Проект «Адаптация»

— Время, — сухо сказал помощник.       Солдаты подхватили сестёр под руки, повели к джипам. Шерри оглядывалась, тянула руки, кричала что-то сквозь слёзы. Мари плакала навзрыд, прижимаясь к Николо. Клэр стояла, сжав кулаки, и молчала — только слёзы текли по её щекам.       Рина обернулась перед тем, как её затолкнули в машину.       Их взгляды встретились. Сколько эмоций в них было. — Не рискуй, пожалуйста, — одними губами прошептала она. — Мы встретимся. Я верю.       Двери захлопнулись. Моторы взревели. Джипы уехали, оставляя за собой только пыль и тишину.       Время остановилось.       Леон сидел на земле, в той самой позе, в которой его оставили солдаты, — на коленях, с руками, безвольно упавшими вдоль тела. Пыль от уехавших джипов ещё висела в воздухе, медленно оседая на траву, на его разбитое лицо, на руки, которые всего несколько минут назад сжимали её.       Он не мог пошевелиться.       В ушах всё ещё звучал её голос: «Я люблю тебя, Леон Кеннеди. Помни это».       Он помнил. Каждое слово. Каждую интонацию. Каждую слезу, упавшую на его щёку, когда она целовала его в последний раз.       «Всего три дня», — стучало в висках. — «Три гребаных дня».       Три дня назад он был просто опоздавшим на смену патрульным, который мечтал о скучной бумажной работе. Три дня назад он не знал, что такое настоящий ад. Три дня назад он не знал её.       А теперь её нет. И та часть его, что успела к ней прирасти, кровоточила так, что, казалось, не заживёт никогда. — Леон.       Голос Мари пробился сквозь пелену. Он почувствовал её руки на своих плечах — тёплые, сухие, с въевшимся в кожу запахом хлеба и трав. — Вставай, мальчик.       Она потянула его вверх, и он подчинился. Тело двигалось само, отдельно от разума, который всё ещё был там, в джипе, уносящем Рину и маленькую Шерри в неизвестность.       Он поднялся и увидел их лица. Мари — заплаканная, но с каким-то новым, твёрдым выражением. Николо — мрачный, с трубкой, зажатой в кулаке так, что та, кажется, треснула. Клэр — с опухшими от слёз глазами, но с тем же огнём, что горел в ней всегда.       «Они тоже потеряли.» — Что мне делать? — выдохнул Леон, и голос его прозвучал глухо, как из бочки. — Куда мне идти?       Мари посмотрела на него долгим взглядом. — Туда, где они, — сказала она просто. — И мы пойдём с тобой.       «Куда? Где их искать? У нас нет ничего. Ни имён, ни лиц, ни направлений.» — Я не знаю, куда их везут, — голос Клэр дрогнул, но она справилась. — Но… может быть, я смогу поднять свои старые связи. Кое-кто из байкерской тусовки работал с информацией. Если они повезут их в какое-то официальное учреждение, рано или поздно это всплывёт.       «Связи. Байкеры. Информация. Это всё звучит как насмешка. Против нас — государственная машина. А у нас — старушка, дед с трубкой, рыжая девчонка и коп без работы, без денег, без оружия.»       Леон почувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное. Бешенство. Ярость. Отчаяние. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.       «Я ничего не могу. Я никто. Я просто мальчишка, который в первый же рабочий день провалил всё, что можно было провалить.»       Но вдруг, сквозь эту чёрную пелену, пробился голос. Её голос. «Не рискуй, пожалуйста. Мы встретимся. Я верю».       Она верила. Даже когда её заталкивали в чёрный джип, даже когда всё вокруг кричало о том, что надежды нет, она верила.       «Если она верит — я не имею права сломаться.» — Флешка, — вдруг сказала Мари, и это слово упало в тишину, как камень в воду. — Флешка у меня. Рина оставила её в компьютере.       Все повернулись к ней. Мари достала из кармана фартука небольшой металлический предмет. Тот самый. С гравировкой «Проект „Адаптация" — резервная копия». — Она смотрела её вчера утром, — голос Мари дрогнул, но она продолжила. — Там… там всё. Записи отца. Данные. Может быть, что-то, что поможет.       Николо, до этого молчавший, вдруг крякнул, вынул трубку изо рта и заговорил: — Так лучше. Этого твари с государства не должны узнать про неё.       