Проект «Адаптация»

      Чёрный джип нёсся по пустой трассе, увозя их от единственного места, которое Рина успела назвать домом.       За тонированными стёклами мелькали серые, однообразные пейзажи — поля, перелески, придорожные столбы, безликие, как время, которое тянулось бесконечно. Рина смотрела на них и не видела ничего. Только отражение собственных глаз — алых, воспалённых от слёз, которых она не позволяла себе пролить.       Шерри прижималась к ней, дрожа всем телом. Маленькие пальцы вцепились в руку сестры мёртвой хваткой, будто боялись, что если отпустят — потеряют навсегда. Она зарылась лицом в плечо Рины, и та чувствовала, как тонкая ткань намокает от слёз. — Рина, — шептала Шерри в плечо, и голос её срывался, ломался, как у совсем маленькой, хотя она старалась держаться. — Я боюсь. Куда нас везут? Что с нами будет?       Рина гладила её по голове, перебирая спутанные каштановые волосы, и внутри у неё всё сжималось от боли. Такой знакомой. Такой привычной. И от этого — ещё более невыносимой. — Не знаю, малышка, — ответила она тихо. Голос звучал ровно, хотя внутри всё кричало. — Но что бы ни было — мы вместе. Помни это. Всегда вместе.       Шерри кивнула, уткнулась носом в её плечо и затихла. Только слёзы капали на ткань — беззвучно, бесконечно.       Рина смотрела в окно на мелькающие пейзажи и чувствовала, как внутри закипает что-то новое. Не та холодная ярость, что помогала ей выживать в капсуле. Не то ледяное спокойствие, с которым она смотрела на мутантов. Другое. Горячее. Живое.       Оно рождалось где-то в груди и разрасталось, заполняя пустоту, которую двенадцать лет выжигали в ней болью и одиночеством.       «У меня есть семья.»       Мысль пришла и застыла, как якорь.       Леон. Его голубые глаза, смотрящие на неё с такой нежностью, что хотелось плакать. Его руки, которые держали её так бережно, будто она была сделана из хрупкого стекла. Его голос, шепчущий: «Я найду тебя».       Клэр. Рыжая, дерзкая, с вечной усмешкой на губах и бездонной добротой внутри. Та, кто мыла её в душе, не морщась от вида шрамов. Та, кто сказала: «Мы теперь сёстры». Та, кто обещала найти их.       Мари и Николо. Старики, которые отдали им свой дом, своё тепло, свои сердца. Которые смотрели на них не как на обузу, а как на внуков, которых у них никогда не было.       «Они ждут. Они будут искать. Я не просто верю. Я знаю.»       Рина сжала кулак. Впервые в жизни она не была одна. И это для неё меняло всё.       «Двенадцать лет я выживала, потому что у меня не было выбора. Теперь я буду выживать, потому что мне есть ради кого.»       Она посмотрела на спящую Шерри — девочка наконец-то провалилась в тревожный сон, обессилев от слёз. Маленькое личико было бледным, под глазами залегли тени, но даже во сне она продолжала сжимать руку сестры.       «Я не дам им сломать тебя. Никогда. Я за тебя любого порву, моя маленькая сестренка.»       Дорога оказалась долгой.       Несколько дней, слившихся в одну бесконечную череду серых пейзажей и остановок на заправках, где им не разрешали выходить. Несколько ночей, когда джип останавливался где-то на охраняемых стоянках, а их запирали в каком-то подобии камер, но всё равно рядом — вместе.       Шерри то проваливалась в тревожный сон, то просыпалась с криком. Каждый раз Рина прижимала её к себе, гладила по голове, шептала успокаивающие слова, которых сама не слышала. Главное было — говорить. Главное было — быть рядом. — Я здесь, малышка. Я здесь. Никуда не уйду. — А вдруг нас разлучат? — всхлипывала Шерри. — Как тогда? — Не разлучат, — твёрдо отвечала Рина. И сама не знала, врёт она или нет. Но Шерри нужно было это слышать. — Ты обещаешь? — Обещаю...       Шерри затихала, прижималась крепче и снова засыпала. А Рина смотрела в темноту и думала.       «Что нас ждёт? Лаборатория? Тюрьма? Что они хотят от меня? От неё?»       Она знала ответ. Её кровь. Её способности. Её уникальная биология, которая двенадцать лет была предметом изучения её родителей. Теперь это станет предметом изучения других. Таких же. В белых халатах, с холодными глазами.       «Но теперь я другая. Теперь я знаю, кто я. Я не «образец». Я — Рина. У меня есть сестра. У меня есть те, к кому я хочу вернутся. И я буду бороться.» Наконец джип остановился.       Рину разбудил толчок и звук открываемых дверей. Шерри рядом вздрогнула, вцепилась в неё. — Мы приехали? — прошептала она испуганно. — Похоже на то, — ответила Рина, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Их выгрузили на подземной парковке.       Холодный, стерильный свет неоновых ламп заливал огромное пространство. Эхо шагов разносилось под высокими бетонными потолками, отражалось от стен, многократно усиленное, пугающее. Везде были люди — военные в чёрной форме с автоматами наперевес, люди в белых халатах с планшетами и бесстрастными лицами. И таблички. Огромные, с чёткими надписями, от которых у Рины похолодело внутри.       «Лабораторный комплекс «Артемида». Биологические исследования. Доступ строго ограничен».       «Артемида. Очередное красивое название для очередного ада.» — Сюда, — грубый толчок в спину заставил Рину сделать шаг вперёд. — Шерри! — Рина рванулась назад, но чьи-то руки уже схватили её, удерживая на месте. — Шерри! — Рина! — закричала девочка, когда двое военных подхватили её под руки и повели в противоположную сторону. — Не оставляй меня! Рина, пожалуйста! НЕ ОСТАВЛЯЙ! — Шерри! — Рина билась в чужих руках, вырывалась, но силы были неравны. Трое солдат держали её, прижимая к холодной стене. — Отпустите её! Она ребёнок! Слышите?! ЕЙ НУЖНА Я! — Не волнуйтесь, мисс Биркин, — раздался сухой, лишённый эмоций голос.       Из тени вышел человек в безупречном костюме — тот самый помощник, что зачитывал приказ у дома Мари. Он держал в руках планшет и даже не смотрел на Рину, изучая какие-то бумаги. — Ваша сестра будет размещена в отдельных апартаментах. Для вашей же безопасности. — Какая к чёрту безопасность?! — Рина вырвалась с такой силой, что двое солдат на секунду ослабили хватку. Этого хватило, чтобы сделать шаг вперёд. Но тут же её прижали к стене с удвоенной силой. — Для чьей безопасности? Для вашей? Чтобы вы могли делать с ней что хотите, пока я не вижу? — Мисс Биркин, — помощник наконец поднял глаза, и в них не было ничего. Ни злости, ни сочувствия. Только ледяное равнодушие. — Не усложняйте. Это в интересах вас обеих. — НЕ СМЕЙТЕ ГОВОРИТЬ МНЕ ПРО ИНТЕРЕСЫ! — закричала Рина. — ВЫ УКРАЛИ НАС! ВЫ ОТНЯЛИ У НАС ПРАВО РАСПОРЯЖАТЬСЯ СВОЕЙ ЖИЗНЬЮ! ОПЯТЬ!       Крик Шерри затих где-то за поворотом. Сначала был слышен топот маленьких ног, отчаянно упирающихся, потом — только эхо, а потом — тишина.       Рина обмякла в руках солдат. Силы оставили её. Она смотрела в ту сторону, куда увели сестру, и чувствовала, как внутри разрывается что-то важное. — Доставьте мисс Биркин в её апартаменты, — равнодушно бросил помощник, разворачиваясь. — И проследите, чтобы она ни в чём не нуждалась. В пределах разумного. — Слушаюсь.       Её поволокли вперёд. Рина не сопротивлялась. Не могла.       «Шерри. Прости. Прости меня. Я не смогла тебя защитить. Я снова образец.»       Камера была почти такой же, как та, в которой она провела двенадцать лет.       Почти.       Чуть больше. Чуть светлее. Чуть более «человечная» — кровать с нормальным бельём, письменный стол, стул, даже книжная полка с десятком книг. На стене — репродукция какой-то картины, безликая, равнодушная. В углу — маленькая раковина и биотуалет, отгороженные ширмой.       Но стекло было таким же.       Прозрачная стена, отделяющая её от мира. Толстое, бронированное, с маленькими отверстиями для вентиляции и для подачи еды. За ним — коридор, по которому ходят люди в белых халатах. Такие же, как тогда. Такие же равнодушные.       Рина стояла посреди этой новой тюрьмы и смотрела на своё отражение в стекле.       Белые волосы, спутанные, грязные. Бледная кожа, на которой шрамы выделяются особенно отчётливо. А глаза — алые, воспалённые, но сухие. Она не плакала. Не могла. Всё внутри высохло, превратилось в камень.       «Образец». «Гемма». «Материал». «Неудачный эксперимент».       Слова всплывали из памяти, тяжёлые, как камни.       «Показатели нестабильны». «Реакция выше расчётной». «Подавить сознание».       Она помнила эти голоса. Холодные, бесстрастные, обсуждающие её, как подопытную крысу. И теперь всё будет снова. Те же люди. Другие лица, но те же глаза.       Рина медленно опустилась на кровать. Провела рукой по одеялу — мягкому, почти домашнему. Странная забота. Или издевательство?       «Они хотят, чтобы я была сговорчивой. Хотят, чтобы я сотрудничала. Хотят мою кровь, мои клетки, мои способности.»       Она сжала кулак. В груди закипало что-то горячее. То самое новое, что родилось в джипе, когда она думала о тех, кто остался там, в далёком доме с резными наличниками.       «Нет. Не хочу.»       Мысль пришла чёткая, ясная, как удар молнии.       «Нет. Я больше не буду послушной. Я не дам им сломать меня снова.»       Она подняла голову и посмотрела на своё отражение. В алых глазах все ещё был страх, но медленно, на его замену выступала решимость. — Я Рина, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло, тихо, но твёрдо. — У меня есть сестра. У меня есть Леон. У меня есть Клэр. Я выжила один раз — это возможно, значит выживу снова.       Она встала, подошла к стеклу вплотную. Прижала ладонь к холодной поверхности. Точно так же, как делала двенадцать лет назад, умоляя родителей забрать её домой. Только теперь в этом жесте не было мольбы. — Вы ошибаетесь, если думаете, что я сломаюсь, — прошептала она, глядя сквозь стекло в пустой коридор. — Я не та, что была раньше. Я другая.       Она отошла от стекла, вернулась к кровати, села. Обхватила колени руками и закрыла глаза.       Перед внутренним взором встало лицо Леона. Его голубые глаза, его улыбка, его руки, обнимающие её. Его голос: «Если ты убежишь, я догоню тебя. Чего бы это ни стоило». — Я не буду просто ждать, — прошептала она. — Я буду сражаться, Леон. И я не дам им победить меня до твоего прихода.       Где-то близко, за толщей бетона и стали, была её сестра. Маленькая, испуганная, но такая же сильная. Тоже смотрит на стены своей тюрьмы и тоже ждёт.       «Держись, Шерри. Мы встретимся. Мы обязательно встретимся.»       Рина легла на кровать, свернулась калачиком, нахлынули воспоминания о её старом «доме». Но теперь она не ощущала такой безнадёжности, как прежде. Только ожидание.       «Я выживала двенадцать лет. Выживу и сейчас. Потому что теперь я знаю, что нормальная жизнь возможна.»       Где-то в коридоре зажужжали механизмы. Началась новая жизнь. Новая тюрьма. Новые испытания. Но Рина больше не была одна. Даже здесь, в этом стеклянном гробу, она чувствовала их. Леона, Клэр, Мари, Николо. И Шерри — где-то там, за этими стенами.       Нить, связавшая их в аду, натянулась до предела. Но не оборвалась. И это давало силы жить.       Она не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? В этой стерильной тишине время текло иначе, чем там, снаружи. Только мерный гул вентиляции напоминал, что мир не замер.       Время выматывало. Рина сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на своё отражение в стекле. За ним, в коридоре, иногда мелькали тени — люди в белых халатах проходили мимо, не удостаивая её даже взглядом. Как тогда. Как все те двенадцать лет.       «Смогу ли я не сломаться?»       Мысль пульсировала где-то в груди, противная, скользкая. Она крутилась в голове ужом, который пытался заползти в душу.       За стеклом что-то изменилось. Шаги. Не те, равнодушные, скользящие мимо. Тяжёлые, уверенные. Приближающиеся к её двери. Рина подняла голову. Дверь открылась.       Вошёл мужчина. Высокий, самоуверенный, с наглыми глазами и тонкими губами, сложенными в профессиональную улыбку, которая не касалась взгляда. Белый халат сидел на нём идеально, будто сшитый на заказ. На груди — бейджик с надписью: «Доктор Уилсон, руководитель исследовательской группы».       За его спиной маячили двое охранников, но они остались в коридоре, за стеклом. Уилсон вошёл один. И было видно, он чувствовал себя хозяином положения. — Мисс Биркин, — начал он, даже не поздоровавшись. Голос гладкий, маслянистый, с оттенком превосходства. — Рад познакомиться. Нам предстоит долгая и, надеюсь, плодотворная работа, — и гаденько усмехнулся.       