Проект «Адаптация»

      Рину разбудил Леон.       Она почувствовала его руки — осторожные, тёплые, касающиеся плеча. Голос — тихий, чуть хриплый со сна: — Вставай. Тихо. Идём.       Она не понимала, не успела проснуться, но доверие было сильнее вопросов. Рина поднялась, позволила укутать себя в плед, взяла его за руку и пошла.       Куда — неважно. С ним — куда угодно.       И только когда тёплая ладонь Леона сжала её пальцы, когда утренняя прохлада коснулась лица, Рина вдруг поймала себя на мысли: почему?       Почему она идёт за ним? Почему не боится? Почему встала и позволила вести себя неизвестно куда, даже не спросив?       Она не знала ответа. И это было странно. Пугающе. И в то же время — правильно.       Всю свою жизнь, все двенадцать лет в капсуле, она никому не доверяла. Кроме Шерри. Только сестра, её тихий шёпот сквозь вентиляционную решётку, была тем единственным, кому Рина открывала душу. Родители? Они были палачами в белых халатах. Учёные? Холодными наблюдателями. Охранники? Частью системы.       Никто не протягивал ей руку просто так. Никто не укрывал курткой. Никто не говорил: «Я вытащу тебя».       А он — сказал. И сделал.       Леон появился в её жизни внезапно, как взрыв, как тот самый рикошет, разбивший стекло капсулы. Он нёс её на руках, прикрывал спиной, стрелял в монстров, не думая о себе. Он смотрел на неё — и не видел «образца», «эксперимента», «монстра». Он видел человека. Её.       И этого оказалось достаточно.       Рина не задавалась вопросом «почему». Не анализировала, не искала подвоха. Просто чувствовала — кожей, сердцем, каждой клеткой своего измученного тела — что этому человеку можно верить. Что он не бросит. Не предаст. Не сделает больно.       Это было страшно. Потому что она никогда раньше не позволяла себе такую роскошь — доверять. Потому что если он однажды уйдёт, если ошибётся, если окажется таким же, как все... она не переживёт.       Но сейчас, чувствуя его руку в своей, Рина понимала: это не страх. Это надежда. Та самая, которую она прятала от себя двенадцать лет.       И Клэр... Рыжая, дерзкая, смешливая Клэр, которая с порога заявила, что они теперь сёстры. Которая мыла её в душе, не морщась от вида шрамов. Которая говорила о брате с такой болью и любовью, что Рине хотелось обнять её и никогда не отпускать.       Почему они? Почему именно эти люди ворвались в её жизнь и заполнили пустоту, которая зияла внутри?       И Мари, и Николо... Эти старики с добрыми глазами, которые приютили их, не спрашивая, накормили, обогрели, назвали своими. Рина не понимала такой доброты. К ней её никто никогда не проявлял. Но, глядя, как Мари хлопочет на кухне, как Николо хитро щурится, попыхивая трубкой, она чувствовала — это тоже можно принять. Можно позволить себе быть слабой. Позволить себе быть той, о ком заботятся.       Леон вывел её на крыльцо. Остановил, развернул спиной к себе и прижал сзади, укутывая в плед и свои объятия вместе. — Смотри, — шепнул он ей в ухо.       Она подняла голову.       Небо на востоке начинало светлеть. Медленно, неохотно, будто пробуждаясь ото сна. А потом из-за горизонта показался краешек солнца — робкий, золотистый, живой.       Первый луч коснулся травы на участке, пробежал по ней, подбираясь всё ближе. Коснулся крыльца. Дошёл до них.       И ударил Рине прямо в лицо.       Она зажмурилась. Но даже сквозь закрытые веки чувствовала это — тепло. Настоящее, живое, долгожданное. Солнце. То самое, о котором она мечтала двенадцать лет.       Слеза скатилась по щеке. Одна. Тихая. Счастливая.       Леон ничего не сказал. Просто прижал её крепче, уткнулся носом в макушку, дыша в такт с ней. Ему не нужно было слов. Он просто был рядом. Дарил ей этот момент — самый важный в её жизни. — Ри-и-ина! — визг разорвал утреннюю тишину.       Шерри вылетела из дома пулей, растрёпанная, в пижаме, счастливая. И с разбегу врезалась в них двоих, обхватывая обеих руками. — Вы тут! А я проснулась, а вас нет! А тут солнце! Смотрите, солнце!       Она прыгала вокруг них, ловя лучи ладошками, смеясь, и этот смех был таким чистым, таким настоящим, что Рина рассмеялась следом. А за ней — Леон.       Они стояли втроём на крыльце, обнявшись, и смеялись. Потому что могли. Потому что были живы. Потому что начинался новый день.       Завтрак у Мари был событием.       Огромная сковорода яичницы с беконом, горы тостов с домашним вареньем, свежее молоко от коз, которыми так гордился Николо. Шерри уплетала за обе щёки, перемазалась вареньем и счастливо щурилась.       Мари сидела во главе стола, подперев щеку рукой, и смотрела на них с такой теплотой, что, казалось, сама светилась. — Отъедайтесь, — ворчала она, подкладывая всем добавки. — Вон какие худые. Особенно ты, — она ткнула ложкой в Рину. — Кожа да кости. — Я нормальная, — улыбнулась Рина. — Телосложение такое.       Все посмеялись, утро было просто замечательным.       Завтрак давно закончился. Шерри убежала с Николо во двор — кормить коз и собирать яйца в курятнике. Леон с Клэр пошли чинить сарай, и их голоса доносились с улицы вместе со стуком молотка.       Мари осталась на кухне одна. Она убирала со стола, мыла тарелки, напевала что-то тихое, старое, итальянское. В доме пахло травами, чистотой и уютом.       Рина вошла неслышно. Босиком, в мягкой одежде, закутанная в плед, который ей дала Мари. Она села на лавку у стены, поджала под себя ноги и долго молчала, глядя, как ловко двигаются руки старушки.       