Invisible String

Будильник прозвенел ровно в 05:00, и Минхо сразу же вскочил с кровати, не давая себе времени на лишние раздумья. В комнате царил предрассветный полумрак, окрашивающий стены в холодный синий цвет. «Я снова в строю», — уверял он себя, натягивая чёрную тренировочную футболку. — «Это просто был временный сбой системы». ​На кухне он двигался автоматически: сделал себе протеиновый коктейль, и затем пил густую смесь, глядя в окно на просыпающийся Сеул. Город еще был окутан утренним туманом, и эта серая, холодная картина за стеклом идеально резонировала с тем настроем, на который Минхо хотел себя переключить. ​В 05:30 он уже был на пробежке. Воздух был колючим и обжигал легкие, но Минхо лишь прибавлял темп. Он бежал так, словно был в погоне. А его действительно преследовали — но это были лишь образы Хёнджина: его мягкая, тёплая, местами дерзкая улыбка, его огромная белая футболка, опасно сползающей с плеча, и тонкий, успокаивающий аромат мелиссы, который, казалось, намертво въелся в рецепторы альфы. ​— Еще километр, — сквозь зубы процедил Минхо, ускоряясь на пределе своих возможностей. ​Когда бега оказалось недостаточно, он переместился на открытую спортивную площадку в их жилом комплексе. Подтягивания, отжимания на брусьях — он делал подход за подходом, напрочь игнорируя жжение в мышцах. Каждый раз, когда в голове всплывало воспоминание о том, как Хёнджин доверчиво прижался к нему во сне, Минхо заставлял себя делать еще десять повторений. Он наказывал свое тело за то, что оно посмело расслабиться, наказывал свое сердце за предательский пульс выше сотни. К тому моменту, когда солнце полностью поднялось над городом, футболка Минхо насквозь пропиталась потом, а руки дрожали от перенапряжения. Но это была правильная боль — Минхо был уверен, что лишь она могла вернуть ему контроль над собственным телом. ​В 11:00 у него был назначен плановый осмотр в частной клинике. ​Доктор Пак, мужчина средних лет, который наблюдал Минхо последние несколько лет, внимательно изучил результаты тестов и провел стандартный неврологический осмотр. ​— Пульс в покое — пятьдесят восемь ударов, давление как у космонавта. Рефлексы в норме, — задумчиво произнес врач, делая пометки в планшете. — Но ты выглядишь измотанным, Минхо. Спишь нормально? ​— Отлично сплю, — солгал альфа, лицо которого оставалось абсолютно непроницаемым. — Просто утренняя пробежка затянулась. Когда мне можно будет вернуться в октагон? ​Доктор Пак тяжело вздохнул и покачал головой. ​— Мы уже обсуждали это, Минхо. Никаких спаррингов. Никаких ударов по голове. Еще минимум полтора месяца я не дам тебе допуск к контактным тренировкам. ​Минхо сжал челюсти так сильно, что желваки заходили ходуном. Без спаррингов легально выплеснуть скопившееся внутри напряжение и пар будет в сто раз сложнее. Он привык выбивать из себя лишние мысли на ринге, в бою с реальным противником. ​— А что можно? — глухо спросил он, хотя уже знал ответ. Ничего не менялось из боя в бой. ​— Кардио, работа с железом, кроссфит, бой с тенью, работа по тяжелой груше или лапам — пожалуйста. Убивай себя на здоровье, если тебе так хочется, но никаких живых противников. Мне нужны твои мозги целыми, Ли. ​— Я понял. Спасибо, — коротко кивнул Минхо и поднялся со стула. ​Выйдя из клиники, Минхо не спешил вызывать такси, чтобы поехать домой. Возвращаться в квартиру категорически не хотелось, ведь там всё напоминало о Хёнджине, и, соответственно, из-за этого было трудно сосредоточиться. И если он останется дома, то рано или поздно в его дверь снова постучит Хёнджин со своей лучезарной улыбкой, своими нежными, изящными руками и искренним восхищением во взгляде. И тогда вся выстроенная за это тяжелое утро стена рухнет как карточный домик. Минхо просто не мог себе этого позволить. Но была проблема: он также не мог полностью ограничить общение с Хёнджином. Во-первых, он пообещал научить его драться. А во-вторых… после того, как Хёнджин открылся ему и рассказал историю про сталкеров, начать избегать его казалось преступлением. Минхо допустил ошибку изначально — он не должен был никак поддерживать общение со своим соседом. Ещё тогда, в лифте, когда Хёнджин сказал, что является его фанатом, Минхо нужно было поступить, как обычно: сдержанно поблагодарить, дать автограф, сфотографироваться… Но точно не