Замкнутая цепь

Огромный, зазубренный топор с глухим чвяком вонзился в цель. Не атака. Охота. Он выдернул оружие из тушки зайца, поднимая мертвого зверька за уши. Теплая, алая кровь капала на белый снег, растекаясь ржавыми звездами. Он смотрел на струйки, стекающие по грязной шерсти, с ледяным равнодушием. Ни отвращения, ни триумфа. Пустота. Просто еда. Жизнь, обменянная на чуть больше времени для другой жизни. От места засады — старого, полуразрушенного дупла — он устало вздохнул. Ветер, ледяной и тощий, завывал в оголенных ветвях. Лес вымер. За семь лет с момента смерти Ядра здесь исчезло все: и веселые Сноудины, и пугливые кролики, даже надоедливые мухи. Остались лишь хруст веток под ногами да вездесущая серая пыль на снегу — прах тех, кто не выдержал Голода. Не так уж и много, да? — пронеслось в голове, горько и цинично. Но реальность была страшнее любых предсказаний. Он видел, как Голод не просто убивал — он переделывал. Монстры, лишенные магии, поддерживавшей их форму и разум, деградировали. Сначала — в падальщиков, пожирающих трупы сородичей и редких упавших людей. Потом — в нечто большее. В твари, для которых живая плоть стала единственным смыслом существования. Они менялись физически: кости искривлялись, плоть гнила или костенела, глаза тускнели, заливаясь голодным безумием. Подземелье стало галереей кошмаров, оживших из самых мрачных легенд Поверхности. Он был исключением. Гадостным утенком в стае чудовищ. Отдав Альфис свой магический глаз, он лишился львиной доли силы. Телепортация на крошечные расстояния, горстка костяных атак — и все. Магии едва хватало, чтобы поддерживать собственную «жизнь», не говоря уже о чем-то большем. Тело, лишенное магической опоры, компенсировало это иначе: кости стали плотнее, тяжелее, прочнее стали. Он стал физически сильнее, выносливее, но это была сила выживания, а не власти. И все же… внешне он почти не изменился. Все тот же синий худи, все тот же череп, лишь левый глаз горел искусственным, холодным красным светом вместо родного голубого. Редкий островок узнаваемости в море уродства. Папирус… Папирус был другим. Сердце сжималось каждый раз, когда он на него смотрел. Характер? Да, он старался оставаться им. Веселым, немного наивным, заботливым братом. Но Голод и изменение брали свое. Его зубы, когда-то лишь слегка острые, стали длинными, загнутыми клыками, желтыми от… всего. Но хуже было тело. Кости позвоночника и ребер выпирали жутко под истончившейся кожей. Он передвигался на четвереньках, но не как зверь, а как сломанный механизм — спина выгнута дугой, голова низко опущена, конечности двигались с жутковатой, паучьей ловкостью. Поза «мостика», превратившегося в постоянное состояние. Видеть его таким — особенно после воспоминаний о том Папирусе из АУ, где он был Хоррором, сильным, гордым, хоть и жестоким, — было пыткой. И он был не единственным. Каждый обитатель Подземелья стал воплощением какого-то кошмара. Андайн, лишенная сдерживающего влияния истинного Хоррора, превратилась в абсолютного, жестокого деспота. Ее копье не знало пощады, а паранойя достигла космических масштабов. Ему было наплевать. На Андайн, на других монстров, на их каннибалистические оргии. Но Папирус… Папируса он защищал. Яростно, безжалостно. Не из долга перед украденным телом. А потому что он — даже в этом изуродованном обличье, даже с клыками, запачканными в чужой крови — оставался островком странной, искренней доброты в этом аду. Он делился последней крохой, пытался шутить, заботился о нем. Он был… Папирусом. И