Лучшее, что случалось со мной

У входа в ресторан стояла девочка в длинном тёплом пуховике и наблюдала за работающим Хумином через окно, пока он не заметил её. — Оппа! — крикнула она, махая рукой, и забежала внутрь. Хумин был удивлён её появлением. — Каён? Губы девочки изогнулись в излишне дружелюбной улыбке. — Аннён! — Аннён! — ответил Баку с улыбкой, подходя ближе. Взгляд невольно упал на её подрумяненные на холоде щёки. — Будешь имбирный чай? Каён легко кивнула, и Баку отправился на кухню. Девочка села за столик. Посетителей особо не было, как и всегда — Джинчхоль регулярно уходил в запой, и в эти дни ресторан был закрыт. Когда Баку вернулся, Каён будто расцвела. — Уютно у вас! — Спасибо, — улыбнулся мальчик. — Не ожидал, что ты придёшь. Он сел напротив, ставя перед ней дымящийся имбирный чай. — Да решила заглянуть. По пути было. — Откуда узнала, где я? — Моя подружка была здесь, видела тебя, — отвечала Каён, болтая ногами под столом. — Здорово как! Ещё в средней школе, а уже работаешь! Баку коротко хмыкнул, думая про себя: «Здорово ли?» — Хотела бы и я поработать в каком-нибудь ресторане, но родители запрещают. Говорят, что моя задача — учиться. К выпуску из школы так и не научусь ничему полезному! — фыркнула девочка и резко сменила тему. — Слушай, ты так круто играл в баскетбол! Я думала, что вы проиграете, но ты в последний момент так выхватил мяч! Я чуть не умерла! Так волнительно было! Я конечно не люблю баскетбол и обычно не хожу на матчи, но тут друзья позвали, и я пошла. Ничуть не пожалела! Там такие парни красивые, но ты мне понравился больше всех! — Правда? — спросил Хумин, чтобы просто поддержать диалог. — Да! Высокий, красивый, сильный, весёлый и немного полный. Мне такие нравятся! А не эти тощие айдолы, которые нравятся другим девчонкам! — Она игриво подмигнула, стаскивая с себя пуховик. — Фух, как душно... В животе Хумина возникло какое-то неприятное ощущение от слова «полный». Каён не заметила перемену эмоций на его лице. Она продолжала говорить ещё минут пятнадцать обо всём, что приходило в голову. Обычно болтливый Хумин сейчас молчал, пусто глядя на Каён, которой, похоже, было всё равно, слушает он её или нет. Ей было важно просто говорить. Над дверью звякнул колокольчик, и Хумину пришлось отвлечься на нового посетителя. — Извини, Каён. Мне нужно работать. — Да-да, конечно! Я подожду. — Не стоит, — мягко произнёс Баку. Девочка в непонимании нахмурила брови. — Почему?... — Много работы. — Хм. Ладно. Я тогда пойду к Еджин. Это она сказала мне, где тебя искать, — с улыбкой произнесла Каён, поднимаясь из-за стола. Она надела пуховик, приобняла Хумина на прощание и махнула. — Я напишу! Хумин с облегчением выдохнул. Он не знал, что кто-то может быть таким болтливым. Она определённо его переплюнула. «И так я звучу для других?» — недоумённо подумал Хумин. — «Надо бы болтать поменьше». Он вернулся к работе. В основном готовил отец, Хумин обслуживал столики. Вечером он позвонил Бэкджину. — Аннён, Джин-а! — довольно бодро поприветствовал он друга. Бэкджин же звучал вымученно. — Аннён. — Ты бы хоть отдыхал от учёбы в выходные! — отчитал его Хумин. — Не могу. Комитет приюта оплачивает хагвоны. Я должен туда ходить, иначе отстану. — Отстанешь? Ты? — фыркнул Баку. — Вылечу из списка отличников. — Ах да. Ты же ещё стипендию получаешь. Ты чертовски крутой, Бэкджин-а! — воскликнул Баку, вызвав у друга смешок. Он разложил кухонную утварь по полкам и принялся мыть