Все кивнули. Тишина повисла снова, но теперь в ней было что-то другое. Не безнадёжность. Точка опоры. — Значит, у нас есть цель, — Леон поднял голову, и в его глазах, только что мёртвых, начал разгораться огонь. Другой. Не тот, бешеный и отчаянный, что был минуту назад. Холодный. Расчётливый. Опасный. — Найти информацию. Понять, куда их могли увезти. И вернуть. — Леон, — Клэр шагнула к нему, положила руку на плечо. — Мы найдём их. Я обещаю.       «Обещает. Как и я обещал. Как Рина обещала ждать.»       Он посмотрел на неё. На рыжую, веснушчатую, с опухшими глазами, но такую живую. На стариков, которые потеряли свой покой из-за них, но не отвернулись. На дом за спиной, где ещё утром всё было хорошо. — У нас нет ничего, — сказал он тихо, озвучивая то, что все и так знали. — Ни оружия. Ни денег. Ни связей. Ни-че-го. — Это не так, — Мари покачала головой. Её голос, обычно мягкий, вдруг стал твёрдым, как сталь. — У нас есть мы. И у нас есть вот это. — Она подняла флешку. — А ещё у меня есть кое-какие старые знакомства. Я не просто так тридцать лет проработала в «Амбрелле». Я знаю людей, которые знают других людей. Это не быстро. Это не легко. Но это возможно.       Николо хмыкнул, затянулся трубкой. — А у меня — дом. И участок. И кое-какие сбережения. На первое время хватит. А там… — он махнул рукой. — Будем думать.       «Они готовы отдать всё. За девочек, которых знают два дня.»       Леон почувствовал, как к горлу подступает ком. Он сглотнул, прогоняя его. — Я… — начал он, но Мари перебила. — Не смей благодарить. Не сейчас. И не здесь. — Она подошла к нему, встала прямо, глядя в глаза. Её рост едва доставал ему до плеча, но в этот момент она казалась великаном. — Ты хочешь их вернуть?       Вопрос был прямым, как удар ножом. — Да, — ответил Леон без колебаний. — Тогда докажи это. Не словами. Делом. — Мари развернулась и пошла к дому. — Всем завтракать. Потом думать. Мы ничего не сделаем на голодный желудок и без отдыха. Начнём решать проблемы постепенно.       Она скрылась в доме, оставив их во дворе. Николо вздохнул, похлопал Леона по плечу и поплёлся за женой. Мужчина знал, когда нужно дать человеку пространство. Знал, когда слова бесполезны. Он оставил их вдвоём — парня, который только что потерял всё, и девушку, которая теряла не в первый раз, но боль от этого не становилась меньше.       Клэр осталась. Стояла рядом, глядя туда, где за горизонтом скрылись джипы. Пыль ещё не осела, воздух был тяжёлым, горьким, пропитанным запахом выхлопных газов и потери. Она смотрела на пустую дорогу, и в её глазах, зелёных, живых, стояли слёзы, которые она не хотела показывать. Но они были. Они всегда были. — Знаешь, — сказала она тихо, и её голос дрожал, но она держалась, как держалась всегда, с того самого дня, когда села на мотоцикл и поехала в горящий Раккун. — Я только сейчас поняла, что чувствовал Крис все эти годы. Когда меня надо было защищать. Когда я влипала в истории. Он, наверное, с ума сходил от страха за меня.       Она сглотнула, и в этом движении, в этом звуке, было всё. Все те годы, когда она была безрассудной, когда лезла в драки, когда отказывалась слушать. Все те ночи, когда Крис ждал её звонка. Все те минуты, когда он боялся, что не успеет. — А теперь я схожу с ума за них, — продолжила она, и её голос стал тише, почти шёпотом. — За Шерри. За Рину. За этих двоих, которые стали мне сёстрами, хотя я знаю их всего ничего.       Она замолчала. Ветер шевелил её рыжие волосы, и в этом ветре, в этом молчании, было что-то, что Леон не мог вынести.       Он стоял, не двигаясь. Его руки были сжаты в кулаки, его лицо — белым, как мел, его глаза — пустыми. Внутри него, в том месте, где была надежда, теперь была только тьма. Та самая, которую он знал по Раккуну. По дням, когда не мог спать. По ночам, когда её голос был единственным, что держало его на плаву. А теперь её голос был там, в джипе, который уносил её в неизвестность, и он не мог его вернуть.       Вдруг он резко развернулся и ударил кулаком по деревянному столбу, на котором держался навес. Удар был глухим, тяжёлым, и костяшки его правой руки, которые и так были в ссадинах после всех этих дней, разбились в кровь. Кровь, алая, горячая, потекла по пальцам, капая на землю, на пыль, на те самые следы, которые оставили джипы.       