он не мог не отвечать на это уродливое, но настоящее тепло. Любил? Наверное. Насколько это слово применимо в их ситуации. Он встряхнул зайца, брызги крови попали на снег. Папирус слабел. С каждым месяцем, с каждой скудной трапезой. Страх, холодный и липкий, сжимал его несуществующее сердце. Он умирал. Медленно, мучительно. И он ничего не мог поделать, кроме как приносить эту жалкую добычу. Повернувшись, он зашагал к дому. Снег скрипел под тяжелыми ступнями, звук казался громким в мертвой тишине. Мимо знакомых деревьев, мимо камней, усеянных свежей пылью — чей-то недавний конец. Он отвел взгляд, ускорил шаг. — Папирус, я дома! — Голос прозвучал громко, нарочито бодро в темном, пропахшем сыростью и тлением коридоре. Он прошел на кухню, к раковине. Нужно было торопиться. Сварить бульон. Каждая минута на счету. Единственный «плюс» его проклятия — он не умрет от голода или жажды. Хотя чувствовал их острее, чем те, кому это было жизненно необходимо. Его тело требовало, но не угасало. Вечная пытка насыщения. — Санс? — Голос Папируса, хриплый, но узнаваемый, донесся из гостиной. На кухню он вошел… на четвереньках. Тень его скрюченной фигуры легла на пол. — Да? — Он не оборачивался, сосредоточенно сдирая ножом шкуру с зайца. Кровь липла к костяшкам пальцев. — Суп скоро будет. Сиди… И замер. Повернувшись, он увидел не только Папируса. — Э… Привет… — Робко, испуганно прозвучал тоненький голосок. На пороге кухни стояла маленькая девочка. Ализа. Невероятно! Целая, невредимая, лишь перепачканная и дрожащая от холода и страха. Ее огромные глаза были прикованы к окровавленному ножу в руке Санса. — Привет? — Он был ошарашен. Как? Как этот ребенок умудрился пройти Руины, Сноудин, не угодив в пасть к голодным тварям? Чудо. Или проклятие. Хотя о чем это он. Судьба. Сюжет. Аксиома. Во преки всему Ализа должна была пройти половину пути невредимой. Даже без его помощи. Так было всегда, когда ему не везло попасть конкретно в ветвь хоррора. — Это Ализа! Представляешь, Санс, она сама к нам пришла! — Папирус, с хрустом и скрежетом позвонков, попытался встать на ноги. Его искривленная фигура, поднявшаяся во весь рост, была еще жутче, чем поза на четвереньках. Ализа вжалась в дверной косяк, едва не вскрикнув. — Заблудилась, бедняжка! В такую стужу! Он промычал что-то невнятное, сунул тушку зайца в кастрюлю с уже кипящей мутной водой. Отставил нож, вытер руки о тряпку. Опустился на шаткий стул напротив девочки. — И как тебя сюда занесло? — Голос был ровным, без эмоций. Он знал ответ, но надо было заполнить паузу. — Санс! Ты поймал зайца?! — Папирус, забыв про девочку, с детской непосредственностью потянулся к кастрюле, его глаза горели голодным блеском. — Настоящий заяц! — М? Ага, повезло. — Он встал, преградив ему путь. — Папирус, руки прочь. Суп еще не готов. Это нельзя есть сейчас. — Его тон был тверд, почти строг. — Иди в гостиную. Погрейся. Подожди. Папирус поник. Его плечи, и без того сгорбленные, опустились еще ниже. Он кивнул, издал жалобный звук, похожий на скулеж, и, снова опустившись на четвереньки, выполз из кухни. Ализа смотрела ему вслед с ужасом и жалостью. — Ну так? — Он вернулся к стулу, указывая жестом девочке сесть на второй. — Рассказывай. И да, можешь садиться. Ализа робко опустилась на край стула, едва касаясь его. — Эм… Ну я… Упала в яму? — начала она, запинаясь, перебирая края своей фиолетовой курточки. — Меня… нашла коза. Довольно милая. Ториэль? Она привела меня в свой дом в Руинах… Но… — Девочка сглотнула. — Но когда я захотела