полы, включив громкую связь. — Кстати, ко мне сегодня Каён заходила. — Что? В груди Бэкджина образовалась знакомая вязкость. Он резко выдохнул и неосознанно сжал в кулаке ткань брюк. — Каён. Помнишь, она звала меня гулять? Конечно он помнил. И знал, что Хумину пришлось отменить прогулку с ней из-за работы. Тогда это вызвало в нём необъяснимое чувство облегчения. — Вы перенесли встречу? Хумин отрицательно качнул головой, но вспомнил, что Бэкджин его не видит. — Нет. У меня было много работы, и она ушла раньше. Бэкджин понимающе хмыкнул и задал осторожный вопрос: — Ты расстроился? — Нет, — не думая, ответил Хумин и осёкся. — Эм... это плохо? — Почему? — Ну, то, что я легко к этому отнёсся. — Это не плохо. Это она позвала тебя. Она была в этом заинтересована, а не ты, — спокойно ответил Бэкджин, но внутри него что-то трепещало. — Ты просто согласился. — Да... Верно. Хумин замялся, подбирая слова. — А ты бы согласился? Бэкджина этот вопрос застал врасплох. Он черкал ручкой в тетради, даже не замечая этого. — Мм... Не знаю. На том конце повисла тишина, но Хумин наконец произнёс: — Просто мне кажется, что я не хочу. Она слишком болтливая! Бэкджин громко усмехнулся. — Это говоришь ты? Как кто-то смог тебя переболтать? — Заткнись, — смеясь, шикнул на него Баку. — Зато я теперь понимаю, как тебе тяжело дружить со мной. — Спасибо! — воскликнул Бэкджин и в шутку добавил: — А я всё думал, как сказать тебе! Они одновременно рассмеялись. — Ты говори, если я слишком много болтаю и утомляю тебя. Бэкджин фыркнул. — Если смогу прорваться сквозь твой словесный понос. — Эй! Они снова смеялись. Соседи Бэкджина начали на него странно поглядывать. — Ладно, — бросил Хумин, убирая швабру в подсобку. — Надо закрывать ресторан. Ещё одна смена, и я свободен! Ещё позвоню. Аннён! — Чаль ка! *** В понедельник вечером они пошли есть токпокки, как и планировали. Хумин кое-как дождался Бэкджина с занятий и потащил его в знакомый ресторан. Маленький колокольчик над дверью звякнул, когда Баку влетел в «Ыкбонг», чуть не сбив с ног парня, который выходил. — Прости-прости! — крикнул он на бегу и, обернувшись к Бэкджину, бросил: — Быстрее, а то все места займут! Бэкджин вошел спокойно, придерживая дверь, чтобы она не хлопнула перед другим посетителем. Он окинул взглядом зал, похожий на свинарник, и вздохнул. В нос ударил пряный и слегка сладковатый запах. В помещении было много галдящих школьников. Честно говоря, Бэкджину такая атмосфера была не по душе, но он пришёл сюда ради друга. Баку уже махал ему из угла, подпрыгивая на стуле. — Сюда, сюда! Я занял! — Ты скорее влетел и сел, чем занял, — усмехнулся Бэкджин, усаживаясь напротив. Он аккуратно повесил рюкзак на спинку стула. К ним подошла хозяйка, женщина лет пятидесяти в запачканном фартуке. — Что будете, мальчики? — устало, но гостеприимно спросила она. — Две порции токпокки! — выпалил Баку. — И омука побольше! И яйца! И... Мы очень голодны, так что кидайте всё! — Подожди, — мягко перебил Бэкджин, коснувшись его руки, и поднял взгляд на хозяйку. — Извините. Нам, пожалуйста, стандартную порцию на двоих, но добавьте омука и одно яйцо сверху. И ещё порцию твигим — ту, где креветки и овощи. Спасибо. Тётушка хмыкнула — то ли одобрительно, то ли просто так — и ушла. Баку смотрел на друга с восхищением. — Ты как будто меню наизусть выучил! — Я твой вкус наизусть выучил, — поправил Бэкджин, доставая из рюкзака влажные салфетки и протягивая одну Баку. — Вытри