Мари обернулась, улыбнулась и продолжила мыть. — Я знаю, что они придут, — вдруг тихо сказала Рина.       Руки Мари на мгновение замерли, но она не обернулась. — Кто, cara? — Люди из правительства. Из «Амбреллы». Из тех, кому я нужна. — Рина говорила ровно, спокойно, но в голосе чувствовалась сталь. — Я не знаю, когда. Может, завтра. Может, через неделю. Может, через год. Но они придут.       Мари выключила воду, вытерла руки о фартук и села рядом. Взяла Рину за руку. — Ты боишься?       Рина покачала головой. — Нет. Не боюсь. Но я хочу быть готовой. К чему — сама не знаю.       Она достала из кармана штанов небольшую флешку. Металлическую, с гравировкой «Проект „Адаптация“ — резервная копия». Сжала её в ладони, чувствуя, как холод металла отдаётся в пальцах. — Это отец отдал, — прошептала она. — Перед смертью. Сказал, что это… спасение. Я не знаю, что там. Но Клэр вернула мне её вчера. Я хочу посмотреть.       Мари посмотрела на флешку, потом на Рину. — У нас есть старый компьютер в кабинете Николо. Дед на нём в шахматы играет. Должен работать.       Они поднялись на второй этаж, в маленькую комнатку, заставленную книгами и бумагами. Компьютер стоял в углу — допотопный, с большим монитором и шумным вентилятором. Но он включился. Загрузился.       Рина вставила флешку.       Экран мигнул, и перед ними открылась папка с файлами. Десятки, сотни файлов. Текстовые документы, таблицы, схемы, фотографии. Рина узнавала их — отчёты о ней, о её анализах, о реакциях на вирусы. Всё, что «Амбрелла» собирала двенадцать лет. — Здесь вся моя жизнь, — выдохнула она.       Мари села рядом, и они начали просматривать. Медленно, вчитываясь, вглядываясь. Рина видела то, чего раньше не знала. Свои показатели, свои мутации, свой потенциал. Огромный, страшный, нераскрытый. Какие то документы, в силу старости компьютера, не открывались, что в них было оставалось загадкой. — Ты даже не представляешь, на что способна, — тихо сказала Мари, глядя на графики. — Ты не просто оружие, Рина. Это… — Я не хочу этого, — покачала головой Рина. — Я хочу быть просто человеком.       Она откинулась на спинку стула, глядя на мелькающие строки цифр и терминов, половину из которых даже не понимала. Всё это было о ней. О её теле. О её крови. О том, что сделали с ней родители. — Мари, — позвала она тихо. — А как вы… как ты попала в «Амбреллу»?       Старушка вздохнула, поправила рукав своей кофты. В глазах её мелькнула тень — далёкая, старая боль. — Я была молодой, глупой и полной идеалов, — усмехнулась она. — Закончила биофак с отличием. Мечтала изобрести лекарство от рака. Спасать людей. А тут — «Амбрелла». Гигант. Компания, которая обещала изменить мир.       Рина слушала, затаив дыхание. — Меня взяли сразу. Лаборатория в Испании, потом в США. Я работала с вирусами, с вакцинами, с генетикой. Думала, что делаю великое дело. — Мари покачала головой. — А потом начались закрытые проекты. Документы с грифами. Разговоры, которые обрывались, стоило мне войти. — И ты поняла? — Поняла, — кивнула Мари. — Что они не спасать хотят. Они хотят властвовать. Контролировать. Вирус — это не ошибка, Рина. Это инструмент. Они создавали его, чтобы потом продавать вакцины. Чтобы держать мир за горло.       Рина сглотнула. — А ты? Что ты сделала? — Ушла, — просто сказала Мари. — Собрала вещи и ушла. Они не стали меня удерживать — слишком мелкая я была, не при делах. Но следили. Все эти годы — следили. Поэтому мы с Николо и поселились здесь, в глуши. Чтобы подальше, чтобы не мешать, чтобы тихо дожить свой век.       Она повернулась к Рине, взяла её за руку. — А теперь я здесь с тобой, cara. И знаешь что? Я не жалею. Ни о чём.       Рина хотела ответить, но взгляд упал на экран.       Среди десятков открытых файлов был один — видео. Без названия. Без даты. Просто иконка с плёнкой. — Что это? — прошептала Рина, чувствуя, как внутри всё холодеет.       Мари проследила за её взглядом. — Не знаю, — тихо ответила она. — Но если хочешь — можем открыть.       Рина долго молчала. Смотрела на эту иконку, и сердце колотилось где-то в горле. Какое-то странное предчувствие. — Открой, — выдохнула она наконец.       Экран мигнул, и появилось лицо. Уильям Биркин. Её отец. Живой, настоящий, не чудовище. Уставший, с покрасневшими глазами, в помятом лабораторном халате. Он сидел за столом, заваленным бумагами, и смотрел прямо в камеру. — Катерина, — начал он, и голос его дрогнул. — Если ты это смотришь, значит, меня уже нет. И значит, ты жива.       Рина прижала руку ко рту. — Я не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь. Я сам себя не прощаю. — Он провёл рукой по лицу, и Рина увидела — он плачет. Слёзы текли по его щекам, и он даже не пытался их скрыть. — Ты была самым дорогим, что у меня было. Ты и Шерри. Но я… я ослеп. Я думал, что наука важнее. Что открытия важнее. Что мы с матерью делаем великое дело, которое спасёт миллионы. А мы просто… мы просто убивали тебя.       Он замолчал, собираясь с силами. — Каждый раз, когда я входил в твою капсулу, я видел твои глаза. Они смотрели на меня с такой надеждой, с такой любовью… а я отводил взгляд. Я не мог вынести этого. Но продолжал. Потому что боялся признать, что мы ошиблись. Что мы чудовища. Я давно собирал эту флешку в тайне от всех. Там не только информация о тебе, там все, что я смог найти об «Амбрелле». Они придут, я знаю. И надеюсь, я успею тебя вытащить.       