пойти дальше… она не отпускала. Говорила, что здесь опасно. Поэтому… я сбежала. Тайком. — Она посмотрела на Санса, ее глаза были полны слез и немого вопроса. — А… что здесь случилось? Почему… почему все хотят меня убить? Все, кого я встречала… кроме вас? Почему они… так выглядят? Вопрос висел в воздухе, тяжелый, как смог. Он откинулся на спинку стула, закинув руки за голову. На лице появилась широкая, беззубая улыбка, которая в красном свете левого глаза выглядела особенно жутко. — Раньше здесь было лучше, малышка. Намного лучше. — Голос был нарочито легким, контрастируя со словами. — Цветы, музыка, глупые шутки… Но потом пришла она. Фриск. Один ребенок. Она убила нашего короля. Азгора. И после… к власти пришла Андайн. — Улыбка исчезла. — Андайн… тебе лучше с ней не встречаться. Потом… — Он махнул рукой в сторону окна, за которым лежал мертвый мир. — Сломалось Ядро. Источник всего. Света, тепла… еды. И пошел отсчет. — Он наклонился к девочке, его голос стал тише, жестче. — Еды не стало. Вообще. Только редкие зверьки вроде этого зайца. Или… упавшие люди. Или… — Он сделал паузу, глядя Ализе прямо в глаза. — Или друг друга. Монстры начали есть монстров. Пыль умерших. Все, что движется. И они… изменились. Голод, видишь ли, не только желудок пустой делает. Он и разум выжигает, и тело перекраивает. Вот и получилось то, что ты видишь. Галерея ужасов. Ализа побледнела, как снег за окном. Ее губы задрожали. — Успокойся, — сказал он уже более ровно, но без тепла. — Папирус тебя не тронет. Пока. Он… не любит убивать людей. Но когда голод становится невыносимым… — Он провел ребром ладони по горлу. — Тогда да. Тогда он разорвет. А я… — Он пожал плечами. — Я людей не ем. Хотя… — Его красный глаз сузился. — Если ты навредишь Папирусу… Но это неважно. Суть в том, малышка: не мы тебя убьем — так кто-то другой сделает это завтра. Или послезавтра. Шансов у тебя… ноль. Жалость? Да, крошечная искорка где-то глубоко внутри. Ализа была милой. Наивной. Как Фриск когда-то. Но жалость была роскошью, которую он не мог себе позволить. Помочь? Куда? Как? Провести через весь Подземелье, кишащее голодными тварями и патрулями Андайн? Без магии на телепорты? Это был смертный приговор для них обоих. Хотя в его случае временый. Либо новая жизнь, либо его откатит во времени на день. Но Ализа была обречена с момента падения. Как и они все. Давать ложную надежду было жестоко. — …Понятно… — Прошептала Ализа. Голосок дрожал, нижняя губа подрагивала. Но в ее глазах читалось не только отчаяние, а понимание. Понимание холодной, беспощадной правды в голосе скелета. Понимание, что помощи здесь не жди. — Послушай, — он наклонился еще ниже, его голос стал тихим, металлическим. — Я буду предельно честен. Я не собираюсь тебе помогать. И брат мой тоже. Мы едва сами выживаем. Ты для нас… лишний рот. И смертельный риск. — Он откинулся назад, его взгляд был пустым, как снежная равнина за окном. — Уходи. Пока можешь. Ищи свои приключения в другом месте. Если найдешь. Ализа не заплакала. Она лишь кивнула, быстро, отрывисто. Слезы блеснули на ресницах, но не упали. Она встала, не сводя с Санса испуганного, но и какого-то… обвиняющего взгляда. Потом развернулась и побежала. Быстро, неслышно. Через коридор, скрип входной двери — и тишина. Он сидел за столом, глядя на пар от кастрюли. Жалость? Да. Но сильнее была усталость. Глубокое, всепоглощающее безразличие. Ализа была каплей в море страданий этого мира. Ее судьба была предрешена. Как и их всех. Зачем бороться против неизбежного?

