Invisible String

— Прости меня. Голос Минхо звучал хрипло, надломленно — так, как не звучал никогда, даже после самых тяжёлых боёв. Он стоял, понурив голову, и смотрел в пол. — Я был идиотом. Самым настоящим, конченым идиотом, который испугался собственного счастья и решил, что будет лучше, если ты уйдёшь. Он замолчал, собираясь с мыслями. — Ты сказал, что я не вижу тебя настоящего… Это неправда. Я видел. Я всегда видел. Именно поэтому я так испугался. Минхо поднял голову и посмотрел перед собой. … А точнее, на свой кожаный манекен для борьбы. Он тренировался на нём каждый день, вымещая злость и отчаяние, а теперь стоял перед ним и репетировал речь. — Я не знаю, как это исправить. Но я буду пытаться. Каждый день. Буду приходить к твоей двери и ждать, пока ты не откроешь. Буду учиться быть тем, кто тебя достоин… Если ты дашь мне шанс. Минхо замолчал и уставился на манекен. Ответом, конечно, послужила лишь тишина. — Ну как? — спросил он вслух. — Слишком пафосно? Надо короче? Может, сразу перейти к делу? Манекен, разумеется, молчал. — Ладно. Ещё раз. Сначала. Он отошёл в другой конец комнаты, развернулся и снова подошёл к своему «собеседнику», пытаясь поймать нужную интонацию. — Хёнджин, я… Так продолжалось три дня. Минхо пошёл за Хёнджином почти сразу после их ссоры, но тот ожидаемо не впустил его в свою квартиру. Мысль о том, что омега расстроен и, вероятно, даже плачет из-за него, была невыносимой. Минхо хотел как можно быстрее исправить это, но возможность до сих пор не появлялась. Первый день Минхо настойчиво стучал в дверь Хёнджина, надеясь, что тот выйдет хотя бы для того, чтобы прогнать его. — Хёнджин! Открой, пожалуйста. Я… я не это хотел сказать! Он прислушивался к звукам внутри квартиры и, хоть ничего и не было слышно из-за хорошей шумоизоляции, ему иногда казалось, что до него доносятся всхлипы. Наверное, это просто были игры его воображения, но от этого не становилось легче. Он ненавидел себя. За то, что сказал, и за то, что из-за него этот омега был в таком состоянии. Минхо сполз вниз и сел прямо на пол в коридоре, обхватив голову руками. — Прости меня, — сказал он в пустоту. — Прости. Я идиот. Я не должен был так говорить. Он просидел под дверью несколько часов. Иногда вставал, снова звонил, снова стучал, снова говорил. Иногда просто молчал и слушал тишину, надеясь уловить хоть какой-то звук изнутри. В три часа ночи Минхо понял, что Хёнджин не откроет. По крайней мере, не сегодня. Он поднялся, размял затёкшие ноги и побрёл к себе. В своей пустой квартире он рухнул на кровать, даже не раздеваясь, и уставился в потолок. Мысли не давали уснуть. Что Хёнджин сейчас делает? Плачет? Злится? Ненавидит его? Альфа чувствовал, как внутри него что-то умирает. Он снова и снова прокручивал в голове их ссору. Каким же он был идиотом! Хёнджин доверил ему самое сокровенное — свою уязвимость, своё право быть не идеальным «Принцем», а просто омегой… А Минхо практически швырнул это ему в лицо, назвав «ненастоящим». Второй день Минхо пришёл к двери Хёнджина в шесть утра. Он не спал совсем. В четыре часа, когда отчаяние стало совсем невыносимым, он пошёл на кухню и испёк чизкейк. Тот самый, который Хёнджин назвал «лучшим в своей жизни». Руки дрожали, когда он замешивал тесто, когда выливал его в форму, когда ждал у духовки, боясь, что десерт подгорит. Когда всё было готово, он завернул своё произведение в крафтовую бумагу, взял стикер и написал одно единственное слово: «Прости». Он оставил пакет у двери, позвонил и снова сел на пол. — Я принёс тебе чизкейк, — сказал он в дверь. Голос охрип после вчерашнего, но он продолжал. — Тот самый. Помнишь, ты говорил, что это лучший десерт в твоей жизни? Я запомнил. Я всё запоминаю, Хёнджин. За дверью было тихо, но Минхо чувствовал запах омеги — всё такой же горький — и это значило, что он был где-то рядом и, скорее всего, слышал его. — Я запомнил, как ты улыбался, когда пробовал его в первый раз. Запомнил, как ты сказал, что если я открою кондитерскую, ты станешь моим самым верным покупателем. Запомнил, как ты засыпал у меня на плече в тот вечер, когда мы смотрели бой. Он замолчал, прислушиваясь. Тишина. — Я запомнил всё, Хёнджин. Каждую секунду. Потому что для меня это было… это было самое лучшее, что случалось в моей жизни. А я взял и всё разрушил. Минхо провёл рукой по лицу. Глаза щипало от недосыпа, но он не мог уйти. Не сейчас. — Я