Рина смотрела на него молча. Внутри поднималась знакомая волна — та самая, что помогала ей выживать все эти годы. Только теперь она была не холодной. Горячей. С оттенками отвращения.       Уилсон подошёл ближе, остановился в центре камеры, огляделся с видом хозяина, оценивающего новое приобретение. — Неплохо, да? — усмехнулся он, кивая на обстановку. — Лучше, чем то, в чём вы сидели при родителях, я полагаю. Мы ценим наших… подопечных. Комфортные условия, хорошее питание, книги. Всё для того, чтобы вы чувствовали себя… как дома.       «Как дома? В клетке. Опять.»       Рина молчала. Смотрела на него в упор. Алыми глазами, в которых плохо скрывалось отвращение.       Уилсон, кажется, начал терять терпение. Его улыбка стала чуть натянутее. — Ну что ж, приступим, — сказал он, потирая руки. — Для начала — стандартный медицинский осмотр. Нам нужно оценить ваше текущее состояние, взять анализы, провести первичное сканирование.       Он сделал паузу, ожидая реакции. Не дождался. — Так что, — продолжил он, и в голосе появились командные нотки с примесью какой-то неконтролируемой пошлости, — раздевайтесь! — почти шёпотом проговорил гад, а глаза заблестели от предвкушения.       Секунда. Две. Три.       В камере повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом.       Рина не поднялась с кровати. Медленно, плавно, как кошка, она отодвинулась к стене, пристально наблюдая за мужчиной. Уилсон, видимо, принял это за послушание — его губы растянулись в довольной ухмылке. Он сделал шаг вперёд. Один. Второй. Оказался вплотную к ней. Рина даже не удивилась — она просто сидела, сжимая и разжимая пальцы, и смотрела на него сверху вниз с таким презрением, что у него перехватило дыхание. — Что, не нравится, когда на тебя смотрят сверху? — спросила она, и в её голосе не было угрозы. Только скука. — Привык быть главным, да? Входить в клетку к беззащитной девочке и чувствовать себя королём.       Уилсон опешил на секунду. Но только на секунду.       Его лицо, ещё секунду назад искажённое удивлением, вдруг расслабилось. Он усмехнулся — криво, гнилостно — и его глаза, маленькие, маслянистые, блеснули. — Беззащитной? — переспросил он, делая шаг вперёд. — О, нет, милочка. Ты — всё, что угодно, но не беззащитная. Ты — жемчужина. Самая ценная в моей коллекции.       Он протянул руку, и его пальцы, холодные, влажные, коснулись её руки. Резко. Не спрашивая. Не ожидая разрешения. Он притянул её к себе, и его дыхание, горячее, прерывистое, зашептало ей прямо в ухо, пока рука переместилась на талию. — Такая хрупкая, — прошептал он, и его голос дрожал от того самого предвкушения, которое она видела в его глазах. — Такая... редкая. Знаешь, сколько лет я ждал возможности прикоснуться к настоящему чуду?       Рина замерла. От отвращения, которое поднималось изнутри, как рвота, которую нельзя остановить. Она чувствовала его пальцы на своей талии, его дыхание на своей шее, его запах — дешёвый одеколон, перегар и пот. И в её груди, в том месте, где была её сила, что-то оборвалось. — Отпусти, — сказала она, и её голос был тихим, ровным, почти спокойным. Но внутри неё, за этим спокойствием, клокотала тьма. — Не торопись, — прошептал он, и его губы почти коснулись её уха. — Мы же только начали знакомиться. Я хочу узнать тебя... поближе.       Его рука скользнула ниже, к бедру, и его пальцы, мерзкие, липкие, сжали ткань штанов. Рина почувствовала, как её тело начинает дрожать — не от холода, не от страха. От той самой, древней, животной ненависти, которую она носила в себе с капсулы. Которая спала, но никогда не умирала. — Я сказала, — повторила она, и её голос стал тише, но острее, как лезвие, — отпусти.       Уилсон не слушал. Или не хотел слышать. Он был в своей власти, в своей клетке, перед своей жемчужиной. Он был уверен, что она не посмеет. Что она сломана. Что она его. — Какая ты... — начал он, но не договорил.       Потому что Рина резко поднялась с кровати и ударила.       Не кулаком. Не коленом. Головой. Резко, сильно, с той силой, которую она копила все эти годы. Её лоб врезался в его переносицу, и хруст, влажный, мерзкий, разнёсся по камере, как выстрел.       