Рина сидела, не дыша. Слёзы текли по её лицу, но она не замечала. — Я люблю тебя, дочка, — голос отца сорвался. — Всегда любил. Но моя любовь оказалась слишком слабой, чтобы победить мою гордыню. Я надеюсь, что однажды ты сможешь простить меня. Но даже если нет… просто знай: ты была лучшим, что случилось в моей жизни. Ты и Шерри. Вы — моё единственное настоящее достижение. А всё остальное… пыль.       Экран погас.       Рина сидела неподвижно. А потом медленно сползла со стула на пол, прижимая руку к груди, туда, где, кажется, разрывалось сердце. — Отец… — выдохнула она одними губами. — Папа…       Мари опустилась рядом, обняла её, прижала к себе. Она не знала, что говорить. Просто гладила по голове, по спине, шептала что-то успокаивающее по-итальянски.       Рина плакала. Громко, навзрыд, не сдерживаясь. Не от боли, не от страха. От потери. От любви. От того, что отец всё-таки любил её. Любил, но не смог победить своё безумие. — Он просил прощения, — всхлипывала она. — Он плакал. Он… он правда любил меня? — Конечно, любил, — шептала Мари. — Конечно, cara. Отцы всегда любят. Даже когда ошибаются. Даже когда теряют себя. — Я не знаю, что делать с этим, — выдохнула Рина. — Я ненавидела его столько лет. А теперь… теперь я не знаю, что чувствовать. Я не смогу его простить. Не хочу... — Ты чувствуешь то, что чувствуешь, — просто сказала Мари. — И это правильно. Нет правильных чувств. Есть только ты и твоя боль. И мы рядом. Мы поможем тебе с ней справиться.       Рина прижалась к ней, уткнулась лицом в плечо, пахнущее хлебом и домом. И плакала. Долго, пока слёзы не кончились. А Мари всё гладила её по голове и ждала.       Наконец всхлипы стихли. Рина отстранилась, вытерла лицо ладонями, шмыгнула носом. Глаза её покраснели, но в них появилось что-то новое. Какая-то тихая, усталая ясность. — Прости, — прошептала она. — Я не должна была... при тебе... — Глупая, — Мари мягко убрала прядь волос с её лица. — О чём ты говоришь? Для того и нужны те, с кем можно быть собой.       Рина посмотрела на неё с такой благодарностью, что у старушки защемило сердце. — Мари... я не знаю, что мне теперь делать с этим. Со всем этим. — А ты не делай ничего, — просто ответила Мари, усмехнувшись. — Не сегодня. — Но там столько всего... — Рина кивнула на экран. — Я должна понять, должна узнать... — Должна, — согласилась Мари. — И узнаешь. Но не сегодня, cara. Посмотри на себя — если ты сейчас продолжишь, ты просто сломаешься. А кому это нужно?       Рина молчала, кусая губы. — Сделаем так, — Мари взяла её за руки. — Сегодня ты выдохнешь. Просто выдохнешь и не будешь думать ни о чём. Пойдёшь вниз, к своим. Посидишь с Леоном, посмеёшься с Клэр, обнимешь Шерри. Поживёшь один день — просто как человек. А завтра, — она сжала её ладони, — завтра мы сядем вдвоём и разберём всё. Я помогу тебе. Я объясню, что смогу. Мы вместе во всём разберёмся. Обещаю.       Рина смотрела на неё долгим взглядом. В этих старых, мудрых глазах было столько тепла, что ей захотелось снова расплакаться. Но она сдержалась. — Вы правда мне поможете? — Правда, — улыбнулась Мари. — Я от тебя теперь не отстану, cara. Ты уж прости, но выходит, что я теперь твоя бабушка. А бабушки имеют привычку лезть не в свои дела и помогать, даже когда не просят.       Рина не выдержала — улыбнулась. Сквозь слёзы, устало, но искренне. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что, — Мари встала, потянула её за собой. — Идём вниз. Там, кажется, пирог поспел. А пирог, знаешь ли, лучшее лекарство от всех печалей.       День пролетел незаметно.       Они помогали по хозяйству — носили воду, кормили кур, пололи грядки. И это было странное, непривычное, но такое тёплое занятие. Рина впервые в жизни держала в руках ведро с водой. Тяжёлое, холодное, но настоящее. Она тащила его к грядкам, расплёскивая половину, и Мари только посмеивалась из окна: — Лейку бы тебе, дочка! Но ничего, мышцы натренируешь!       Рина улыбалась в ответ и продолжала таскать. Потому что это было... нормально. Обычно. По-человечески. Она отбросила мысли о флешке и сотни документах, которые она в себе таила. Сейчас хотелось просто быть.       Кур она кормила с опаской — эти пёстрые создания с любопытством клевали прямо из рук, и Рина каждый раз вздрагивала, когда клюв касался ладони. Но Шерри, уже освоившаяся, командовала: — Не бойся, они добрые! Вот, смотри, эту зовут Пеструшка, а эту — Хохлатка. Они не клюются, если не злить.       Рина слушала, кивала и потихоньку привыкала.       Леон с Шерри построили целую крепость из сена. Это было грандиозное сооружение с башнями, стенами и даже подобием ворот. Шерри командовала процессом, размахивая руками, как заправский архитектор. — Нет, нет, это сюда! А это — наверх! Леон, ты что, не понимаешь? Это же главная башня!       Леон покорно перетаскивал тюки, изображая послушного рабочего. — Виноват, ваше высочество. Сейчас исправим.       Когда крепость была готова, начался штурм. Леон изображал злого дракона, Шерри — отважную принцессу-воительницу. Они носились вокруг сенного замка с воплями, хохотали, падали в сено и вставали, облепленные соломой. — Рина, спасай! — крикнула Шерри, когда дракон настиг её у самых ворот.       Рина замешкалась на секунду, а потом, подхватив пучок сена вместо меча, бросилась на помощь. Вдвоем они повалили дракона наземь, и Леон сдался, подняв руки. — Сдаюсь! Принцессы победили! — Ура! — заорала Шерри, плюхаясь сверху.       Рина смеялась — громко, свободно, запрокинув голову. И в этот момент поймала взгляд Леона. Короткий, но тёплый.       