проводить тест на знание своей карьеры, и, тем более, не извиняться после этого. Он мог и раньше обходиться грубо с людьми, но его никогда не заботило, задел ли он чьи-то чувства своим поведением. Но с Хёнджином всё было иначе: рядом с ним альфа словно растерял весь свой наработанный годами цинизм. ​Минхо зашагал по тротуару, не разбирая дороги, и повторял как мантру одну мысль: «Надо выставить дистанцию». Если он не может перестать тренировать омегу, то он должен превратить эти тренировки в чистый функционал. Никаких посиделок после, никаких домашних ужинов и уж тем более никаких чизкейков. Нельзя дать Хёнджину проникнуть глубже, чем он уже, по какой-то неведомой альфе причине, сумел. Вернувшись домой, Минхо сразу приступил к тренировке. Он вымещал на груше всю свою злость, избивая её с особой, неоправданной жестокостью, словно та была виновата во всех его проблемах. Он даже не стал надевать перчатки, ограничившись только бинтами. Ему хотелось чувствовать каждый удар, чувствовать, как кожа на костяшках начинает ныть от соприкосновения с жёсткой поверхностью. После этого он перешёл к манекену. Колени, локти, сокрушительные лоу-кики — он наказывал себя за каждую секунду слабости. За то, что позволил пульсу подняться выше сотни от простого прикосновения. За то, что в его стерильном, дисциплинированном мире внезапно запахло мелиссой и домашним уютом. Он бил до тех пор, пока легкие не начало жечь, а бинты не пропитались влагой. Тяжело дыша, он прислонился лбом к холодной поверхности манекена, чувствуя, как пот заливает глаза. Гул в ушах заглушал все вокруг, кроме бешеного ритма собственного сердца. ​И именно в этот момент тишину квартиры прервал резкий рингтон телефона. Наскоро вытерев пот с лица тряпкой, он тяжело рухнул на диван и взял гаджет в руки. Неприятное предчувствие не подвело — это была его мать. Он смотрел на экран несколько секунд, раздумывая. Можно было бы не брать. Можно было бы сделать вид, что спит, что занят, что не слышал. Но он знал: она перезвонит. Она всегда перезванивала. И чем дольше он тянет, тем длиннее будет список того, в чём он виноват, а значит дольше придётся её выслушивать. — Да… мама, — он ненадолго замялся. Он редко называл её так — это слово почему-то будто застревало в глотке, казалось каким-то неправильным, неподходящим. — Ты в Корее. Не вопрос. Она не спрашивала — она констатировала. Как констатировала, что он решил не поступать в университет, который выбрала она. Как констатировала, что его друг детства, сын их знакомых, уже стал заместителем директора, а Минхо всё ещё «болтается неизвестно где». Как констатировала, что его «увлечение» борьбой — это просто способ привлечь внимание, которого ему не хватало в детстве. — Да. Я хотел позвонить, но… — Твой отец обедал сегодня с господином Кимом, — её голос был ровным. — И господин Ким спросил, почему наш сын-чемпион не зашёл к нему в офис. Ты представляешь, как это было неловко? Минхо закрыл глаза. Он представлял. Он всегда представлял. С детства ему объясняли, что значит «неловко». Когда он в пять лет пролил сок на скатерть во время обеда с важными гостями — «Минхо, нам неловко». Когда в школе принёс домой четвёрку по математике, а не пятёрку — «Минхо, нам неловко перед учителем». Когда сказал, что хочет заниматься борьбой, а не игрой на пианино — «Минхо, нам неловко будет перед родственниками». — Я был занят, у меня график… — Ты всегда занят, — также безэмоционально заметила она. Она не злилась — злость означала бы, что у неё есть надежда на его исправление. А она уже давно не надеялась — просто констатировала. — Мы с отцом надеялись, что годы в Америке тебя изменят. Минхо молчал. Он слышал это столько раз, что слова потеряли смысл. «Мы надеялись» — было сказано после того, как он подписал первый контракт. «Мы надеялись» — после того как он выиграл первый титул. «Мы надеялись» — после каждого его боя, после каждого интервью, после каждого возвращения в Корею. — Твой брат на прошлой неделе закрыл сделку на миллиард вон, — продолжала женщина. — Люди в нашем кругу уважают такие достижения. А ты… Она не договорила. Не потому что пожалела. Потому что не нужно было договаривать — они оба знали, что будет дальше. Эта фраза звучала так часто, что стала частью фонового шума его жизни. «Твой брат… А ты…» В детстве он пытался