знаю, что ты злишься. Имеешь право. И я знаю, что ты, наверное, ненавидишь меня сейчас… Тоже имеешь право. Я просто хочу, чтобы ты знал: я не специально. Я не хотел сделать тебе больно. Я просто… я испугался. Он сцепил пальцы в замок, сжимая их так сильно, что костяшки побелели. — Я никогда раньше не боялся. Понимаешь? Выходить в октагон против здоровых альф, которые хотят вырубить меня — не боялся. Гонять вес, когда организм на пределе — не боялся. Получить травму, после которой можно не вернуться — не боялся. А тебя испугался… Он горько усмехнулся и замолчал, надеясь услышать хотя бы вздох. Но за дверью по-прежнему царила мёртвая тишина. Минхо поднялся, чувствуя, как в груди разрастается пустота. Он вернулся к себе, и именно в этот вечер начались те самые бесконечные репетиции с манекеном. Ему нужно было выговориться, даже если слушателем был кусок кожи и набивки. Третий день ​К третьему дню Минхо перестал напоминать человека. Костяшки пальцев были сбиты в кровь о грушу, глаза покраснели от недосыпа, но он не сдавался. Он бросил взгляд на манекен, тяжело выдохнул и понял, что репетировать больше нет смысла. Слова не помогут, если они не будут подкреплены искренностью, а её невозможно заучить. ​Минхо вышел в коридор. Его взгляд сразу упал на коврик перед дверью соседа — пакета из крафтовой бумаги там не было. ​Сердце пропустило удар. Хёнджин забрал чизкейк. Это был крошечный, почти невидимый луч надежды, но Минхо ухватился за него, как утопающий за спасательный круг. ​Он медленно опустился на пол, прислонившись спиной к холодной стене рядом с дверью, и прикрыл глаза. ​— Это снова я, — тихо начал Минхо. Голос звучал глухо, но уже без вчерашней паники. В нём была только безмерная усталость и сожаление. — Я видел, что ты забрал десерт. Надеюсь, он хотя бы немного поднял тебе настроение. ​Он замолчал, прислушиваясь. В коридоре было тихо, но Минхо мог поклясться, что чувствует присутствие Хёнджина по ту сторону двери. И запах… горькие нотки в нём будто стали слабее. ​— Знаешь, я всю ночь разговаривал с тренировочным манекеном, — Минхо издал короткий, невесёлый смешок. — Пытался подобрать правильные слова. Думал, как бы выстроить речь, чтобы ты точно мне поверил. Но я ни черта не умею красиво говорить. Поэтому я просто буду честен с тобой, — он сглотнул, чувствуя, как саднит пересохшее горло. Он провёл рукой по лицу, собираясь с духом. — Помнишь нашу первую встречу в лифте? Ты тогда спросил про мой любимый бой. Я решил, что ты просто очередной фанат, который хочет польстить мне. И я решил подловить тебя. Думал, ты назовёшь титульник с Диасом, как все. Он усмехнулся. — А ты назвал бой с Родригесом. Тот самый, где я дрался с травмой. И знаешь, что я почувствовал в тот момент? Впервые в жизни меня кто-то увидел. Не чемпиона, не машину для побед. А просто… человека, который не сдаётся. Минхо перевёл дыхание. — Когда я вернулся в квартиру, я не мог найти себе места. Я вбил твоё имя в поисковик. Прочитал всё, что нашёл. Про твой скандал, про травлю, про то, как ты всё это пережил. И я подумал: какой же я мудак. Этот омега прошёл через ад, а я вёл себя как последний… В общем, я понял, что должен извиниться. Он замолчал, вспоминая. — А потом я искал, что тебе подарить. Нашёл какое-то безумное видео фанатов про твою любовь к сладкому. Просидел над ним час, смотрел, как ты ешь десерты. И улыбался как дурак. Тогда я ещё не понимал, почему. — Когда ты открыл дверь в тот вечер… в мокрой футболке, с мокрыми волосами… — голос Минхо дрогнул. — У меня внутри всё перевернулось. Я забыл все слова, которые репетировал. Ты пах мелиссой. И этот запах… он въелся в меня намертво. Я потом ещё долго не мог уснуть, потому что чувствовал его везде. Он сглотнул. — А когда ты впустил меня и мы пили чай, и ты сказал, что мой бой с Родригесом вдохновил тебя не бросать карьеру… Я чуть не сломал чашку. Потому что никто и никогда не говорил мне ничего подобного. Мои родители считают мою карьеру позором. Для них я — всего лишь разочарование. А ты… ты сказал, что я спас твою жизнь. Моя боль стала для тебя опорой. Я не знал, что с этим делать. Минхо провёл рукой по лицу. — Помнишь, как я забыл мазь в прихожей? Я не забыл. Я специально оставил. Потому что хотел, чтобы ты пришёл снова. Чтобы увидел тебя ещё раз. Он горько усмехнулся с собственной глупости. — А когда ты пришёл с приставкой… я чуть не умер. Ты