Внутри что-то перевернулось. И, кажется, она начала понимать, что именно.       Клэр тем временем чинила забор. Ловко орудуя молотком, она забивала гвозди с такой сноровкой, будто делала это всю жизнь. Доска к доске, щепка к щепке — и вот уже дыра в ограде исчезает. — Клэр, ты откуда так умеешь? — спросила Рина, подходя ближе. — Крис научил, — ответила та, не отрываясь от дела. — У нас вечно всё ломалось, а денег на мастера не было. Так что я с детства с молотком дружу. — Научишь?       Клэр подняла голову, улыбнулась. — Конечно. Бери молоток, покажу.       И Рина училась. Забивать гвозди, ровно держать доску, не бить по пальцам. Получалось криво, но Клэр терпеливо поправляла.       Николо сидел в тени старого дуба, попыхивал трубкой и довольно щурился. Он смотрел на эту возню — на трёх девчонок и парня, которые носились по двору, смеялись, падали в сено, чинили забор, — и в глазах его стояло что-то тёплое, почти слезливое. — Хорошо, — пробормотал он по-итальянски. — Bene. Очень хорошо.       Солнце уже перевалило за полдень, когда Николо крякнул и указал на гору дров у сарая. — Дровишки кончаются, — сказал он, хитро поглядывая на Леона. — А зима, она не спросит. Молодой человек, как у вас с физической подготовкой?       Леон усмехнулся, поднимаясь с лавочки. — Справлюсь, Nonno. Покажете, где топор?       Николо только рукой махнул в сторону сарая. Леон скрылся внутри на минуту, а вышел уже с топором в руке и с голым торсом.       Рина, сидевшая на крыльце с кружкой чая, чуть не поперхнулась. — Жарко, — коротко пояснил Леон, заметив её взгляд, и направился к чурбакам.       «Жарко», — эхом отозвалось в голове у Рины. Ей вдруг тоже стало жарко. Очень.       Он взял первый чурбак, поставил на колоду, размахнулся — и топор вошёл в дерево с глухим, сочным звуком. Мышцы на спине перекатывались под гладкой кожей, плечи играли, каждое движение было точным, сильным, завораживающим.       Рина смотрела и не могла отвести взгляд.       Чурбак раскалывался с характерным треском. Леон отбрасывал поленья в сторону, брал следующий. Ритмично, мощно, красиво. Солнце играло на его коже, капельки пота стекали по позвоночнику, и это было… это было нечто.       Она даже не заметила, как отставила кружку и подалась вперёд, опираясь локтями о колени. — Нравится? — раздалось над ухом.       Рина вздрогнула. Рядом стояла Клэр, сложив руки на груди и ухмыляясь во все свои тридцать два зуба. — Что? Я… я просто… — Рина попыталась собраться, но щёки уже предательски горели. — «Просто», ага, — Клэр хмыкнула и плюхнулась рядом. — Я тоже люблю «просто» пялиться на голых красивых парней. Особенно когда они дрова колют. Это же классика. — Клэр! — возмутилась Рина шёпотом. — Что «Клэр»? Я правду говорю. Ты бы видела своё лицо. Это надо было фотографировать.       Рина закрыла лицо руками. — Я такая… глупая? — Ты кажется немного влюблённая, — поправила Клэр, толкая её плечом. — Это другое. Глупость лечится, а симпатия… ну, с ней надо просто жить.       Они помолчали, глядя на Леона. Он как раз разделал очередной чурбак и выпрямился, проведя рукой по лбу, стирая пот. Грудь вздымалась от учащённого дыхания, пресс перекатывался кубиками, и Рина снова поймала себя на том, что не дышит. — Слушай, — Клэр понизила голос до заговорщицкого шёпота. — А у вас уже было что-то?       Рина замерла. Потом медленно перевела на неё взгляд. — Что? — Ну, — Клэр многозначительно повела бровью, — вчера было? — Нет, — твёрдо сказала Рина, глядя прямо перед собой. — Я тебе не скажу. — Ри-и-ина! — заныла Клэр. — Я же умру от любопытства! — Умирай, — фыркнула Рина. — Я нема как рыба. — Ты жестокая. — Я справедливая.       Клэр закатила глаза, но улыбалась. — Ладно, шпионка недобитая. Но хоть намекни — он нормальный?       Рина покосилась на Леона. Тот как раз размахнулся, и топор с хрустом вошёл в очередной чурбак. Мышцы на спине вздулись, играя под кожей. — Нормальный? — переспросила Рина, сглатывая. — Клэр, посмотри на него и сама ответь на свой дурацкий вопрос. — Я не про фигуру, дурочка, — засмеялась та. — Ладно, проехали. Вижу по глазам, что всё хорошо. — Хорошо, — тихо подтвердила Рина. — Очень хорошо.       Она снова уставилась на Леона. Он почувствовал её взгляд, обернулся и улыбнулся — той самой тёплой, чуть смущённой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Эй, рыцарь! — крикнула Клэр. — Там ещё полно дров! Не расслабляйся! — Спасибо за поддержку! — крикнул он в ответ и снова взялся за топор.       Клэр толкнула Рину локтем. — Любуйся, пока есть возможность. А я пойду вздремну, а то ты навеваешь скуку!       Рина засмеялась — легко, свободно, впервые не стесняясь своего счастья. — Ты невыносима. — Знаю. Но в этом же и прелесть!       Рина посмотрела на неё тёплым взглядом. — За это ты мне и нравишься, — просто сказала она.       Клэр моргнула, пряча внезапную влажность в глазах. — Ладно, хватит нежностей. Давай лучше смотри, как наш рыцарь дрова колет. Зрелище, я тебе скажу, завораживающее.       И Рина смотрела. И думала о том, что будет вечером. Только почему то стыда больше не было.       А ещё весь день были касания.       Они случались постоянно — и каждый раз у Рины перехватывало дыхание.       Когда Леон проходил мимо с ведром, их плечи соприкасались — и он замирал на секунду дольше, чем нужно.       Когда она передавала ему инструмент, его пальцы накрывали её ладонь, и это прикосновение длилось ровно на мгновение больше положенного.       