Он ударил снова. И снова. И снова.       Дерево трещало, но не поддавалось, а он бил, не чувствуя боли, не чувствуя ничего, кроме той пустоты, которая разрывала его изнутри. Каждый удар был криком, который он не мог выпустить. Каждое движение было словом, которое он не мог сказать. Каждая капля крови была обещанием, которое он не смог сдержать.       Клэр смотрела на него. Она не останавливала. Не говорила, что больно. Не говорила, что хватит. Она знала эту ярость. Носила её в себе. Она была в ней, когда Крис пропал. Когда она думала, что осталась одна. Когда мир, который она знала, рухнул.       Она стояла, сжимая кулаки, и смотрела, как он бьёт, и в её глазах, зелёных, живых, снова скатилась слеза. Одна. Та, которую она не могла сдержать. Та, которая была за всех. За Шерри, которую увезли. За Рину, которую отняли. За Леона, который сейчас разбивал свои руки о дерево, потому что не мог разбить мир, который отнял у него всё. Она скатилась по щеке, упала на землю, смешалась с пылью, с кровью, с этой болью, которая не имела имени. — Леон, — сказала она тихо, и её голос был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Хватит.       Он не остановился. Не мог. Не хотел. Боль в руках была единственной, которую он мог контролировать. Единственной, которая была его. Он ударил снова, и в этот раз дерево не выдержало — столб треснул, навес заскрипел, но устоял. А он, тяжело дыша, опустил руки. Кровь капала на землю, и в этом звуке, в этом ритме, было что-то, что он не мог описать.       Он стоял, глядя на свои разбитые костяшки, на кровь, которая была его, на руки, которые не смогли её удержать. И в его груди, в том месте, где была ярость, теперь была только пустота. Та самая, которую он знал шесть лет. Которую надеялся никогда не узнать снова.       Клэр подошла, взяла его за руку. Не ту, которая была разбита. Ту, которая ещё была цела. Сжала её. И в этом пожатии, в этом молчании, было больше, чем в тысяче слов. Она не говорила, что всё будет хорошо. Не обещала, что они найдут их. Просто была рядом. Как тогда, в Раккуне. Как всегда. — Мы найдём их, — сказала она наконец, и в её голосе была та самая сталь, которая вела её всю жизнь. — Мы найдём Шерри. Мы найдём Рину. Мы вытащим их. Потому что мы уже семья. А семья своих не бросает.       Леон смотрел на неё, на её лицо, мокрое от слез, на её глаза, которые горели, и в них, в этом свете, была та самая надежда, которую он думал потерять. — Как ты это делаешь? — спросил он, и его голос был хриплым, чужим. — Как ты веришь, когда верить не во что?       Клэр посмотрела на него, и в её глазах, в этом взгляде, было что-то, что она не показывала никому. Боль. И веру. Которые были одним целым. — Потому что если я перестану верить, — сказала она, — то останусь одна. А я не хочу быть одна. Не после всего.       Она отпустила его руку, вытерла щеку, и в этом движении, в этом жесте, было обещание. Что они не сдадутся. Что они будут искать. Что они найдут. Потому что они уже теряли. И знали, что значит ждать.       Леон кивнул. Молча. Потому что слов не было. И они пошли в дом. К завтраку, который ждал. К утру, которое обещало новый день. К той битве, которая только начиналась.       А во дворе, на земле, остались капли крови, смешанные с пылью, и след от одинокой слезы, которую пролила Клэр Редфилд. За тех, кого любила. За тех, кого не могла потерять. За тех, кого обещала найти.       Они стояли так долго. Под холодным утренним небом, на пустом дворе, два человека, у которых отняли всё, но оставили главное — друг друга и цель.       В доме Мари уже гремела посудой, собирая на стол. Николо возился с печкой. Жизнь продолжалась. Вопреки всему.       Леон вдохнул поглубже, развернулся и пошёл к дому. Клэр за ним.       «Рина, Шерри, — думал он, перешагивая порог. — Держитесь. Мы идём. Мы не знаем как, не знаем когда, но мы идём. Ждите.»       Он не знал, что там, за горизонтом, в чёрных джипах, две девочки — одна маленькая, плачущая, другая — с алыми глазами, в которых не было слёз, только тихая решимость, — тоже думали о них.       «Мы вернёмся. Мы обязательно вернёмся.»