сидел у меня на кухне в этой своей красной толстовке, и я не знал, куда смотреть. На твои глаза, на твои губы, на то, как ты смеёшься… Я тогда впервые подумал: кажется, я пропал. — Игра в UFC, — продолжил Минхо. — Ты выбрал Джонсона. Сказал, что он грациозный и харизматичный. А я… я приревновал. К виртуальному персонажу, Хёнджин. Понимаешь? Я стоял и думал: ну почему он смотрит на этого цифрового урода такими глазами? Он покачал головой. — А потом я показал тебе захват. Ты был в моих руках, и я чувствовал, как бьётся твоё сердце. И моё тоже билось так, будто я пробежал марафон. Я тогда подумал: это конец. Я пропал окончательно. Голос Минхо стал тише. — А когда ты заснул у меня на плече в тот вечер… я боялся дышать. Боялся пошевелиться. Потому что ты был так близко, и это было так доверчиво, так… по-домашнему. Я смотрел на твои ресницы, на твои губы, и думал… кхм, — он решил не продолжать это. — А потом мои часы запищали. Пульс был сто десять, представляешь? Я сидел, не двигаясь, и думал: ну вот, теперь я точно знаю. Это не часы сломались. Это ты. Ты сломал все мои защиты, все мои барьеры, всё, что я строил годами. Одним своим существованием. Минхо замолчал, собираясь с мыслями. — На мероприятии, когда я увидел тебя… ты был таким красивым, таким недосягаемым. И я подумал: что я вообще делаю рядом с таким человеком? Я — грубый боец со сломанными костяшками, который не умеет даже комплименты говорить. А ты — Принц Нации. И я испугался. Снова испугался. — А потом Чанбин сказал: «Интересно, с кем такой омега вообще будет встречаться? Наверняка с каким-нибудь чеболем». И я полез в интернет. Читал про твою личную жизнь, про слухи со всеми этими актёрами, моделями, наследниками. И думал: вот они — те, кто тебя достоин. А я… я просто тот, с кем ты тренируешься по вечерам. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как его начинает клонить в сон. — А потом ты пришёл ко мне. Сидел на моей кухне, пил кофе, а я так хотел тебя коснуться, что не сдержался и заправил прядь волос тебе за ухо… А ты прижался к моей ладони, — он мечтательно улыбнулся. — А потом я всё испортил… Прости. Прости, прости, прости. Я слишком привык, что за всё хорошее надо платить болью, поэтому… сделал всё это. Мысли путались, и Минхо уже не был уверен, говорит ли он это вслух или просто бредит в лихорадочном полусне прямо здесь, на холодном кафеле коридора. — Я просто… я не мог поверить, что ты выбрал меня. И вместо того, чтобы поблагодарить судьбу, я решил вырвать это с корнем раньше, чем ты поймёшь, какую ошибку совершил. Минхо замолчал, уронив голову на грудь. У него больше не осталось слов. Он вывернул себя наизнанку, обнажив каждую ссадину на душе, и теперь чувствовал себя абсолютно опустошённым. Он медленно начал подниматься, держась за стену, чтобы не упасть — затёкшие ноги почти не слушались. ​«Всё», — подумал он. — «Я сказал всё, что мог». Он сделал неуверенный шаг в сторону своей двери, готовясь принять окончательное поражение. Но в ту же секунду услышал это. Щелчок замка. Минхо замер. Сердце, которое билось в замедленном темпе, ускорилось, словно на американских горках. Он боялся обернуться. Боялся, что это просто слуховая галлюцинация от трёхдневного недосыпа, и если он повернётся, то увидит только закрытую дверь и холодную тишину. Но запах… Та самая мелисса слишком реалистично заполнила его лёгкие, и он медленно, очень медленно повернулся. В проёме стоял Хёнджин. В растянутой футболке, с растрёпанными волосами, с красными опухшими глазами и мокрыми дорожками на щеках. Минхо застыл, не в силах сделать ни шагу. Всё, что он репетировал три дня перед манекеном, все слова, все признания — всё вылетело из головы. Остался только Хёнджин, смотрящий на него так, что у Минхо разрывалось сердце. — Ты… — прошептал Минхо хрипло. — Ты открыл. Хёнджин всхлипнул, не сдерживаясь, и в следующую секунду бросился к Минхо. Минхо едва успел расставить руки, чтобы поймать его. Хёнджин врезался в него всем телом, обхватил за шею и уткнулся лицом куда-то в район ключицы. — Ты такой дурак, — всхлипнул Хёнджин ему в шею. Его голос был сдавленным, но таким родным, что Минхо показалось, будто он слышит самую прекрасную музыку в мире. — Самый большой дурак на свете. — Знаю, — Минхо прижал его к себе так крепко, как только мог, боясь, что если отпустит, то Хёнджин снова исчезнет. — Знаю, прости. Хёнджин шмыгнул