***

Он стоял на краю поляны, где еще вчера валялись старые игрушки Сноудинов. Теперь снег здесь был ярко-алым, утоптанным, испещренным страшными бороздами. Клочья фиолетовой ткани, пропитанные кровью, замерзли, прилипнув к земле. Рядом валялся маленький, сломанный заячий хвостик — амулет или игрушка Ализы. Как он и говорил. Быстро. Жестоко. Эффективно. Жалко? Да. Милый ребенок. Но что поделать? Эта вселенная перемалывала добро и невинность в кровавую пыль. Он подошел, поднял окровавленный лоскут фиолетовой ткани. Подержал в руке. Потом бросил обратно. Присыпал самое страшное место чистым снегом. Не хоронил. Просто прятал. Чтобы Папирус не увидел. Развернулся и пошел домой. Тихо напевал обрывки мелодии — что-то из далекого прошлого, из АУ, где было солнце и музыка. Звук был хриплым, фальшивым. Эхо в пустоте. Улицы Сноудина были пустынны, как после чумы. Окна домов — темные глазницы. Ни дыма из труб, ни следов на снегу. Только ветер гнал поземку, смешивая снег с вездесущей серой пылью. Воздух был густым от нее — запах смерти и распада висел постоянной пеленой. Он шел, и его костяные ступни вязли в этом мерзком ковре праха. Могильник. Огромная, холодная могила для целого народа. Он остановился посреди улицы. Огляделся. Пустота. Тишина. Холод. Знакомая пустота внутри вдруг заполнилась чем-то тяжелым, давящим. Предчувствием? Паникой? Он встряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение. Надо к Папирусу. Он почти побежал, тяжело ступая по снегу, оставляя глубокие следы. Скрип входной двери прозвучал оглушительно громко в гнетущей тишине дома. Темнота и холод встретили его в прихожей. Запах сырости и… чего-то сладковато-приторного. Пыли? Нет, не только. — Папирус? — позвал он, но голос звучал глухо, будто поглощенный ватой. Тишина. Душа бешено застучало где-то в ребрах. Он прошел в гостиную. Пусто. Кухня. Пусто. Пустота давила, становилась осязаемой. Он поднялся по лестнице, каждый скрип ступеней отдавался эхом в тишине. Подошел к двери его комнаты. Постучал. Тишина в ответ. — Папирус? — Голос дрогнул. Он открыл дверь. Он лежал на кровати. Укрытый старым, дырявым одеялом, которое он когда-то пытался чинить. Его фигура под ним казалась неестественно маленькой, хрупкой. Глазницы были закрыты. Но он почувствовал — он не спит. Дыхания не было слышно, но напряжение, слабая нить сознания висела в воздухе. Он вошел, прикрыв за собой дверь. Подошел к кровати. Опустился на колени на холодный пол, положил голову на край матраса рядом с его скрюченной рукой. Кости его пальцев были холодными. — Привет, бро… — прошептал он, голос сорвался на хрип. — Как ты сегодня? Держишься? Папирус медленно открыл глазницы. Огоньки в них были тусклыми, как угольки на ветру, но в них теплилось что-то теплое. Узнавание. И… печаль. Глубокая, бездонная печаль. — Привет, Санс… — его голос был тихим, шелестом сухих листьев. Пауза. Воздух сгустился. — Или… не Санс?.. Он вздрогнул, как от удара током. Голова резко поднялась. Он выпрямился, уставившись на него. Ледяные щиты равнодушия дали трещину. — О чем ты, бро.? — спросил он, и собственная неуверенность прозвучала в каждом слове. Руки сжались в кулаки так, что костяшки затрещали. Папирус смотрел на него. Не осуждающе. Не со страхом. С бесконечной усталостью и… пониманием. Его взгляд был мягким, как в те далекие дни, когда он читал ему свои глупые книги про «Как быть крутым». — Ты ведь не Санс… — повторил он тихо, но твердо. — Не был им… никогда, с того дня, когда упал в обморок на посту. Да? — Он сделал паузу, собирая силы. — Я не знаю, кто ты… Откуда. Но ты не он. И тебе… тебе тоже было плохо здесь. Правда? Он сидел, парализованный. Разум метался, пытаясь найти лазейку, оправдание, ложь. Но все