соответствовать: старался учиться лучше, заниматься музыкой усерднее, быть вежливее с гостями. Но брат всегда был на шаг впереди. А потом Минхо понял, что бессмысленно бежать, когда финишную черту постоянно передвигают. — Ты даже не спросил, как мы, — сказала мать. Не с обидой. Просто отметила факт. — Не позвонил, не написал. Мы с отцом каждую неделю ходим в храм и просим, чтобы с тобой ничего не случилось. А ты… «А ты». Вечно «а ты». — Вы могли бы не ходить. Пауза. Длиннее обычной. Он знал, что это неправильный ответ — с детства знал, какие ответы правильные, а какие нет. Но за двадцать семь лет устал играть по их правилам. — Ты наш сын, — наконец сказала женщина. — Даже когда ты делаешь всё, чтобы заставить нас забыть об этом. Минхо сжал телефон сильнее, до боли в пальцах. — Я не пытаюсь заставить вас забыть. — Нет? — Впервые в её голосе появилось что-то, похожее на эмоцию. Тень иронии. — Тогда почему мы узнаём о твоём приезде из интервью? Почему господин Ким спрашивает твоего отца, где его сын? Почему на всех семейных праздниках мы отвечаем на вопросы знакомых: «А где Минхо? А чем он занимается? А почему он не приехал?» — Я занят, мама. У меня карьера, — он старался абстрагироваться, не выслушиваться в её слова, чтобы не поддаться глухой ярости, что начинала закипать внутри. — Карьера, — повторила она. Это слово в её устах звучало как ругательство. — Ты называешь карьерой то, что другие называют позором? Минхо промолчал. Он слышал это слово так часто, что оно перестало его задевать… Со временем. В детстве задевало. В юности задевало. Когда он только начинал, каждое «позор» отзывалось болью. Но теперь оно казалось лишь белым шумом. — Когда ты уже повзрослеешь, Минхо? — устало спросила мать. — Тебе двадцать семь. Твой отец в твоём возрасте уже был женат, у него было двое детей, свой дом. А ты? Ты всё ещё скачешь по рингу, как мальчишка, и думаешь, что это что-то значит. — Это много значит, — тихо сказал он. — Для меня. — Для тебя, — она повторила это так, будто «для тебя» было синонимом «ни для кого». — А для нас? Для семьи? Для твоего имени? Ты хоть понимаешь, как мы выглядим в глазах наших знакомых? — Наверное, так же, как всегда, — устало ответил Минхо. — Разочарованными. И вновь пауза. — Ладно. Мне пора идти. Я позвоню, когда вернусь в США, — сказал альфа, просто чтобы закончить это. — Хорошо, — равнодушно отозвалась она и отключилась. Гудки. Минхо брезгливо откинул телефон в сторону и долго сидел неподвижно. Разговор длился меньше пяти минут, но сумел нанести больший урон, чем все пропущенные удары в его карьере. Он вспомнил, когда впервые услышал от матери «позор». Ему было семь, и он подрался в школе с мальчиком, который обозвал его «маменькиным сынком». Пришёл домой с разбитой губой и гордый собой. А мать посмотрела на него и сказала: «Ты позоришь нашу семью». В десять он получил свою первую медаль по борьбе. Прибежал домой, сияющий, показал родителям. Отец даже не посмотрел. Мать сказала: «Лучше бы ты получил пятёрку по математике». В пятнадцать он выиграл юношеский чемпионат страны. Мать не пришла. Потом сказала: «У нас был важный ужин с партнёрами. Ты же понимаешь». В восемнадцать он объявил, что не пойдёт в университет, который она выбрала, а переедет в США и посвятит себя спорту полностью. Она не кричала. Она просто посмотрела на него тем взглядом, который он знал с детства: «Ты нас разочаровал, но мы уже привыкли». И каждый раз после этого были звонки. «Как дела?» — без ожидания ответа. «Береги себя» — без беспокойства. «Мы молимся за тебя» — без веры. Что вообще в них было настоящим, не пропитанным фальшью? Наверное, только разочарование своим младшим сыном. В груди у альфы образовалась знакомая пустота. Вся его жизнь была чередой побед на ринге, но в глазах собственной семьи он оставался проигравшим. И что бы он ни делал, как бы высоко ни поднимал чемпионский пояс, для них он всегда будет лишь разочарованием. Пятном на их безупречной репутации. Но Минхо уже привык. Их слова и звонки перестали задевать его, ведь тот ранимый мальчик внутри него уже давно умер. Но почему-то сегодня всё было не так. Может, потому что последние дни он чувствовал себя… иначе. В присутствии Хёнджина. Когда омега смотрел на него с этим своим восхищением, когда говорил «ты невероятный», когда просто доверчиво