носом, отстраняясь ровно настолько, чтобы перехватить руку Минхо и потянуть его за собой. ​— Пойдём. Нечего устраивать драму в коридоре, — его голос всё ещё дрожал, но в нём уже слышались те самые родные интонации. ​Минхо послушно позволил завести себя внутрь. Когда за ними закрылась дверь, отсекая их от внешнего мира, альфа наконец-то смог нормально вдохнуть. Запах мелиссы здесь был густым, обволакивающим… возвращающим к жизни. Хёнджин включил приглушённый свет торшера в гостиной и обернулся. И, заметив, ладони Минхо, тихо ахнул. ​— Боже… Что ты с собой сделал, а? — Хёнджин провёл кончиками пальцев по сбитым в кровавое месиво костяшкам. Три дня избиения груши без бинтов не прошли даром. ​— Ничего страшного, — хрипло отозвался Минхо, попытавшись спрятать руки, но омега держал на удивление крепко. — Заживёт. ​— Садись, — тоном, не терпящим возражений, скомандовал Хёнджин, указывая на диван. — Я сейчас. ​Минхо тяжело опустился на мягкие подушки. Вся усталость последних бессонных суток вдруг навалилась на него неподъёмным грузом. Ноги гудели, глаза закрывались сами собой. Хёнджин вернулся с аптечкой. Он сел рядом, бережно вытянул руки Минхо на свои колени и принялся методично обрабатывать ссадины перекисью. — Ты правда всё это рассказывал манекену? — вдруг тихо спросил Хёнджин, не поднимая глаз. Уголки его губ едва заметно дрогнули. — Да, — смущённо пробурчал Минхо. — И долго ты репетировал? — Три дня. — Бедный манекен… Ему теперь понадобится психолог, — фыркнул Хёнджин. Минхо позволил себе слабую улыбку. — Но, знаешь… я бы смог взять на себя его ношу, — сказал омега, не поднимая голову. Минхо посмотрел на него с болезненной надеждой. — Ты… простишь меня? Хёнджин отложил антисептик, но не выпустил его руки из своих, и его взгляд стал серьёзным. — Не прощу, — вдруг сказал Хёнджин, и у Минхо оборвалось сердце. Но омега тут же продолжил: — Не прощу, пока ты не пообещаешь мне кое-что. Никогда больше не убегай и не решай за меня, что для нас лучше. Если тебе страшно, говори мне. А если сомневаешься — спрашивай. Если я делаю что-то не так — скажи. Но не вздумай опять закрываться и решать, что я заслуживаю кого-то лучше. Потому что, — голос Хёнджина дрогнул. — Ты и есть лучший для меня. Минхо смотрел на него и чувствовал, как в груди разрастается что-то огромное и тёплое. Он никогда не думал, что такие слова вообще можно услышать в свой адрес. — Обещаю, — сказал он хрипло. — Обещаю, Хёнджин. Я… я никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Ни к кому. И когда это случилось с тобой… я просто не знал, что делать. Думал, что схожу с ума. Я слишком привык, что за всё хорошее надо платить болью, поэтому… не мог поверить, что это действительно происходит со мной. Хёнджин мягко улыбнулся. В этой улыбке — усталой, но абсолютно искренней — было столько нежности, что у Минхо перехватило дыхание. Омега аккуратно пригладил края пластыря на последней ссадине, закрыл аптечку и отставил её в сторону. ​— Мы оба сходим с ума, — тихо ответил Хёнджин, переплетая их пальцы. — И это нормально. Я тоже никогда никого не пускал так близко. Минхо больше не мог и не хотел сдерживаться. Альфа подался вперёд и, тяжело выдохнув, уткнулся лбом в плечо Хёнджина. Тот ничуть не удивился этому порыву — он тут же обнял его в ответ, зарываясь мягкими пальцами в отросшие волосы на затылке Минхо. ​Запах мелиссы окутал альфу, как уютное, безопасное одеяло, окончательно вытесняя тревогу, адреналин и боль. Минхо прикрыл глаза. Он просто хотел посидеть так пару минут. Вслушаться в ровное биение сердца Хёнджина, почувствовать, как его собственное наконец-то замедляет свой бешеный ритм. Напряжение, державшее его позвоночник стальным прутом все эти три дня, лопнуло. ​Минхо хотел сказать что-то ещё. Пообещать, что теперь всё будет иначе, но тепло чужого тела и мягкие поглаживания по голове оказались слишком убаюкивающими. Он сам не заметил, как его дыхание выровнялось, а бесконечные мысли начали рассеиваться. Он провалился в сон прямо там, на диване, так и не договорив фразу.