рухнуло. Перед этим взглядом, перед этой тихой правдой все маски были бесполезны. — Как… — он сглотнул ком в горле. — Как ты понял? — Голос был чужим, хриплым шепотом. — Сначала… после того дня… ты стал другим. — Папирус говорил медленно, с трудом выговаривая слова. — Перестал шутить так часто. Перестал спать на посту — ты просто… стоял. Смотрел в пустоту. Или… плакал. В своей комнате. Я слышал. — Он закрыл глаза на мгновение. — Я думал… стресс. Голод. Пока… пока не нашел твой дневник. На столе. Той ночью, когда ты забыл его убрать… Он ахнул, словно получил удар в солнечное сплетение. Дневник! Записная книжка! Он же… он оставил ее на виду! В тот день, когда силы совсем покинули его, и он рухнул в кровать, не убрав его в инвентарь! Глупость! Роковая, непростительная глупость! — Ты… ты прочитал его… — не вопрос, а констатация. Стыд, жгучий и острый, смешался с облегчением. Тайна раскрыта. Больше не надо притворяться. — Да. — В его голосе прозвучала искренняя, щемящая боль. — Извини… Извини, что вторгся. Но… — Он приподнялся, опираясь на локти. Движение далось ему мучительно. — Мне жаль… Мне так жаль, что тебе пришлось… все это переживать. Страдать. Терять… столько раз. — Его взгляд стал влажным, не от слез , а от невыразимой жалости. — Просто знай… я не виню тебя. За то, что ты занял место моего брата. Это… это не было твоим выбором. Ты не хотел этого. Я чувствую. Он сидел, не в силах пошевелиться. Глаза были широко раскрыты, в них отражался тусклый свет из окна и его изможденная фигура. — Почему… — он прошептал, голос сдавлен до хрипа. — Почему именно сейчас? Почему не тогда? Не прогнал? Папирус смотрел на него. И на его лице появилась крошечная, печальная улыбка. Знакомая. Папирусовская. — Потому что… — он начал, и его голос стал еще тише, прозрачнее. — …потому что я умираю, друг мой. Он произнес это так просто, так спокойно, как будто говорил о погоде. Он не сразу осознал. Потом увидел. Увидел, как кончики его пальцев, лежащие на одеяле, начали медленно, неумолимо рассыпаться. Не в пыль сразу, а в мелкую, серебристую крошку. Процесс шел от периферии к центру. От пальцев ног, от кончиков пальцев рук. — Нет… — вырвалось у него. Голос был чужим, сдавленным. — Папирус… Нет… — Тише… — он прошептал. Его рука, та, что еще не рассыпалась, дрогнула, как будто он хотел дотронуться до него, но не смог. — Я надеюсь… у тебя все будет хорошо. Надеюсь, ты найдешь… покой. Или путь домой. Куда-то… где не будет так больно. — Он смотрел на него, и в его тускнеющих глазницах горела последняя искра нежности. — Просто знай… как бы тебя ни звали… кто бы ты ни был… — Крошение достигло запястий, локтей. Его голос стал едва слышным шепотом, прерываемым тихим, сухим шелестом рассыпающихся частиц. — …я желаю тебе… сч̶а̶с̶т̶ь̶я̶… Последнее слово растворилось в воздухе вместе с последними очертаниями его черепа. Пыль. Теплая, серая пыль. Осела на одеяло, на подушку, на его руки, лежавшие на краю кровати. Маленькая горка там, где только что лежал его брат. Его друг. Единственный свет в этом аду. Он сидел на коленях перед пустой кроватью. Голова опущена. Взгляд прикован к горстке пыли на его ладонях. В доме стояла абсолютная тишина. Даже ветер за окном стих. Пустота внутри, которая была его защитой, его коконом, вдруг рухнула. Обнажив пропасть. Глухую, черную, леденящую. Он не плакал. Не кричал. Просто сидел, сжимая в кулаках теплый прах того, кто знал его тайну, кто простил, кто пожелал ему счастья в самый последний миг. И этот прах был единственным, что осталось от целого мира. От смысла. От любви в этом безжалостном, умирающем мире. Тишина была громче любого крика. И в ней звучало только одно слово, эхом ударяющееся о стены опустевшей комнаты: «Почему?»