***

      День тянулся бесконечно.       После завтрака, который прошёл в почти полном молчании, Мари отправила всех отдохнуть. — Вы ничем не поможете, если будете действовать на нервы, — отрезала она, когда Леон попытался возразить. — Идите. Я позову, когда будет нужно, когда что-то найду.       Леон не понял как дошёл до летнего домика, лёг на ту самую кровать, где прошлой ночью держал в объятиях Рину. Простыни ещё хранили её запах — чистый, чуть сладковатый, такой родной. Он зарылся лицом в подушку и позволил себе закрыть глаза.       Сон не шёл. В голове крутились обрывки воспоминаний. Её смех, когда они играли с Шерри в сене. Её алые глаза, смотрящие на него с нежностью. Её губы, шепчущие: «Я люблю тебя». Её рука в его руке. Её дыхание на его коже.       «Где ты сейчас, Рина? Что они с тобой делают? Больно ли тебе? Страшно ли?»       Он сжал кулаки, чувствуя, как ярость снова поднимается внутри.       «Нет. Не сейчас. Сейчас надо спать. Надо набираться сил.»       Он заставил себя дышать ровно, медленно, как учили в академии. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Запах её волос на подушке. Вдох-выдох.       Сознание провалилось в темноту.       Разбудил его голос Клэр. — Леон. Вставай. Мари что-то нашла.       Он сел мгновенно, спросонья хватая рукой там, где должен был лежать пистолет. Пусто. Конечно, пусто. — Что? Что случилось? — Пошли. Сама расскажет.       Мари сидела на втором этаже за столом перед старым компьютером Николо. Экран освещал её лицо, делая морщины глубже, а взгляд — серьёзнее. — Садитесь, — сказала она, не оборачиваясь. — Я порылась в старых контактах. Позвонила одному человеку. Он работал в системе, знает, куда обычно везут таких, как Рина и Шерри.       Леон замер, боясь дышать. — Есть несколько мест, — продолжила Мари, выводя на экран какие-то списки. — Лаборатории, исследовательские центры, тюрьмы особого режима под видом больниц.       На мониторе появилась карта с несколькими отмеченными точками. Три. Разбросанные по всей стране. Одна на севере, в глухой лесной зоне. Вторая — в горах. Третья — вообще в другом часовом поясе, посреди пустыни. — Три, — выдохнул Леон. — Их могут везти в любое из этих мест. — Да, — кивнула Мари. — И мой друг не может помочь с информацией о том, куда именно. Его полномочий на это не хватает. — То есть мы вслепую? — Клэр сжала кулаки. — Мы должны угадать?       Мари повернулась к ним. В её глазах была усталость, но не безнадёжность. — Единственное, что в его силах, — сказала она медленно, — своим авторитетом продвинуть одного человека в ряды организации, подконтрольной государству.       Все посмотрели на Леона. — Если ты станешь своим в этой структуре, — пояснила Мари, — у тебя будет доступ к информации. К документам. К перемещениям. Ты сможешь узнать, куда их увезли. И возможно… возможно, даже найти способ попасть туда.       Леон сглотнул.       «Стать своим в структуре, которая только что украла у меня их. Работать на них. Улыбаться им. Ждать.» — Сколько это займёт времени? — спросил он глухо. — Месяцы, — честно ответила Мари. — Может, полгода. Может, год.       «Год. Год без неё. Год неизвестности. Год страха за то, что с ней делают.» — Это единственный шанс, — тихо сказала Мари. — У нас нет другого. Без доступа изнутри мы даже не узнаем, живы ли они.       Тишина повисла в комнате, густая, как смола.       И тут заговорил Николо. — У меня тоже есть кое-что, — сказал он, вынимая трубку изо рта. Все повернулись к нему. Старик подошёл ближе, сел на свободный стул. — Я не просто так с Мари познакомился, — усмехнулся он. — Мы оба из одной системы. Она — учёный, я — военный. Служил в «Амбрелле» двадцать лет. Охрана объектов, сопровождение грузов, обучение личного состава.       Леон смотрел на него, не веря своим ушам. — Вы… — Бывший, — перебил Николо. — Ушёл, когда понял, куда ветер дует. Но навыки остались. — Он посмотрел на Леона в упор. — Если ты идёшь в эту структуру, тебя надо готовить. По-настоящему. Не академия, не стрельбище раз в неделю. Жёстко. Профессионально. Я могу это сделать.       «Военный. Инструктор. Бывший сотрудник «Амбреллы».»       