Когда он поправлял выбившуюся прядь её волос, заправляя за ухо, — это было так естественно, так интимно, что Рина забывала, о чём говорила секунду назад. — Соломинка у тебя тут, — объяснял он каждый раз.       А она кивала, чувствуя, как место, которого он коснулся, горит огнём.       В этих «случайностях» не было ничего случайного.       К вечеру все выдохлись и устроились во дворе. Леон катал Шерри на спине — девочка визжала от восторга, требуя ещё и ещё. Клэр с Риной сидели на лавочке, пили травяной чай, заваренный Мари, и смотрели на эту идиллию. — Красиво, — тихо сказала Рина. — Ага, — отозвалась Клэр. — Прямо как в кино.       Повисла пауза. А потом Рина вдруг наклонилась к Клэр и спросила шёпотом: — У тебя были парни?       Клэр поперхнулась чаем. — Ничего себе вопросики, — хмыкнула она, вытираясь. — Ну… был один. Говнюк. Потом так, чисто чтобы справиться иногда с либидо.       Рина нахмурилась. — Как это?       Клэр посмотрела на неё, поняла, что вопрос абсолютно серьёзный, и вздохнула. — Ну, иногда люди занимаются сексом без чувств. Просто чтобы удовлетворить свои… хотелки. Физические потребности.       Рина задумалась. Перевела взгляд на Леона, который как раз подкидывал Шерри в воздух. — А Леон… он тоже так может?       Клэр расхохоталась — громко, искренне, от души. Шерри обернулась, помахала им, и Клэр помахала в ответ, продолжая смеяться. — Вот же дурочка ты, Рина, — выдохнула она сквозь смех. — Нет, не может. Не с тобой. Ты что, не видишь, как он на тебя смотрит? Это не «хотелки», это… это большее, понимаешь? Да ты и сама это знаешь.       Рина показала ей язык и улыбнулась. — Я пока плохо понимаю, — призналась она тихо. — В плане отношений мужчин и женщин. — Пфф, — Клэр махнула рукой. — Ну я тоже когда-то не умела. Научилась. Опыт не приходит сразу, знаешь ли. А с ним — тем более не бойся. Он же Леон.       Рина молчала, обдумывая. — Слушай, — Клэр вдруг заговорщицки понизила голос и пододвинулась ближе. — Хочешь совет? — Какой? — Подразни его. — Что? — Ну, понимаешь… — Клэр зашептала, хитро поглядывая на Леона, который увлечённо играл с Шерри. — Мужчинам это нравится. Когда их чуть-чуть дразнят. Не всерьёз, а так, игриво. Проведи рукой там, где не ожидают. Посмотри долгим взглядом. Обними, но не отпускай сразу. Он с ума сойдёт. В хорошем смысле. Говорю, как профессионал!       Рина слушала, раскрыв глаза. Хотела уже ответить,но Клэр увлеченно продолжила: — Учись, пока я жива. Например, когда он смеётся, проведи пальцем по его руке. Или смотри на него так, будто он самый вкусный пирожок на свете. Он растает. Поверь моему опыту. — А у тебя большой опыт? — саркастично спросила Рина.       Клэр фыркнула. Легонько стукнув девушку кулаком по голове. — Достаточный, чтобы давать советы. Но, — она погрозила пальцем, — не вздумай перебарщивать. Ты ему и так нравишься. Просто дай ему понять, что он тебе — тоже.       Рина засмеялась, но внутри зарождалось что-то новое. Игривое. Смелое. — Спасибо, — шепнула она, — за дурацкие советы по соблазнению. — Обращайся, — Клэр подмигнула.       Вечер опустился на дом быстро. Мари зажгла лампы, Николо устроился с газетой в кресле, Шерри еле держала глаза открытыми, но сопротивлялась сну из последних сил. — Спать, — скомандовала Рина, подхватывая сестру на руки. — Завтра новый день. — А ты? — Шерри обвила её шею ручонками. — Сказку хочу! — Конечно, — пообещала Рина. — Выбирай жанр.       Она уложила Шерри в их комнате в летнем домике, укрыла пледом, поцеловала в лоб. Девочка уснула мгновенно — утомлённая впечатлениями, счастливая, в безопасности, так и не дослушав сказку от сестры.       Рина сидела рядом, гладя её по голове, и думала об отце и матери. Она не сможет их простить, но и зла держать не может. Она чувствовала смятение. Захотелось поговорить с Леоном. Рина встала, поправила майку, одёрнула штаны. Посмотрела на спящую сестру. Выдохнула.       И пошла. К нему. Она не ожидала, что из закрытой двери услышит тихие выдохи.       Рина замерла в коридоре, прислушиваясь. Звуки были странными — ритмичными, сдавленными, совсем не похожими на те, что она слышала раньше. Интерес пересилил стыд. Слабоумие и отвага — как говорила Клэр? — толкнули её вперёд.       Она приоткрыла дверь. Тихо. Бесшумно.       И замерла.       Леон был на полу. В одних спортивных штанах, мокрый от пота, с раскрасневшейся кожей. Он отжимался — быстро, мощно, с какой-то звериной грацией. Мышцы на спине перекатывались под гладкой кожей, плечи двигались в идеальном ритме, каждое движение было точным и сильным. Раз-два-три-четыре...       Рина смотрела, не в силах отвести взгляд. Это завораживало. Она никогда не видела, чтобы человек так двигался. В капсуле были только статичные позы, медленные, выверенные движения учёных. А тут — сила, мощь, жизнь.       Леон сделал ещё десяток отжиманий, потом легко, будто пружина, взлетел вверх, сел и начал качать пресс. Лёг на спину, закинул руки за голову и начал ритмично поднимать корпус. Мышцы живота напрягались, играли под кожей, и Рина поймала себя на том, что задерживает дыхание.       Он не видел её. Был полностью погружён в тренировку, в этот ритм, в собственное тело. И это было... красиво. По-настоящему красиво.       Она облокотилась на косяк, скрестив руки на груди, и просто смотрела. Забыв, что подглядывать неловко. Забыв, что надо бы уйти. Просто наслаждаясь зрелищем.       