засыпал на плече — Минхо впервые за долгое время казалось, что он не просто функция. Не просто «чемпион» или «позор семьи». А… Ли Минхо. И именно это так пугало альфу. Ведь в результате этого его смог выбить из колеи обычный телефонный разговор. Сложно представить, что с ним, таким слабым и непохожим на себя — точнее, ту версию себя, что он так долго выстраивал, — сделают на спарринге или в октагоне. Ни один соперник не простит ему ошибки и не упустит шанс воспользоваться этой рассеянностью. Но больше всего Минхо раздражало то, что он продолжал подсознательно желать, чтобы Хёнджин пришёл к нему. Сейчас, после этого отравляющего разговора с матерью, ему до одури хотелось просто увидеть Хёнджина. Увидеть его улыбку, услышать его голос, чтобы стереть из памяти холодные интонации матери. Хёнджин был полной противоложностью членов семьи альфы — он не требовал от него быть идеальным, не оценивал его статус или счёт в банке. Он вёл себя так, будто Минхо устраивал его таким, какой он есть. ​Альфа сглотнул, чувствуя, как сжимается сердце, и посмотрел на часы. До их тренировки оставалось совсем немного. Он резко поднялся с дивана, игнорируя ноющую боль в мышцах. Нужно принять душ, переодеться, проветрить квартиру… Но звонок в дверь застал его врасплох. «Наверное, Хёнджин пришёл чуть раньше», — подумал Минхо и устремился к двери. Так и оказалось — на пороге действительно стоял Хёнджин, но он не был одет в безразмерную футболку или спортивные штаны. На омеге были тёмные джинсы, стильный тренч, а через плечо висела объемная дорожная сумка. ​— Минхо, привет, — Хёнджин виновато закусил губу, не делая попытки пройти внутрь. — Прости, что я так заваливаюсь, даже не предупредил… ​— Что-то случилось? — обеспокоенно спросил Минхо. ​ — Я уезжаю, — вздохнул омега, поправляя ремешок сумки. — Мой менеджер только что позвонил. У нас экстренно сдвинулись графики из-за накладок с площадкой, и мы всей командой улетаем в Японию на съемки клипа и пару выступлений. Машина уже ждет внизу. Хотел предупредить, чтобы ты не ждал… ​Минхо почувствовал лёгкое головокружение. ​— Надолго? — только и смог спросить он. ​— На неделю. Может, чуть больше, — Хёнджин посмотрел на него с искренним сожалением. — Мне так жаль из-за наших тренировок. Ты столько всего приготовил, а я… Я обещаю, что как только вернусь, мы наверстаем! Ты ведь не сильно злишься? ​Злится? Ему хотелось горько усмехнуться. Он злился на весь мир, на свою семью, на самого себя, но точно не на омегу, стоящего перед ним. ​— Всё нормально, — Минхо заставил себя кивнуть, хотя внутри всё болезненно сжалось от одной лишь мысли о пустой квартире. — Работа есть работа. Удачной поездки. ​Хёнджин задержал на нём внимательный взгляд. Его брови чуть сошлись на переносице — видимо, он всё же заметил воспалённые костяшки альфы, небрежно замотанные влажными окровавленными бинтами, и тень усталости, которую Минхо не успел стереть с лица. Омега открыл было рот, чтобы что-то спросить, но ему позвонили. ​— Менеджер, — вздохнул Хёнджин, сбросив звонок. — Мне правда пора бежать. ​Он уже сделал шаг к лифту, как вдруг замер, хлопнул себя по лбу и резко развернулся обратно, чуть не выронив сумку с плеча. ​— Слушай, Минхо! Я хотел предложить… мы ведь до сих пор общаемся только вживую! У меня даже нет твоего номера. ​Минхо моргнул, удивлённый его словами. У них действительно не было контактов друг друга. До этого момента им хватало нескольких шагов по коридору, чтобы пересечься. ​— Давай обменяемся номерами? — Хёнджин торопливо выудил из кармана тренча свой телефон и разблокировал экран. — Я напишу тебе, как долечу. В груди Минхо, там, где только что была пустота после разговора с матерью, вдруг затеплилась надежда. Хёнджин сам предлагал остаться на связи. Неужели ему правда это было нужно? Несмотря на спешку, график и ожидающую машину, омега нашёл время, чтобы обменяться номерами. ​Альфа молча кивнул и продиктовал свои цифры омеге, и тот быстро вбил их. ​— Всё, теперь не потеряемся! — Хёнджин просиял той самой лучезарной, искренней улыбкой, от которой у Минхо каждый раз немного сбивалось дыхание. — Я побежал. До встречи, Минхо! Омега помахал рукой, в спешке забегая в открывшиеся двери лифта. Минхо смотрел ему вслед до тех пор, пока створки не сомкнулись, окончательно отрезая от него этот яркий свет.