***

Это пробуждение не было похоже ни на одно предыдущее. Раньше Минхо вставал со своей холодной постели сразу, как только слышал будильник. Но сейчас всё было иначе — разбудил его не противный рингтон, а… солнечный свет, настойчиво пробирающийся сквозь панорамные окна и подозрительно яркий для раннего утра. Минхо резко распахнул глаза, пытаясь сориентироваться, и только спустя несколько секунд до него дошло: он не дома. Под его головой была мягкая подушка, а на тело накинут пушистый плед, приятно пахнущий Хёнджином. Минхо кинул взгляд на настенные часы, и на секунду ему показалось, что в глазах двоится. 10:47. Он, Ли Минхо, который последние десять лет просыпался не позже пяти утра, проснулся в одиннадцать. Впервые в жизни он проспал так долго просто потому, что его нервная система, наконец почувствовав абсолютную безопасность, вырубила его намертво. — Твою ж… — выдохнул он, запуская пальцы в волосы. Со стороны кухни доносилось тихое шкварчание сковородки и вкусный запах. ​Минхо сел, потирая лицо ладонями. Вчерашний день обрушился на него воспоминаниями, но вместо привычного липкого страха и чувства вины внутри разлилось умиротворение. Они поговорили. Они всё выяснили. Он осторожно встал, чувствуя, как ноют мышцы после этих трёх дней. Плед соскользнул на пол, и Минхо машинально поднял его, аккуратно сложил и положил на спинку дивана. Найти Хёнджина оказалось несложно — тот был на кухне. Минхо замер в дверях, любуясь им: омега выглядел как произведение искусства даже в обычной домашней одежде. Минхо внезапно осознал, насколько плохо выглядел он сам, словно бездомный, которого приютил этот прекрасный омега. Хёнджин обернулся на звук шагов и его лицо моментально озарилось улыбкой. — Доброе утро! Ты выспался? Я не хотел тебя будить, тебе нужно было хорошенько отдохнуть. — Да… Прости, что заставил возиться со мной, — Минхо виновато опустил взгляд, но тут же вспомнил вчерашний уговор и добавил: — Спасибо. За то, что позаботился. ​Хёнджин подошёл к нему вплотную. Он поднял руку и ласково, кончиками пальцев убрал растрепавшуюся прядь волос со лба альфы. ​— Мне нравится о тебе заботиться, — просто ответил он, глядя Минхо прямо в глаза. — А теперь садись есть. — Дай мне пятнадцать минут. Я приведу себя в порядок и вернусь, а то мне неловко даже стоять рядом с тобой, — Минхо провёл рукой по своим волосам, которые после ночи на чужой подушке торчали в разные стороны. — Пожалуйста, не уходи никуда. — Куда я уйду из собственной квартиры? — Хёнджин тихо рассмеялся и покачал головой. — Ладно, иди. Только не задерживайся! Минхо практически телепортировался к себе домой. Принял душ, побрился так быстро, что пару раз порезался. Натянул чистую одежду, пригладил волосы и замер перед зеркалом. Он думал о своей новой реальности. Всё было слишком хорошо, как во сне. И ему показалось необходимым закрепить этот результат. Сделать что-то, что не оставит путей к отступлению — слов уже было достаточно. Когда он вернулся, ​Хёнджин стоял у стола, расставляя тарелки. Увидев Минхо, он собрался что-то сказать — может, подшутить над скоростью, с которой альфа вернулся, или спросить, будет ли он чай или кофе, но Минхо не дал ему этого сделать. ​Он сократил расстояние в два широких шага, обхватил лицо омеги ладонями — теперь чистыми и теплыми — и, не давая себе времени на сомнения, прижался своими губами к его. Сначала Хёнджин вздрогнул, издав короткий, сдавленный звук удивления. Но уже через секунду его пальцы, сжимающие тарелку, разжались, и фарфор со звонким стуком опустился на стол, а Хёнджин подался навстречу, словно только этого и ждал. Он обвил руками шею альфы, притянув его себе ближе, не давая ни единого шанса на отступление. Минхо углубил поцелуй, чувствуя, как мир вокруг перестаёт существовать. Не было больше ни утреннего солнца, ни завтрака на столе, ни этой кухни. Был только Хёнджин и его губы, такие мягкие и податливые, отвечающие с такой же жадностью. Минхо целовал его так, будто пытался наверстать все те секунды, часы, дни, что они потеряли. Будто хотел впитать его запах, его вкус, его тепло в каждую клетку своего тела, чтобы больше никогда не чувствовать той ледяной пустоты, что разъедала его изнутри всю жизнь. Одна его рука скользнула с щеки Хёнджина в волосы, зарываясь в мягкие пряди, слегка оттягивая голову назад, чтобы целовать ещё глубже, ещё отчаяннее. Вторая обхватила талию, прижимая омегу к себе так плотно, что между ними не осталось ни миллиметра. Хёнджин тихо застонал в поцелуй — и этот звук пробил Минхо током. Он почувствовал, как внутри вспыхивает что-то первобытное, что-то, что кричало: мой, только мой. Когда они отстранились, оба тяжело дышали. Хёнджин смотрел на него сияющими глазами, щёки его горели румянцем, а