Леон смотрел на старика с его добрыми глазами и вечной трубкой и видел в нём то, чего не замечал раньше. Твёрдую линию челюсти. Спокойную уверенность в каждом движении. Опасность, спрятанную глубоко внутри. — Вы научите меня? — спросил он. — Научу, — кивнул Николо. — Если не сдохнешь в процессе.       Это прозвучало не как шутка. Как констатация факта.       Леон кивнул. — Я согласен. — Тогда решено, — Мари встала. — Леон идёт в структуру. Николо готовит его. А я буду работать с информацией, с флешкой, с контактами. Будем вытягивать по кусочкам, пока не поймём, куда их увезли.       Она замолчала, и только тогда все заметили, что Клэр всё это время молчала.       Слишком тихо. Слишком неподвижно.       Она сидела, вцепившись руками в колени, и смотрела в одну точку. В глазах её не было слёз. Только пустота. — Клэр? — осторожно позвал Леон.       Она вздрогнула, будто очнулась. — Что? А… да. Всё хорошо.       Это было неправдой. И все это знали.       «Она снова потеряла близких. Сначала Криса. Теперь их.»       Леон хотел сказать что-то, но не нашёл слов. Просто положил руку ей на плечо. Клэр накрыла его ладонь своей, сжала на секунду и отпустила. — Давайте думать дальше, — сказала она ровно. — У нас полно работы.       Они просидели за столом до позднего вечера.       Мари выводила на экран схемы, списки, фотографии. Рассказывала о структуре, в которую предстояло внедриться Леону. О том, как там всё устроено, кто принимает решения, где могут быть слабые места.       Николо чертил план тренировок. Месяц за месяцем. Физическая подготовка, рукопашный бой, стрельба, тактика, выживание. Без поблажек. Без выходных. — Ты должен стать не просто бойцом, — говорил он. — Ты должен стать тем, кого невозможно сломать. Потому что если тебя сломают — ты их выдашь. И тогда всё, ради чего мы это делаем, пойдёт прахом.       Леон слушал и кивал. Впитывал. Запоминал.       «Я стану. Я смогу. Ради них.»       А Клэр молчала.       Она сидела в углу, обхватив колени руками, и просто смотрела на них. Не участвовала в обсуждении. Не предлагала идей. Только слушала.       Иногда Леон ловил её взгляд — и в нём было что-то, чему он не мог подобрать названия. Прощание? Решимость? Боль? — Клэр, — позвал он в очередной раз. — Ты как? — Нормально, — ответила она. — Просто устала.       Он не поверил. Но не стал настаивать.       «У каждого своя дорога. Может, ей нужно время.»       Ночь опустилась на дом тихо, как вор.       Леон сидел на крыльце, глядя на звёзды. Те самые, на которые они смотрели вчера. Теперь они казались холодными и равнодушными.       Рядом бесшумно опустилась Клэр. Протянула ему кружку с горячим чаем. — Не спится? — А тебе? — Тоже.       Они помолчали, глядя в темноту. — Знаешь, — вдруг сказала Клэр, глядя на звёзды, которые одна за другой зажигались над их головами, — я всю жизнь искала семью. Свою. Настоящую.       Её голос был тихим, но в нём, в этом звуке, было что-то, что заставило Леона повернуться к ней. Он не перебивал. Не спрашивал. Просто слушал, чувствуя, как в груди, в том месте, где была боль, начинает разгораться что-то ещё. Понимание. — Сначала думала, что это мама с папой, — продолжила Клэр, и её лицо, освещённое луной, казалось бледным, почти прозрачным. — Но они умерли. Слишком рано. Слишком быстро. Я даже не успела сказать им… много чего.       Она замолчала, и в этой паузе, в этом молчании, было всё. Все те годы, которые она носила в себе эту боль. Все те слова, которые не сказала. Все те вопросы, которые не задала. — Потом думала, что это Крис, — сказала она, и в её голосе появилась теплота. — Он был мне и братом, и отцом, и лучшим другом. Он научил меня всему. Не сдаваться. Не бояться. Драться, когда нужно. И прощать, когда можно.       Она сглотнула, и Леон увидел, как дрогнули её плечи. Как она сжала кулаки, чтобы не расплакаться. Как боролась с собой, потому что привыкла быть сильной. — А потом он пропал, — сказала она, и её голос стал тише, почти шёпотом. — И я осталась одна. Снова. Я села на мотоцикл и поехала. Не знала куда. Не знала зачем. Просто знала, что должна его найти. Потому что если я не найду его, то у меня никого не останется.       