Леон сделал последнее движение, выдохнул, откинулся на пол, тяжело дыша. Прикрыл глаза, расслабляясь. — Нравится представление? — вдруг спросил он, не открывая глаз.       Рина вздрогнула. Замерла. — Я... что?       Он открыл один глаз, повернул голову и посмотрел на неё с хитрой усмешкой. — Долго ты там стоять собираешься? Или зайдешь уже?       Рина кажется покраснела. До корней волос. До кончиков пальцев. — Я... я не... я думала... — слова путались, вылетали невпопад. — Думала? — Леон приподнялся на локтях, всё ещё улыбаясь. — И что же ты думала? — Ну... — Рина отвела взгляд, пытаясь собраться. — Там звуки были... странные. Ритмичные. Сдавленные. Я подумала... ну... Клэр рассказывала...       Леон моргнул. Потом до него дошло. — Ты... — он сел, уставившись на неё круглыми глазами. — Ты подумала, что я там... это самое? — Ну... да? — Рина пожала плечами, чувствуя себя полной дурой. — А что мне было думать? Ты дверь закрыл, звуки такие...       Леон закрыл лицо руками и расхохотался. Громко, искренне, до слёз. — Боже, Рина, — выдавил он сквозь смех. — Ты... ты серьёзно? — Ну а что?! — она уже не знала, то ли обижаться, то ли смеяться вместе с ним. — Я в этих делах не разбираюсь! Клэр сказала, что мужчины иногда... — Клэр, — простонал Леон. — Чтоб её. Учить тебя жизни — всё равно что ребёнку гранату дать.       Он поднялся, подошёл к ней, всё ещё улыбаясь. — Я тренировался, Рина. Отжимался. Качал пресс. Спорт. Понимаешь? — Теперь понимаю, — буркнула она, пряча лицо. — Эй, — он осторожно приподнял её подбородок пальцем, заставляя посмотреть на себя. — Это было... очень мило. Правда. Никто ещё не принимал мои тренировки за... ну, ты поняла. — Не смейся, — прошептала она, хотя сама уже широко улыбалась. — Не смеюсь, — он улыбнулся, но глаза его смеялись. — Ладно, немного смеюсь. Но это потому, что ты невероятно милая, когда смущаешься. — Я не смущаюсь, — соврала Рина. — Конечно нет. Ты просто стоишь красная, как рак, и не знаешь, куда деть глаза. Это не смущение. Это тактическая пауза.       Она ткнула его кулаком в плечо. Беззлобно, скорее для вида. — Ты невыносим.       Леон упал на кровать. Рина села рядом. Совсем близко. Он чувствовал тепло её тела, и это сводило с ума ещё сильнее. — Мне понравилось. — спокойно сказала она. — Что? — он поднял на неё ошалевший взгляд. — Смотреть. На тебя. — В её алых глазах плясали озорные искорки. Она улыбалась. Не насмешливо, нет. Счастливо.       Рина вдруг улыбнулась шире, как кошка, и придвинулась ещё ближе. Их тела соприкоснулись. И она положила руку ему на колено. Легко. Почти невесомо. — Я ещё ничего не умею, — вдруг хитро сказала она. — Но я хочу учиться. Если ты не против быть моим учителем. — Рина… — выдохнул он, чувствуя, как внутри всё переворачивается.       Она встала, поправила майку, бросила на него долгий взгляд из-под ресниц — точно такой, как учила Клэр. И медленно, будто нехотя, направилась к двери. — Но я думаю после тренировки ты сильно устал. Спокойной ночи, Леон. Приятных снов.       Это было уже слишком.       Он не понял, как оказался рядом. Просто в одно мгновение подхватил её — лёгкую, как пушинку, — и в следующее уже прижимал к кровати, нависая сверху, тяжело дыша. — Ты… зачем ты это делаешь? — голос его дрожал, срывался. — Я с ума сойду с тобой!       Рина моргнула, глядя на него снизу вверх. В её алых глазах плясали бесенята. — Ну, Клэр сказала, что мужчинам нравится, когда их дразнят. Кажется, я перестаралась? — Клэр, — простонал Леон, утыкаясь лбом в её плечо. — Чтоб её. Учить тебя соблазнению — её самая плохая идея. — Хочешь сказать, тебе не нравится? — она провела пальцем по его щеке. — Вроде очень даже нравится.       Он поднял голову. В глазах его горело что-то новое — опасное и игривое. — Знаешь что, — сказал он хрипло. — Раз ты сама напросилась… сегодня я тоже поиграю.       Рина не успела спросить, что это значит.       Он резко задрал её майку, обнажая живот, и провёл языком по тёплой коже — от пупка вверх, медленно.       Она замерла. Вздрогнула всем телом. Пальцы на ногах поджались сами собой. — Леон… — выдохнула она. — Что? — он поднял голову, усмехаясь — нахально, игриво, возбуждающе. — Я же обещал обучение. Или ты уже не хочешь?       Он снова провёл языком по животу. Выше. Ещё выше. Медлил у самого края майки, дразня, испытывая. — Ну давай, — выдохнула она хрипло. — Я хочу! Правда!       И у Леона рванули тормоза. Он хотел просто пошутить, немного подразнить в ответ. Но это её отчаянное «Хочу!» не дали ему и шанса опомниться.       Он нырнул под майку. Не снимая, просто забрался внутрь, целуя, пробуя на вкус каждый сантиметр её кожи. Грудь — маленькая, идеально ложащаяся в ладонь, — он сжал её, одновременно продолжая ласкать языком.       Руки жили своей жизнью. Одна гладила талию, спускалась ниже, поднималась обратно. Вторая сжимала грудь, заставляя её выгибаться. — Леон… — выдохнула она.       Он услышал первый стон. Тихий, рваный, пробирающий до костей.       Продолжил. Уже не мог остановиться.       Вынырнул из-под майки, впился в её губы поцелуем — горячим, глубоким, требовательным. Она поддалась навстречу, обвила руками его шею, притягивая ближе.       Их ласка была трепетной, но такой живой.       А потом его рука скользнула ниже. Под резинку штанов.       Рина замерла. Рванулась. Схватила его за запястье. — Я… — выдохнула она, глядя на него расширенными глазами. — Я хочу… правда хочу… но я боюсь.       Он остановился.       Ни тени обиды. Ни капли разочарования. Только нежность. — Тихо, — шепнул он, снова целуя её. Мягко, успокаивающе. — Всё хорошо. Я понял.       