на губах застыла самая счастливая улыбка, которую Минхо когда-либо видел. — Наконец-то, — выдохнул Хёнджин. — Я уже думал, что ты никогда не решишься. Минхо осторожно провёл большим пальцем по нижней губе омеги, всё ещё не веря, что это происходит наяву. Всё в его жизни было серым, а Хёнджин казался ему солнцем — слишком ярким, слишком тёплым, но таким необходимым. ​— Я больше не заставлю тебя ждать, — пообещал Минхо, и в его голосе впервые за долгое время зазвучала та самая уверенность, которая сделала его чемпионом. ​Хёнджин мягко улыбнулся, перехватывая его ладони и целуя каждую сбитую костяшку, поверх пластырей, которые сам же вчера наклеил. ​— Знаю. А теперь, пока наш завтрак окончательно не остыл… — он хитро прищурился, возвращая ту самую игривую искорку в свой взгляд. — Садись за стол. Минхо нехотя разомкнул объятия, хотя каждая клетка тела протестовала против этого. Он сел на предложенный стул, чувствуя себя странно — непривычно легким, почти невесомым. Хёнджин сел напротив, подперев подбородок ладонью. Он не спешил приниматься за еду, просто рассматривал Минхо, и это смутило альфу. — Знаешь… — вдруг протянул Хёнджин, лукаво взглянув на него из-под длинных ресниц. — Ты вчера кое-что сказал перед сном. Минхо настороженно замер. Он совсем ничего не помнил, и от этого стало страшно — он мог наговорить всё, что угодно. — Что именно? — отчаянно спросил он. Хёнджин выдержал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Ты посмотрел куда-то сквозь меня абсолютно стеклянным взглядом и очень чётко пообещал: «Завтра я научу тебя делать проход в ноги». ​Минхо почувствовал, как у него моментально загорелись кончики ушей. Он закрыл лицо ладонями, издав глухой, обречённый стон. ​— Скажи, что ты это придумал. Умоляю. ​— Ни слова! — Хёнджин уже откровенно хохотал, откинувшись на спинку стула. — Я, если честно, боялся пошевелиться! Думал, если начну тебя укрывать пледом, ты прямо во сне переведёшь меня в партер и сделаешь удушающий. Минхо подумал, что если и перевёл бы его в партер, то точно не для удушающего, но, конечно, не сказал это вслух. — Профессиональная деформация, — буркнул Минхо в своё оправдание, пытаясь спрятать пылающее лицо за чашкой кофе. Они ели в приятной, уютной тишине, изредка перекидываясь взглядами. Минхо ловил себя на том, что просто не может перестать смотреть на Хёнджина. На то, как солнечный свет путается в его волосах, как он забавно жмурится от слишком горячего чая, как машинально облизывает губы… Минхо сглотнул, заставляя себя перевести взгляд в тарелку, пока его мысли снова не свернули на скользкую дорожку о «партере». Он чувствовал себя так, словно ему снова шестнадцать… Хотя, нет, в шестнадцать он думал только о тренировках, был зациклен на них даже сильнее, чем сейчас. Он никогда в жизни не ощущал подобного. Суровый Ли Минхо, гроза октагона, человек, выдерживавший самые жестокие удары, сейчас сидел за кухонным столом и глупо, абсолютно неконтролируемо улыбался в свою тарелку. ​Ему хотелось касаться Хёнджина. Постоянно, без остановки. Какая-то неведомая сила тянула его пересесть на другую сторону стола, усадить омегу к себе на колени, уткнуться носом в изгиб его шеи — туда, где мягко пульсировала венка и где запах мелиссы был самым концентрированным — и просто дышать им, гладить его спину, чувствовать его тепло. — Ты такой… — начал Минхо и запнулся, потому что голос вдруг предательски дрогнул. — Какой? — Хёнджин перестал смеяться, склонив голову набок. — Такой… красивый, — выдохнул Минхо, и эти слова, как всегда, вырвались сами, без разрешения. — Когда смеёшься. Когда просто сидишь. Когда смотришь на меня. Ты всегда красивый, но сейчас… особенно. Хёнджин замер. Его щёки вспыхнули, а глаза расширились от удивления. — Не смущай меня, — с улыбкой сказал он. ​— Я просто… я учусь, — Минхо пожал плечами. — Говорю то, что чувствую. Ты ведь сам просил не закрываться. Вот я и стараюсь. Хёнджин вдруг встал, обошёл стол и сел прямо на колени к Минхо. Альфа инстинктивно обхватил его за талию, притягивая ближе. ​— У тебя отлично получается, — Хёнджин запустил пальцы в волосы Минхо, мягко массируя затылок. — Знаешь, у меня такое чувство, словно я выиграл войну. Я так ждал, когда ты перестанешь сопротивляться. Минхо чуть не подавился от неожиданности. Хёнджин сидел у него на коленях — такой лёгкий, почти невесомый, но в то же время заполняющий собой