***

Раньше у Минхо не было проблем со сном. Он строго следовал своему режиму, засыпая и просыпаясь в одно время. Но сегодня всё пошло наперекосяк. Он не мог уснуть, ожидая сообщение Хёнджина. Его волновало, что омега не писал. Может, что-то случилось? Или Минхо случайно продиктовал свой номер с ошибкой? Или Хёнджин что-то не расслышал? Минхо давно не чувствовал себя так беспомощно. Более того, его раздражало, что он продолжает неправильно себя вести. Он же хотел дистанцироваться, и недельная разлука казалась идеальным вариантом. Но что-то внутри упрямо не подчинялось его установкам. К счастью, его мучения продлились не так долго, и на телефон пришло долгожданное уведомление, позволившее ему облегчённо выдохнуть.

Неизвестный номер

00:21

Привет! Это Хёнджин:) Я хорошо долетел, уже заселился в отель

Токио прекрасен, но я дико хочу спать [Фото]

Как ты?

Открыв фото, Минхо замер. Это было изображение Хёнджина, лежавшего на кровати в своём номере. Эти растрепанные темные волосы, сонный взгляд прямо в камеру и то, как он уткнулся лицом в сгиб локтя — всё это создавало пугающую иллюзию близости, будто Минхо находится там, на краю этой огромной кровати. Альфа бездумно пялился в экран минут десять, пытаясь придумать, что ответить. Минхо 00:32 Привет. Хорошо, что долетел. У меня всё нормально. Отдыхай.

Хван Хёнджин

00:32

Если бы я не знал, что ты всегда такой лаконичный, то подумал бы, что я в чём-то провинился:)

Минхо 00:34 Нет. Всё в порядке. Я просто не знаю, что ещё написать.

Хван Хёнджин

00:35

Ну раз такое дело, я могу подсказать:) Можешь, спросить, как у меня дела. Рассказать, что ты делаешь и как прошла твоя тренировка😉

Альфа обречённо вздохнул. Он представил, как Хёнджин сейчас лежит на тех белоснежных простынях, подперев щёку ладонью, и наверняка хихикает над его беспомощностью в цифровом пространстве. Минхо 00:37 Хорошо. Как у тебя дела?

Хван Хёнджин

00:37

Вот так уже лучше! У меня дела хорошо. Номер уютный, вид из окна потрясающий, кровать огромная. Даже слишком огромная для меня одного;)

Минхо почему-то зацепился за последнюю фразу. Слишком огромная для одного. Ну и что? Это же просто констатация факта. Номер явно рассчитан на двоих, а он один. Никакого подтекста. Минхо 00:39 Это хорошо.

Хван Хёнджин

00:39

Что именно? Что кровать большая?

Минхо закатил глаза. Этот омега был невыносим. И какое счастье, что его сейчас не было рядом и он не видел, как альфу бросило в жар.

Минхо 00:40 Что тебе всё нравится.