Он взял обе её руки в свою одну, поднял над головой, фиксируя. Освободившейся рукой снова скользнул под штаны. Но не торопился. Гладил, изучал, дразнил. — Леон… — Доверься мне, — шепнул он ей в губы.       И прикоснулся.       Рина выгнулась. В глазах потемнело, в ушах зашумело. Это было ни на что не похоже — не из фильмов, не из рассказов Шерри, не из учебников.       Он знал, что делать. Умел. И сейчас был даже рад этому своему опыту, потому что видел, как закатываются её глаза, как она кусает губы, чтобы не закричать, как тонко, прерывисто стонет.       Он усилил напор. Сам тёрся о её бедро, чувствуя, как близок предел. — Леон… — выдохнула она, впиваясь ногтями в его руку. — Я… я сейчас… — Давай, — шепнул он. — Я здесь. Я с тобой.       Она кончила впервые в жизни — у него на руках, в его поцелуе, чувствуя, как мир взрывается миллионом искр. Это было необычно. Это было очень, очень хорошо.       Он кончил следом, прижимаясь к её бедру, кусая губы, чтобы не застонать слишком громко.       Они лежали, тяжело дыша, переплетённые, мокрые, счастливые. — Ну как? — спросил он наконец, усмехаясь в её плечо. — Я… — Рина попыталась собраться с мыслями. — Я даже не знаю, какими словами это описать. — Хорошо? — Да. Очень хорошо.       Она повернулась к нему, провела пальцем по его груди. — А у тебя всегда так… профессионально?       Он фыркнул. — Ты сейчас серьёзно? — Ну, — она пожала плечами, — опыт приходит со временем. У тебя, видимо, было много времени. — Рина! — Что? Я просто интересуюсь!       Он зарычал и навалился на неё, начиная щекотать. Она взвизгнула, забилась, засмеялась — и это был самый прекрасный звук, который он слышал в своей жизни. — Сдаюсь! Сдаюсь! — хохотала она. — Прости! Ты самый самый лучший! Прекрати только!       Он остановился, глядя на неё сверху вниз. Растрёпанную и раскрасневшуюся. — Знаешь что, — сказал он тихо. — Клэр, может, и дала тебе плохие советы. Но результат… мне нравится.       Она обвила его шею руками, притягивая для поцелуя. — Мне тоже, — шепнула она. — Мне всё в тебе нравится.       Они целовались долго, нежно, забыв про время. А потом просто лежали в обнимку, слушая дыхание друг друга. — Леон? — М-м? — Я сегодня флешку смотрела. С Мари.       Он чуть крепче прижал её к себе, давая понять, что слушает. — Там было видео. Он... он плакал. Просил прощения. Говорил, что любил меня. Что наука была сильнее его, но он меня любил. — Голос её дрогнул, но она справилась. — Я столько лет ненавидела его. Столько лет хотела, чтобы он сдох. А теперь... теперь я не знаю, что чувствовать.       Леон молчал, давая ей выговориться. — Он был чудовищем, — продолжала Рина. — Они оба были чудовищами. Но в конце... в самом конце, когда он умирал, он смотрел на меня как на дочь. Не как на образец. Как на дочь. — Это не отменяет того, что они сделали, — тихо сказал Леон. — Я знаю. — И не значит, что ты должна их прощать. — Я знаю, — повторила она. — Но, кажется, я начинаю понимать. Люди не делятся на чёрное и белое. Даже самые страшные монстры могут кого-то любить. Даже самые любящие родители могут стать монстрами.       Леон прижал её крепче. — Ты слишком много думаешь для той, кому надо спать. — Ты прав, — она улыбнулась в темноту. — Завтра подумаю. — Завтра подумаем вместе, — поправил он. — А сейчас — спи. — Спасибо, Леон. — За что? — За то, что ты есть. За то, что не бросаешь. За то, что слушаешь.       Он поцеловал её в макушку. — Теперь всегда.       Рина закрыла глаза. Дыхание постепенно выровнялось, тело расслабилось, но сон всё не шёл. Мысли роились в голове — об отце, о флешке, о Мари, о странной доброте этих стариков, о Клэр, о Шерри, о нём.       Она долго ворочалась, слушая ровное дыхание Леона, чувствуя тепло его тела, вдыхая запах, который уже стал для неё родным. И только когда за окном начало светлеть небо, она провалилась в беспокойный, тревожный сон.       Не зная, что чёрные джипы правительства уже подъезжают к их тихому островку безопасности.       Утро ворвалось в дом не с петухами и солнечным светом, а с грохотом выбиваемой двери.       Рина вскочила мгновенно — рефлекс, выработанный годами в капсуле. Рядом уже метнулся Леон, голый по пояс, с бешеным взглядом. — Что за...       Он не договорил.       Дверь в летний домик слетела с петель. Внутрь ворвались люди в чёрной форме — военные, с автоматами, с холодными, безжалостными лицами. — НЕ ДВИГАТЬСЯ! РУКИ ЗА ГОЛОВУ!       Шерри закричала из соседней комнаты. Где-то в доме грохнуло — Мари что-то кричала по-итальянски, Николо ругался.       Леон рванул вперёд, но его скрутили вдвоём, прижали лицом к полу. — НЕ ТРОГАЙТЕ ЕГО! — заорала Рина, бросаясь к нему.       Её перехватили. Сильные руки схватили за плечи, заломили за спину. — Мисс Биркин, — раздался спокойный, официальный голос. — Не сопротивляйтесь. Это в ваших интересах.       В дверях стоял человек в строгом костюме, с папкой в руках. Помощник президента. Она узнала его сразу — видела по телевизору в лаборатории. — Катерина Биркин и Шерри Биркин, — зачитал он, даже не глядя в бумаги, — на основании указа о национальной безопасности подлежите немедленной транспортировке в специальное учреждение. Ваши способности и биологический материал представляют интерес для государства. — Да пошли вы! — закричала Рина, вырываясь. — Я человек! Я не материал! — К сожалению, это не вам решать.       