Леон слушал, и в его груди, в том месте, где была его собственная боль, что-то отзывалось. Он знал это чувство. Знал, что значит искать, когда не знаешь, найдёшь ли. Знал, что значит ждать, когда не знаешь, дождёшься ли. Знал, что значит верить, когда верить не во что. — А потом появились вы, — продолжила Клэр, и в её голосе появилась улыбка. — Рина. Шерри. Ты. Я впервые почувствовала, что нашла. Что это — моё. Не по крови. По чему-то другому. По тому, как мы держались вместе, когда мир рушился. По тому, как мы смеялись, когда надо было плакать. По тому, как мы верили, когда верить было не во что.       Она замолчала, и в этой тишине, в этом молчании, было обещание. — А теперь… теперь их снова отняли, — сказала она, и её голос дрогнул. — Снова. Как тогда. Как маму с папой. Как Криса. Как всех, кого я любила.       Леон повернулся к ней. В свете звёзд её лицо казалось бледным и очень молодым. Не той Клэр Редфилд, которая прошла через Раккун и не сломалась. Не той, которая стреляла в монстров и спасала детей. А той, которой она была до всего. Девчонкой с веснушками, которая боялась темноты и верила в чудеса. — Мы вернём их, — сказал он просто.       Он посмотрел на звёзды, те самые, на которые они смотрели с Риной в ту последнюю ночь. Те, что были над Раккуном, когда он нёс её на руках. — Я не знаю, где они, — сказал он. — Не знаю, как их найти. Не знаю, что будет завтра. Но я знаю, что буду искать. Каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту. Потому что если я перестану искать, то сдамся. А я не хочу. Не после всего.       Клэр кивнула, утирая слезу, которая всё-таки скатилась по щеке. — Значит, будем выполнять, — сказала она, и в её голосе была та самая сталь, которая вела её всю жизнь. — Вместе. — Вместе, — эхом отозвался Леон, и в этом слове, в этом звуке, было обещание.       Они ещё долго сидели на крыльце. Говорили о всякой ерунде и о важном. Вспоминали Рину и Шерри — смешные моменты, глупые фразы, тёплые взгляды. — Помнишь, как она назвала тебя «коп-такси»? — спросила Клэр, и в её голосе появилась улыбка. — Помню, — усмехнулся Леон, и в этой усмешке, в этом свете, была та самая, острая колючесть, которую он так любил в Рине. — Я тогда чуть не обиделся. — А она сказала, что это комплимент! — рассмеялась Клэр. — Что ты — единственный, кто её нёс, и что она не против, чтобы ты нёс её и дальше. — Она такой мне нравится, — сказал Леон, и в его голосе была нежность. — Говорит то, что думает. Не умеет врать. Не умеет притворяться. — Это потому, что у неё не было времени учиться, — заметила Клэр. — В капсуле не до игр.       Они замолчали, и в этой тишине, в этом молчании, была боль. И любовь. И надежда. — А помнишь, как Шерри требовала медведя? — спросил Леон, и в его голосе была улыбка. — Самого большого! — воскликнула Клэр, и её лицо, ещё минуту назад такое грустное, осветилось. — И сказала, что я буду свидетелем! — Нет. Вообще-то ты была «нотариусом», — добавил Леон. — А я — свидетелем. — А Рина сказала, что выполнит обещание, — сказала Клэр, и в её голосе появилась теплота. — Она сильная, — сказал Леон, и в его голосе была уверенность. — И Шерри с ней. Потому что они — сёстры.       Они смеялись сквозь слёзы. Плакали, не стесняясь. Вспоминали, как Клэр учила Рину мыться, потому что та не знала, как это делается. Как Мари и Николо встретили их таких побитых и грязных.       Они замолчали, и в этой тишине, в этом молчании, было что-то, что не требовало слов. Понимание. Двух людей, которые потеряли всё и нашли друг друга. Которые знали, что значит ждать. И верить. И надеяться.       Где-то в ночи крикнула птица. Ветер шевельнул листву. А они сидели на крыльце, два человека, у которых не было ничего, кроме любви и надежды.       Иногда этого достаточно.       Иногда этого больше, чем нужно. — Спокойной ночи, Леон, — сказала Клэр, поднимаясь. — Спокойной, — ответил он.       Она ушла в дом, а он остался. Ещё на час. На два. Просто сидел и смотрел на звёзды, думая о ней.       «Где ты, Рина? Что ты видишь сейчас? Тоже звёзды?»