всё пространство вокруг. Его пальцы продолжали перебирать волосы на затылке, и от этих лёгких, успокаивающих движений по спине Минхо бежали мурашки. — Если это была война, то я самый счастливый проигравший в истории. Он никогда не думал, что простое прикосновение может вызывать столько эмоций. В октагоне его били, хватали, душили — и это было нормой. Но сейчас, когда Хёнджин сидел у него на коленях, Минхо чувствовал себя так, будто впервые в жизни прикасается к другому человеку. Будто до этого момента он вообще не знал, что такое близость. — Хёнджин, — тихо сказал он. — М? — Я не знаю, как это работает. Отношения. Я… никогда не пробовал. Поэтому могу делать глупости. Могу не понимать чего-то и случайно снова возвести эти стены. — Значит, мы перестроим их так, чтобы они защищали нас обоих, — спокойно сказал Хёнджин и наклонился вперёд, так, что их носы соприкоснулись. — Можно? — прошептал он, и в его глазах было столько всего, что Минхо показалось — он сейчас растает. Вместо ответа альфа чуть подался вперёд, сокращая последние миллиметры между ними. Но Хёнджин вдруг отстранился, улыбнувшись той самой лукавой улыбкой, от которой у бойца всегда замирало сердце. — Нет, — сказал он мягко. — Теперь моя очередь. И прежде чем Минхо успел что-то сказать, Хёнджин поцеловал его сам. Это было совсем не похоже на тот поцелуй, что у них был. В нём не было той отчаянной жадности и страсти, которая двигала Минхо несколько минут назад. Этот поцелуй был другим — медленным, тягучим и бесконечно нежным. Поцелуй был невесомым, словно Хёнджин давал ему время привыкнуть, осознать, что всё это происходит по-настоящему. Губы омеги скользнули по его губам, мягко, почти дразняще, и Минхо послушно приоткрыл рот, позволяя Хёнджину вести. Пальцы Хёнджина перебирали короткие пряди на затылке альфы, пока сам он чуть отклонял голову, углубляя поцелуй. Минхо осторожно провёл ладонями по спине Хёнджина, чувствуя под тонкой тканью футболки тепло его тела, и прижал омегу ещё ближе к себе. Когда Хёнджин нехотя отстранился, его дыхание было слегка сбивчивым. Он уткнулся лбом в лоб Минхо и тихо, счастливо рассмеялся. ​— Ты слишком много думаешь, Ли Минхо, — прошептал он, поглаживая большим пальцем скулу альфы. — Я прямо слышу, как крутятся шестерёнки в твоей голове. ​— Я просто пытаюсь понять, чем заслужил всё это, — честно признался Минхо. — Я тоже, — почти шёпотом сказал омега. Минхо удивлённо моргнул. Он чуть отстранился, чтобы заглянуть Хёнджину в глаза, искренне не понимая, что тот имеет в виду. Ведь из них двоих именно Минхо достался самый потрясающий, удивительный и невероятный партнёр. Хёнджин чуть отстранился, чтобы видеть его лицо, и в его глазах было столько тепла, что у Минхо перехватило дыхание. — Ты думаешь, это только ты тут сидишь и гадаешь, чем заслужил всё это? — спросил Хёнджин. Минхо нахмурился, не понимая. — Ну, да. Я же просто… — Ты просто, — передразнил Хёнджин, но беззлобно, скорее ласково. — Ты просто самый заботливый человек из всех, кого я знаю. Минхо открыл рот, чтобы возразить, но Хёнджин приложил палец к его губам. — Дай сказать, пожалуйста. Минхо послушно закрыл рот. — Видимо, наши уроки комплиментов пока не дают результатов, — вздохнул омега с притворной строгостью, хотя в уголках его губ уже пряталась улыбка. — Я, по-моему, уже говорил тебе это. Ты заботливый, добрый и внимательный. Но ты, кажется, пропускаешь это мимо ушей. — Я слышу, — возразил Минхо. — Просто… — Просто ты не веришь, — закончил за него Хёнджин. — Я знаю, — он невесомо погладил его бровь, на которой белел шрам. — Но я смогу тебя переубедить. Минхо стало интересно, как Хёнджин это сделает и как он смог разглядеть в нём все эти черты, ведь за всё время их общения Минхо лишь постоянно пытался отгородиться. — Помнишь нашу первую встречу в лифте? — начал Хёнджин. — Я тогда умирал от смущения, думал, что навязываюсь. Сам знаю, как это бывает неудобно, когда к тебе пристают, даже когда ты пытаешься маскироваться. Но ты не стал делать вид, что не замечаешь меня, не надел наушники, не уткнулся в телефон… Минхо помнил этот момент, как стоял в лифте, пытаясь казаться равнодушным, но что-то в этом омеге сумело зацепить его с первых секунд. — А потом ты задал тот вопрос, — продолжил Хёнджин. — Про любимый бой. Я видел твою усмешку, Минхо. Видел, что ты меня проверяешь. Что ждёшь, когда я проколюсь и окажусь очередным фанатом, который ничего не смыслит, — в глазах омеги заплясали смешинки. — Но я сдал экзамен, да? Минхо сглотнул. Он помнил, как внутри что-то дрогнуло, когда Хёнджин заговорил о том бое. — А потом ты пришёл извиняться с теми пирожными, хоть даже и не сказал ничего обидного! Ты, чемпион мира, который, я уверен, ни перед кем не отчитывается, пришёл и сказал: «я был неправ». И я подумал: боже, этот Ли Минхо совсем не такой, каким хочет казаться. И не ошибся! Ты впустил меня в свою жизнь, хотя я был никем для тебя. Просто соседом, который пристал в лифте. Ты учил меня драться, хотя я не умел ничего.