Шерри выволокли из комнаты — растрёпанную, в ночнушке, с огромными от ужаса глазами. Она тянула руки к Рине, кричала, плакала. — РИНА! НЕ ОТДАВАЙ МЕНЯ! РИНА! — ШЕРРИ! — Рина билась в руках солдат, но силы были неравны.       Леона держали на полу, прижав лицом к доскам. Он смотрел на неё — и в глазах его было столько боли, столько бессильной ярости, что у Рины разрывалось сердце. — Я вернусь за тобой! — крикнул он, и голос его сорвался. — Слышишь? Я вернусь! — Я знаю, — одними губами прошептала Рина.       Их выволокли на улицу. Во дворе стояли три чёрных джипа, вокруг — десятки военных. Мари и Николо стояли на крыльце, прижавшись друг к другу, и слёзы текли по их старым лицам. Клэр пыталась прорваться к ним, но её держали. — Отпустите! — кричала она. — Они дети! Вы что творите?! — Мисс Редфилд, не вмешивайтесь.       Рина не кричала. Не билась. Просто посмотрела на помощника президента долгим, спокойным взглядом. — Пять минут, — сказала она. — Дайте нам пять минут попрощаться.       Он посмотрел на неё. Удивлённо. Кажется, не ожидал такой выдержки. — Пять минут, — кивнул он. — И ни секундой больше.       Солдаты отпустили Леона. Он упал на колени. Сестры подошли к людям, которые уже стали им близки.       Рина бросилась к нему. Они столкнулись, обхватили друг друга так сильно, будто хотели слиться в одно целое, будто могли защитить друг друга от всего мира, просто сжимая в объятиях. — Прости, — шептал он, и по его щекам текли слёзы — горькие, мужские, которые он не мог и не хотел сдерживать. — Прости меня, я не знаю, что делать… я обещал… я говорил, что вытащу тебя… я… — Леон, — Рина гладила его по голове, прижимаясь ещё ближе, чувствуя, как его тело дрожит от напряжения и бессилия. По её щеке скатилась первая слеза, за ней вторая. — Леон. У нас было так мало времени. Так мало. Я не хочу тебя терять. Никого не хочу…       Она целовала его мокрое лицо — лоб, глаза, щёки, губы, — будто пыталась запомнить вкус его кожи, его слёз, его дыхания. Будто хотела впитать в себя каждую секунду, каждое мгновение, потому что где-то внутри уже знала: они прощаются надолго. — Я люблю тебя, — вдруг выдохнула она ему в губы. — Я даже не знала, что так бывает. Но я люблю тебя, Леон Кеннеди. Помни это. Всегда помни.       Он замер. В его глазах мелькнуло что-то огромное, невыносимое. — И я, кажется, — ответил он хрипло. — Я найду тебя, Рина. Слышишь? Я найду тебя, чего бы это ни стоило.       Клэр стояла рядом, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Она смотрела на них — на этих двоих, которые нашли друг друга в аду, чтобы потерять снова, — и не могла сдержать слёз. Они текли по её щекам, но она даже не замечала.       Шерри висела на Мари, обхватив её руками за шею, и плакала навзрыд, по-детски безутешно. — Не забирайте нас! — кричала девочка. — Не забирайте у меня семью! Она моя! Она только моя!       Мари гладила её по голове, шепча что-то успокаивающее по-итальянски, но голос её срывался. Николо стоял рядом, сжимая кулаки, и в глазах старика горела такая ярость, какой Рина не видела ни у кого, кроме Леона в бою.       Клэр не выдержала. Подошла, упала на колени рядом с ними, обняла Рину с другой стороны, прижалась к ней щекой. — Я найду вас, — прошептала она сквозь слёзы. — Слышите? Мы найдем вас. И Криса найду. И мы вас вытащим. Обещаю. Обещаю вам обеим.       Рина замерла. В душе снова всплыли картинки капсулы — холодный металл, бездушные лаборанты, стекло, которое нельзя разбить. Она резко отстранилась от Леона, схватила его лицо в ладони, впилась взглядом в его голубые глаза, такие родные. — Нет! — выдохнула она яростно. — Не смейте! Не смейте подставляться! Пожалуйста! — она обхватила его за щёки, заставляя смотреть только на неё. — Обещай мне! Обещай, что не будешь лезть на рожон! Что не пойдёшь выкупать меня с автоматом наперевес! Что будешь жить! Слышишь? Живи, Леон! Живи, чего бы тебе это ни стоило! Я не хочу знать, что стану причиной твоей смерти! — она повернула голову к рыжей бестии, всё ещё заливаясь слезами. — Тебя это тоже касается, Клэр Редфилд! Оба вы! Живите! Слышите?! — Это больно… — прошептал Леон, кладя свои ладони поверх её. Его пальцы дрожали. — Это так больно, Рина. Я не могу просто отпустить тебя. Не могу. — Ты должен, — она прижалась лбом к его лбу, чувствуя его дыхание, его тепло, его боль. — Ты должен. Ради меня. Ради Шерри. Ради того дня, когда мы снова встретимся. А мы встретимся, Леон. Я верю. И буду ждать. Сколько нужно — буду ждать. — Время, — сухо сказал помощник.       Эти слова упали как приговор.       Леон сжал её в последнем объятии — так крепко, что, казалось, хрустнут кости. Рина вцепилась в него, зарылась лицом в его шею, вдыхая запах, который хотела запомнить навсегда. — Я люблю тебя, — выдохнула она в последний раз. — Я найду тебя, — ответил он ей в волосы.       Их разорвали.       Рину заталкивали в машину, а следом и Шерри. В последний момент она обернулась, пытаясь запомнить всё. Леон на крыльце, он стоял, вцепившись в косяк, и смотрел на неё. Шерри, бледная, беззвучно плачущая. Клэр, которую держали двое солдат. Мари, вытирающая слёзы фартуком и Николо, только кивнувший ей на прощание.       Два дня. У неё было всего два гребаных дня свободы.       Дверь захлопнулась. Мотор взревел.       Рина закрыла глаза, прижала к себе сестренку и позволила слезам течь. Внутри не было страха. Только ледяная, вымороженная ясность.       «Я выжила один раз. Выживу снова. И вернусь. К нему. К ним. Обязательно вернусь.»