***

      Утро ворвалось в дом криком петухов и солнечным светом.       Леон проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Над ним стоял Николо, и лицо у старика было странное. Напряжённое. — Вставай, — сказал он коротко. — Клэр нет.       Леон сел мгновенно, сбрасывая остатки сна. — В смысле нет? — В прямом. — Николо протянул ему сложенный листок бумаги. — Нашёл на её подушке.       Леон развернул дрожащими руками.       «Я ушла за братом. И за ними. Свидимся, Леон. Мари и Николо, спасибо вам за всё».       Он перечитал три раза. Пять. Десять.       «Ушла. Одна. Куда? Зачем?» — Она не взяла почти ничего, — голос Мари донёсся с кухни. Она стояла у плиты, но даже не смотрела на сковородку. Просто сжимала край столешницы. — Куртку свою забрала. Ту, красную. И немного еды. Больше ничего.       Леон выбежал во двор. Пусто. Только следы на росистой траве, ведущие к дороге, и далёкий силуэт, уже почти скрывшийся за поворотом. — КЛЭР! — закричал он что есть силы. — КЛЭР, ВЕРНИСЬ!       Она не обернулась. Может, не услышала. Может, не захотела.       Он рванул было за ней, но рука Николо, неожиданно сильная, схватила его за плечо. — Не надо, — сказал старик глухо. — Не догонишь. Да и… может, так и надо. — Как надо?! — Леон вырвался, но не побежал. Остановился, глядя на пустую дорогу. — Она же одна! У неё ничего нет! — У неё есть цель, — ответил Николо. — И стальной характер. Такие, как она, не пропадают.       Мари вышла на крыльцо, вытирая слёзы фартуком. — Она права, — тихо сказала она. — Она ушла за братом. И за ними. Мы не можем её удержать. Это её путь. — Но мы же вместе… — голос Леона сорвался. — Вместе, — кивнула Мари. — Но люди иногда расстаётся, чтобы снова встретиться.       Леон смотрел на дорогу, где уже никого не было. В груди разверзлась новая пустота.       Сначала Рина и Шерри. Теперь Клэр. Четверо, прошедших через ад, снова разделились.       Он сжал листок в кулаке. — Мы встретимся, — сказал он вслух. — Все. Обязательно.       Николо положил руку ему на плечо. — Тогда пошли завтракать. А потом начнём. Работы много.       Леон кивнул, но ещё долго стоял, глядя на пустую дорогу.       Где-то там, за горизонтом, уходила от них Клэр. Рыжая, бесстрашная, с разбитым сердцем, но с огнём в груди.       «Иди, Клэр. Найди брата. Найди их. А мы встретимся. Обязательно встретимся.»       Нить, связавшая их в аду, не оборвалась. Она просто натянулась до предела. Тонкая, почти невидимая, но невероятно прочная.       И где-то далеко, в чёрных джипах, увозящих сестёр в неизвестность, Рина вдруг открыла глаза и посмотрела в маленькое зарешеченное окошко. — Что-то не так? — спросила Шерри, прижимаясь к ней. — Не знаю, — тихо ответила Рина. — Просто… показалось.       Она не могла знать. Но где-то глубоко внутри, там, где жила та самая нить, она почувствовала: что-то изменилось. Кто-то ушёл. Кто-то очень важный.       «Держитесь, Леон и Клэр. Мы ещё встретимся. Я знаю.»