Доктор Уилсон охнул, отлетел к стене, схватился за лицо. Из пальцев хлынула кровь — яркая, алая на белоснежном халате. Он зашатался, едва удержался на ногах, уставился на неё круглыми от шока глазами. — Ты… — голос его сорвался на фальцет. — Ты что творишь, сумасшедшая?!       Рина стояла перед ним, не двигаясь с места. Лоб ещё горел после удара, но это было приятное жжение. Правильное. — Я не раздеваюсь перед мудаками, — сказала она спокойно. Так спокойно, что это было страшнее любого крика. — В следующий раз будет не нос.       В камеру ворвались охранники — двое, трое, с автоматами наперевес. Рина засмеялась. Не так, как с Леоном или Шерри. Это был злой и самодовольный смех, — Что мальчики, боитесь маленькой беззащитной девочки? — она искривила губы в усмешке.       Но Уилсон, не давая охранникам вставить слово, зажимая лицо руками, только махнул им. — Уведите меня, — прошипел он сквозь зубы. Голос его дрожал от ярости и боли. — И пришлите кого-нибудь другого. Эта… — он посмотрел на Рину с ненавистью, — эта ещё пожалеет.       Охранники переглянулись. В их взглядах мелькнуло что-то странное. Не сочувствие — нет. Скорее, удовлетворение. Рина уловила этот взгляд и поняла: Уилсона здесь не любят. Может быть, даже ненавидят. Он был из тех, кто привык командовать, унижать, чувствовать себя хозяином жизни.       Они увели его, зажимающего разбитый нос, оставляющего кровавые следы на стерильном полу. Дверь за ними закрылась с металлическим лязгом.       Рина осталась одна. Она стояла посреди камеры, тяжело дыша, и чувствовала, как бешено колотится сердце. Руки дрожали — от адреналина, от напряжения, от того, что она только что сделала.       А потом она улыбнулась. Не криво, не горько — широко, свободно, впервые не стесняясь. — Леон бы гордился, — прошептала она вслух. — Клэр бы аплодировала.       Она опустилась на кровать, откинулась назад, глядя в белый потолок. Мысли путались, но среди этого хаоса отчётливо билась одна, главная: «В этот раз всё будет иначе.»       Она вспомнила себя двенадцать лет назад. Ту маленькую девочку, которая прижимала ладони к стеклу и умоляла родителей забрать её домой. Которая терпела боль, боялась, сжималась в комок при каждом звуке шагов.       Та девочка умерла. Где-то там, в капсуле, среди боли и отчаяния, она исчезла. А на её месте родилась другая, которая прошла через ад. Та, кто научилась выживать и любить, не смотря на всю боль, которую её подарил мир. Та, кто умеет ждать. Та, кто умеет верить. Та, кто знает, что за этими стенами есть те, кто её ищет. И та, кто больше никогда не позволит обращаться с собой как с вещью.       Рина выпрямилась, посмотрела на стекло, за которым начинался коридор, уходящий в бесконечность. — Вы думаете, я сломаюсь, — сказала она тихо, но твёрдо. — Вы думаете, я буду послушной, как раньше. Вы ошибаетесь.       Она провела рукой по шрамам на предплечье — старым, бледным, и новому, розовому, ещё не зажившему, который она сделала сама, спасая близких. Каждый из них был картой её боли. Но теперь они стали картой её силы. — Я выжила двенадцать лет в аду, который создали мои родители, — продолжала она, глядя в пустоту. — И не сломалась. Леон не глупи только, — прошептала она. — Я знаю, ты это можешь. Надеюсь Мари и Николо тебя остановят.       Где-то там, за этими стенами, её сестра. Может ест свой ужин, тоже смотрит на стены своей тюрьмы, тоже ждёт.       «Держись, Шерри. Мы справимся. Я все равно найду способ тебя увидеть.»       Рина легла на кровать, глядя в потолок. Вспомнила, как Леон обнимал её в ту последнюю ночь. Как его руки гладили её по спине, как он шептал что-то нежное, глупое, тёплое. Как она чувствовала себя в безопасности — впервые в жизни. — Я вернусь к тебе, — прошептала она в темноту. — Я обязательно вернусь.       И где-то далеко, в маленьком доме с резными наличниками, Леон, не спавший третью ночь, вдруг сел на кровати, чувствуя, как сердце сжимается от непонятной тоски. — Рина, — выдохнул он в пустоту. — Держись. Я приду.