Хван Хёнджин

00:43

… Ладно, не будем об этом.

А теперь расскажи про свою тренировку. Я заметил перед отъездом твои разбитые костяшки… Будь осторожен, Минхо-я. Береги себя.

Минхо невольно посмотрел на свои руки. Хёнджин заметил. Конечно, заметил. Он вообще замечал слишком много. Минхо терялся каждый раз, когда видел это «Минхо-я». Никто из его семьи или коллег не смел так к нему обращаться. Это было слишком по-домашнему, слишком… дружески? Именно за это слово он ухватился как за спасательный круг. Минхо 00:46 Это просто рабочие моменты. Бывало и хуже. Не стоит беспокоиться. Сообщение получилось довольно сухим, как и хотел Минхо. В переписке действительно было легче. Ведь так Хёнджин не мог увидеть, как напрягаются плечи Минхо или как предательски дрожит палец над кнопкой «отправить». Текст был безопасным — он был словно фильтр, через который Минхо мог пропускать только ту часть себя, которую считал приемлемой. И ​он должен был почувствовать облегчение, что хотя бы неделю Хёнджин не будет рядом, а значит, не сможет прочитать его как открытую книгу. Но вместо этого внутри ворочалось что-то раздражающее. Его волновало, что Хёнджин не ответил. Интересно, почему? Может, его задела манера общения Минхо? Минхо отложил телефон экраном вниз, словно это могло помочь ему перестать ждать ответа. Он вытянулся на кровати, уставившись в потолок, и прислушался к тишине. Раньше она была его естественной средой обитания, а теперь же она казалась вакуумом, который вытягивал из лёгких весь кислород. ​Прошло десять минут, двадцать, час, но экран всё не загорался. ​«Это к лучшему», — убеждал Минхо себя, закрывая глаза. Хёнджин — звезда. У него съёмки, фанаты, плотный график, миллионы людей, жаждущих его внимания. Почему он вообще должен тратить время на угрюмого бойца? Наверное, омега просто понял, что ломится в закрытую дверь, и решил оставить эту затею. ​Да, в переписке было легче. Он мог стирать и переписывать фразы. Мог скрывать тот факт, что его пульс, который он так старательно успокаивал утром, снова предательски учащался. Через экран не передавался запах, не было видно этого опасного блеска в глазах, когда Хёнджин подходил слишком близко. Текст был его щитом. Но у него был один существенный изъян: он не давал никакой информации о том, что чувствует другой человек. В живом общении Минхо видел бы его реакцию — обиду, смех или ответную колкость. А сейчас перед ним была лишь пустота, и оставалось лишь догадываться, как его сообщения интерпретирует Хёнджин. ​«Я сам этого хотел», — напомнил альфа себе. — «Никаких посиделок, никаких ужинов, никакого флирта. Нельзя подпускать его ближе. Максимум — дружеское общение» Но рациональная часть альфы всё никак не брала верх. И впервые в жизни Ли Минхо ложился спать не с чувством выполненного долга перед графиком, а с робким, почти мальчишеским ожиданием завтрашнего утра. Ведь у него была надежда, что Хёнджин напишет ему вновь.

***

Минхо проснулся в 04:50, за десять минут до будильника. Сон был рваным, наполненным какими-то неясными образами: серые коридоры клиники, холодный взгляд матери и яркие вспышки софитов, под которыми танцевал Хёнджин. Альфа сел на кровати, потирая лицо ладонями, и машинально потянулся к телефону, но никаких новых уведомлений не было. Коря себя за проявленную слабость, он начал одеваться. В зале сегодня было пусто. Хотя Минхо ещё ни разу не встречал здесь хоть кого-то, кроме Хёнджина, в такое раннее время. Минхо сразу направился к силовой раме. Приседания, жим, становая тяга — он увеличивал веса до тех пор, пока перед глазами не начали плавать черные точки. Когда он перешел к работе на турнике, пот застилал глаза, а дыхание вырывалось из груди со свистом. Он делал очередной выход силой, когда краем глаза заметил, как экран телефона, лежащего на скамье рядом с бутылкой воды, вспыхнул. Минхо замер в верхней точке, удерживая вес собственного тела на дрожащих руках. Сердце, и без того работающее на пределе, совершило кульбит, который не вписывался ни в одну программу кардиотренировок. ​«Не смотри. Закончи подход. Ещё пять повторений», — приказал он себе, сжимая перекладину до белизны в костяшках. ​Он честно попытался. Подтянулся ещё раз, чувствуя, как мышцы спины горят от напряжения, но концентрация была безвозвратно утеряна. С каждой секундой его решимость «не проверять до конца тренировки» таяла. Он ведь просто посмотрит. Вдруг что-то случилось? Вдруг омеге нужна помощь? Минхо спрыгнул с турника, даже не закончив подход - ноги коснулись пола раньше, чем мозг успел дать добро на это предательство.

