Она скинула с плеч свою красную косуху — ту самую, в которой проехала полстраны, в которой врезалась в заражённых, в которой чуть не сгорела в аварии. Куртку, пропахшую дымом, кровью и дорогой. Куртку, которая была с ней столько лет, что стала почти частью тела. — Надевай, — сказала Клэр, накидывая её на плечи Шерри. Рукава были слишком длинными, плечи слишком широкими, но девочка сразу же зарылась в тёплую ткань, будто искала в ней спасение. — Это твоя… — прошептала Шерри. — Она же тебе нужна… — Мне нужна ты, — отрезала Клэр, застёгивая молнию. — А куртка… она счастливая. Правда. Я в ней столько раз выживала, что сбилась со счёта. Теперь она принесёт удачу тебе. — Удачу… — эхом отозвалась Шерри, и на её губах мелькнуло подобие улыбки. — Ага. — Клэр поправила воротник, заправила выбившуюся прядь волос девочке за ухо. — Слышишь? Ты теперь под защитой. Самая крутая куртка во всём Раккун-Сити. Ни одна зараза к тебе не подступится.       Шерри слабо рассмеялась — и этот звук, такой детский, такой живой среди всего этого ужаса, чуть не разорвал Клэр сердце. — А ты? — спросила девочка. — Ты без неё не замёрзнешь? — Я Редфилд, — Клэр усмехнулась, хотя зубы уже выбивали дробь. — А Редфилды не мёрзнут. Пошли. Нам нужно найти антидот. И твою сестру. — Ты правда думаешь, что она жива? — в голосе Шерри звучала такая отчаянная надежда, что Клэр не могла ответить иначе. — Уверена. Такая сестра, как у тебя, не могла просто взять и умереть. Она ждёт тебя. А мы найдём её. Вместе.       Шерри кивнула, сжала её руку — и они пошли дальше. Маленькая фигурка в огромной красной куртке, которая болталась на ней, как на вешалке, но грела — не столько теплом ткани, сколько теплом чужой заботы.       Клэр смотрела на неё и думала: «Крис, ты бы гордился мной. Я стала той, кого ты во мне воспитывал. Я защищаю. Я не сдаюсь. Я Редфилд.»       А куртка действительно оказалась счастливой. Они ведь выжили.

***

      В ушах зазвучали обрывки разговоров, которые она слышала из записей в лабораториях, пока искала лекарство для Шерри. Антидот. Где-то внизу, в лабораторном комплексе «Нест», есть антидот. И вирус. И, может быть, Рина. — Я вытащу тебя, — прошептала Клэр, поднимая девочку на руки. — Я обещаю.       Она спустилась в подземный комплекс «Амбреллы» — в самое сердце тьмы, туда, где создавался этот кошмар. Коридоры, лаборатории, пробирки с мутантами, записи экспериментов, от которых кровь стыла в жилах. Она узнала правду об Уильяме Биркине, о G-вирусе, о том, что «Амбрелла» сознательно уничтожила целый город ради своих целей.       Но главное — она узнала о Рине. Катерина Биркин. Образец «Гемма». Девочка, которую двенадцать лет держали в капсуле и ставили над ней опыты. Девочка, которая выжила, не сломалась и сохранила способность любить.       «Где ты, Рина? Шерри так ждёт тебя.»       И вдруг, когда она с Шерри на руках убегала от мутанта, она услышала голос «Шерри!». Она обернулась.       Леон. Живой, настоящий, хоть и весь в грязи и крови. А рядом с ним — девушка. Белая, как снег. С длинными, прямыми волосами, падающими на плечи. С алыми глазами, которые светились в полумраке собственным, нечеловеческим светом. На ней была мужская куртка, слишком большая, болтающаяся на худых плечах.       Дальше было как в тумане. Она нашла подсобку. Рина истекала кровью, сдерживая монстра, который когда-то был её отцом. Леон выстрелил из гранатомёта. Они вбежали в укрытие. Клэр вколола антидот.       И Шерри выжила.       А потом Рина сидела на полу, прижимая сестру к себе, и плакала. Тихо, беззвучно, впервые за двенадцать лет эта девушка позволила себе слабость. Слёзы катились по бледным щекам, падали на белые волосы Шерри, впитывались в грязную ткань куртки, но Рина даже не пыталась их вытереть. Она просто сидела и плакала — выплакивая всё то, что копилось годами в стеклянном гробу.       Клэр смотрела на них и чувствовала, как внутри тает последний лёд.       «Боже», — думала она, глядя на эту странную, хрупкую девушку с алыми глазами. — «Сколько же в ней боли. Сколько силы. И сколько любви.»       Шерри, зарывшаяся лицом в плечо сестры, выглядела такой маленькой, такой беззащитной. Но Клэр знала уже — эта девочка была крепче многих взрослых. Она пережила такое, что и не каждому солдату под силу.       А Рина… Рина была её спасением. Тем светом, к которому Шерри тянулась все эти годы. — Она ждала тебя, — тихо сказала Клэр, нарушая молчание. — Всё это время. В подвале, в камере, когда Айронс её запер… она звала тебя. Не маму. Не папу. Только тебя.       Рина подняла на неё заплаканные глаза, и в них было столько благодарности, что у Клэр перехватило дыхание. — Ты привела её ко мне, — прошептала Рина. — Ты спасла её. Я… я никогда не смогу отплатить. — Не надо платить, — Клэр покачала головой и улыбнулась — устало, но тепло. — Она теперь и моя тоже, понимаешь? Я за неё… я бы тоже убивала. И умерла бы, если пришлось.       Она помолчала, глядя на сестёр, и вдруг добавила тихо: — У меня есть брат. Крис. Он старше, сильнее, всегда меня защищал. Когда родители умерли, он стал мне и отцом, и матерью, и всем на свете. Я знаю, что такое, когда есть тот, кто прикроет спину. Тот, кто всегда рядом.       Рина слушала, не перебивая. — А теперь я не знаю, где он. Жив ли. Дышит ли. И это… это хуже любого монстра. — Голос Клэр дрогнул, но она справилась. — Но глядя на вас… я понимаю, что он бы хотел, чтобы я была здесь. Чтобы я защищала тех, кто нуждается. Потому что это правильно. — Ты найдёшь его, — тихо сказала Рина. — Такие, как он, не умирают просто так. Я чувствую. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты его сестра. А сестры чувствуют.       Клэр улыбнулась сквозь слёзы. — Знаешь, когда мы выберемся… я хочу, чтобы вы с Шерри были рядом. Чтобы она росла, зная, что у неё есть две сестры. Рина и Клэр. И чтобы Крис тоже был. И Леон. Мы все были вместе. — Звучит как сказка, — прошептала Рина. — Сказки иногда сбываются, — ответила Клэр. — Шерри мне всё уши прожужжала, пока мы бежали, что сказки — это важно. Что они дают надежду. Так что пусть будет сказка. Наша собственная.       Рина посмотрела на неё долгим взглядом, и в алых глазах мелькнуло что-то тёплое. — Спасибо, — сказала она просто. — За всё. — Не за что, — Клэр пожала плечами. — Мы же теперь сёстры. А сёстры не благодарят. Они просто есть.       Каждая думала о своём. Клэр — о Крисе, о том, где он и как его найти. Рина — о будущем, которого у неё никогда не было, и о том, что теперь оно появилось. — Отдыхай, — тихо сказала Клэр, когда Рина начала клевать носом. — Я постерегу.       Рина кивнула и, прижимая к себе сестру, закрыла глаза. Клэр смотрела на них и чувствовала, как в груди разрастается что-то огромное и тёплое. То, что было сильнее страха. Сильнее усталости. Сильнее всего этого ада.       Семья. Настоящая. Её.       «Крис», — подумала она, глядя в потолок. — «Ты бы гордился мной. Я стала той, кого ты во мне воспитывал. Я защищаю. Я не сдаюсь. Я Редфилд. И я найду тебя. Обязательно. А пока у меня есть они — две девочки, которые стали моими сёстрами.»       Она улыбнулась своим мыслям и положила руку на пистолет, готовясь к новой схватке.       А потом Аннет Биркин вошла в их убежище, чтобы умереть.       Клэр стояла в стороне, глядя, как сёстры прощаются с матерью. Не прощают — прощаются. Это было больно. Это было правильно. Это было по-человечески.       Леон сразу обнял сестер. Клэр подошла к ним и молча обняла всех троих.       Четверо. Четыре израненных, потерянных, но не сломленных человека. Семья, которую они выбрали сами.       Клэр закрыла глаза и позволила себе просто быть. Быть здесь. Быть с ними. Быть живой.       «Крис, я найду тебя. Обещаю. Но сначала я должна вытащить их. Они теперь тоже моя семья.»       Она не знала, что ждёт впереди. Знала только одно: она Редфилд. А Редфилды не сдаются. Никогда.