Ты терпеливо поправлял мои руки, снова и снова, хотя я делал одни и те же ошибки. Он коснулся щеки Минхо. — Ты готовил мне ужины, хотя ненавидишь готовить. Ты смотрел со мной бои и объяснял так, словно у тебя с этого есть какая-то выгода… Ты испёк этот чизкейк, хотя ни разу в жизни не делал ничего сладкого, — голос Хёнджина дрогнул. — Ты превратил свою гостиную в зал из-за меня! Купил эти маты, перчатки, грушу, хотя ты не обязан был так со мной возиться. Что это, если не забота, Минхо? Альфа смотрел на него и не верил. Не мог поверить, что все эти вещи, которые он делал просто потому что не мог иначе, складывались в такую картину. ​— Я не мастер слов, ты знаешь, — Минхо перехватил ладонь омеги и прижал её к своим губам. — Но раз уж ты выбрал меня… я сделаю всё, чтобы ты никогда не пожалел об этом. Хёнджин ласково улыбнулся, тронутый тем, как серьёзно прозвучали эти слова. Минхо надеялся, что омега знал, что он никогда не бросает слов на ветер. И если Хёнджин согласился стать его парой, то Минхо теперь будет делать всё, чтобы он был счастлив. Омега чуть подался вперёд, собираясь поцеловать его в ответ на это обещание, но внезапно уютную тишину кухни нарушил резкий звук. Телефон Хёнджина, лежавший на столешнице неподалёку, ожил. На экране высветилось имя менеджера и целая вереница непрочитанных сообщений. Этот звук словно окатил их обоих холодной водой, пробив брешь в их маленьком, безопасном пузыре и впуская внутрь реальный мир, о котором они оба на какое-то время совершенно забыли. Хёнджин тяжело вздохнул и опустил голову на плечо Минхо, пряча лицо в изгибе его шеи. Вся его расслабленность вдруг куда-то испарилась, а плечи напряглись. — Я так не хочу туда возвращаться, — глухо пробормотал он, прижимаясь к альфе. — Не хочу выходить из этой квартиры. Минхо нахмурился, инстинктивно обнимая его крепче, словно пытаясь закрыть собой от всего, что ждало их за дверью. — Ты можешь не выходить сегодня, — мягко сказал он, поглаживая Хёнджина по спине. — Дело не в этом, Минхо, — Хёнджин чуть отстранился, и в его глазах появилась тревога, которая резко контрастировала с его недавним счастьем. Он посмотрел на телефон, потом снова на альфу. — Нам… нам придётся держать это в тайне. Минхо кивнул. Он понимал, к чему ведёт омега. «Принц нации» не принадлежал себе, он принадлежал фанатам, контрактам и безупречному образу, в который никак не вписывался угрюмый боец ММА с вечно сбитыми костяшками. — Никто не должен знать, — прошептал Хёнджин, и в его голосе проскользнула тень того самого страха, который Минхо услышал в день их ссоры. — Если агентство прознает, они сделают твою жизнь адом. Будут копать, будут следить… Я не хочу, чтобы тебя полоскали в жёлтой прессе только потому, что ты рядом со мной. — Хёнджин-а, — усмехнулся Минхо, — ты правда думаешь, что меня пугают комментарии в интернете или кучка фотографов? Мне абсолютно плевать, кто там что пишет, это никак не влияет на мою карьеру. Хёнджин моргнул, слегка растерявшись от такого напора. — Но… — Но, — мягко перебил его Минхо, — я понимаю тебя. Твой имидж, твоё спокойствие и твоя безопасность — для меня теперь приоритет номер один. И если для того, чтобы ты мог спокойно спать и не пить успокоительные перед каждым выходом на улицу, нам нужно играть в шпионов — мы будем в них играть. Хёнджин шумно выдохнул, и его плечи наконец-то расслабленно опустились. — Ты правда не злишься? — За что? За то, что ты хочешь сберечь наши нервы? — Минхо покачал головой. — Пусть это будет только нашим. Наш личный секрет. На лице Хёнджина снова расцвела та самая ослепительная улыбка, от которой у Минхо каждый раз сбивалось дыхание. Омега наклонился и звонко чмокнул его в губы, а Минхо не позволил ему отсраниться так быстро, углубив поцелуй. Просто потому что мог.