Хван Хёнджин

05:25

Доброе утро, Минхо! Как твоё самочувствие? Чем занимаешься? Прости, я вчера заснул с телефоном в руках, поэтому не ответил: (

Минхо выдохнул. Воздух вышел из лёгких с таким шумом, будто он только что провёл пятираундовый бой. Хёнджин не игнорировал. Хёнджин просто заснул. Ну конечно. Он же говорил, что устал, и даже прислал фото, где еле держал глаза открытыми. А Минхо, идиот, полночи ворочался, думая, что написал что-то не то. Он посмотрел на время отправки сообщения — 05:25. Получается, Хёнджин только что проснулся, а уже пишет ему. Ещё до завтрака, до душа, до всего. Просто проснулся и сразу вспомнил о нём. От этой мысли внутри разлилось что-то тёплое и совершенно неуместное. Минхо сел на скамью, вытер пот с лица полотенцем и уставился в экран. Надо было ответить. Надо было ответить нормально, потому что Хёнджин не заслуживал сухого «всё нормально» после того, как проснулся и сразу написал ему в пять утра. Но что писать? Минхо 05:25 Костяшки не заживают, тренировка была тяжёлой, а я плохо спал, потому что думал, что ты обиделся. Минхо усмехнулся и тут же стёр это. Этот вариант сразу отпадал — надо было написать что-то менее откровенное. Минхо 05:30 Не извиняйся. У меня всё хорошо, я тренируюсь. Почему ты проснулся так рано? Тебе нужно высыпаться. Минхо отправил это и замер в волнении. Прозвучало ли это слишком заботливо? В любом случае, это был просто дружеский совет.

Хван Хёнджин

05:31

К сожалению, мой менеджер не так милосерден, как ты, Минхо-я: (

Он умудрился разбудить меня звонком, хотя у меня стоял беззвучный режим Думаю, он и из-под земли сможет меня достать

​И тут же на телефон пришло ещё одно уведомление. На этот раз не текст, а голосовое сообщение длительностью четыре секунды. ​Оглянувшись по сторонам, словно кто-то мог застать его за чем-то постыдным в абсолютно пустом тренажёрном зале, Минхо всё же поднёс динамик телефона к уху и нажал на воспроизведение. ​— Минхо-я… — раздался низкий, заспанный голос Хёнджина, от которого по спине альфы тут же пробежали мурашки. — Пожелай мне удачи, ладно? И не перетруждай себя сегодня. ​Четыре секунды. Всего несколько слов, произнесённых тихим, сонным голосом, но они ударили точнее и сильнее, чем любой хук справа. Голос омеги звучал так близко, будто Хёнджин стоял прямо за его спиной, прижимаясь губами к самому уху. Минхо прослушал его ещё раз. Потом ещё. На четвёртом прослушивании он поймал себя на том, что держит телефон слишком близко — будто боится, что голос исчезнет. Альфа сглотнул, чувствуя, как предательски пересохло в горле. «Не перетруждай себя». Ему говорили «старайся лучше», «побеждай», «не позорь семью», но он не мог вспомнить, чтобы кто-то просил его просто поберечь себя… Тем более таким голосом. В голове промелькнула мысль, что ради того, чтобы услышать этот сонный голос вживую, он прямо сейчас был готов пешком дойти до Токио. Минхо 05:33 Удачи. У тебя всё получится, ты профессионал. ​Минхо нажал «отправить» и отбросил телефон на скамью, словно тот обжигал ему руки. Он отвернулся, тяжело опираясь ладонями о колени и пытаясь восстановить сбившееся дыхание. «Соберись, тряпка» — мысленно приказал себе он. Да уж. Ему становилось всё сложнее держать себя под контролем даже в переписке. И ему трудно было представить, сколько усилий придётся приложить, чтобы делать это при личных встречах.