руки. Они у тебя в земле. Играл в баскетбол? Хумин смущённо пожал плечами и взял салфетку, благодарно кивнув. Тётушка поставила перед ними большую круглую сковороду, доверху наполненную ярко-алым, пузырящимся соусом. Белые рисовые палочки плотной горкой возвышались по центру, а из-под них торчали плоские ломтики омука. Всё это было щедро посыпано зелёным луком и кунжутом, а сбоку из соуса выглядывала половинка варёного яйца. Рядом хозяйка поставила тарелку с хрустящими креветками в кляре и отдельную плошку с соусом для макания. Пар поднимался вверх, смешиваясь с запахом перца и кунжутного масла. — Вау! — выдохнул Баку, схватил палочки и тут же попытался ухватить сразу горсть. — Осторожно, горячо, — предупредил Бэкджин, но было поздно. — Ай! Горячо-горячо! — Баку выронил палочки обратно в сковороду и засунул обожженный палец в рот. Глаза стали круглыми и обиженными. Бэкджин тихо рассмеялся — негромко, скорее выдохнул носом, но глаза его смеялись. — Я же сказал. — Ты всегда всё говоришь, — проворчал Баку, но тут же снова взял палочки, теперь осторожнее, и подул на одну рисовую палочку. Откусил. — Ммм... Боже, как вкусно. Знаешь, вот честно, это лучшие токпокки в Ёндынпхо. Нет, во всем Сеуле! — Ты так говоришь про каждое место, где мы едим, — заметил Бэкджин, аккуратно макая омук в соус. — Потому что везде вкусно! — безапелляционно заявил Баку с набитым ртом. Бэкджин не стал спорить. Дальше они ели молча. Баку периодически причмокивал, хрустел креветками и довольно жмурился. Бэкджин жевал медленно, с задумчивым видом, словно параллельно решал в уме какую-то задачку. Когда на сковороде остался только красный соус и пара одиноких кусочков омука, Баку откинулся на стуле и погладил живот: — Я наелся как удав. Давай рис закажем? Поккымпап? — Ты же сказал, что наелся, — усмехнулся Бэкджин. — Место для риса всегда найдется! — Баку показательно похлопал себя по животу и поднял руку, подзывая хозяйку. — Тётушка! А поккымпап можно? Та кивнула, забрала сковороду и через пару минут вернулась с порцией обжаренного с кимчи риса, который ловко вывалила прямо в остатки соуса. — Гениально, — просиял Баку, хватая ложку. — Вот за это я и люблю корейскую кухню. Ничего не пропадает. — Ты просто любишь поесть, — поправил Бэкджин, тоже взяв ложку. Они доедали рис, когда Баку вдруг посерьезнел. — Слушай, — начал он, ковыряясь ложкой в сковороде. — А тебе не бывает грустно? Ну, просто так. Без причины. Бэкджин замер на секунду, потом аккуратно положил ложку. — Бывает. Но я стараюсь не зацикливаться. — А я вот иногда смотрю на что-то — ну, на облака или на людей, или даже на эти токпокки — и думаю: как же всё мимолетно, — Баку подпер щеку рукой, взгляд его стал задумчивым. — Мы сейчас здесь, едим, нам хорошо, а пройдет время, и мы это забудем. Грустно, да? Бэкджин внимательно посмотрел на друга. Такого Баку он видел редко — обычно тот был вечно веселым ураганом. — Может, и забудем, — тихо сказал Бэкджин. — Но сейчас же нам хорошо. Я думаю, это главное. Баку моргнул, а потом его лицо снова расплылось в улыбке. — Вот за что я тебя люблю! Ты всегда найдешь, что сказать. Пойдем отсюда, а то я сейчас растрогаюсь и опозорюсь. Он вскочил, накидывая рюкзак на одно плечо. Бэкджин застыл на месте от внезапного признания, озвученного с неожиданной лёгкостью. Он отмахнулся: вряд ли Баку был серьёзен, скорее сказал на эмоциях. Он аккуратно собрал посуду, поставив тарелки стопкой — жест, который тетушка за прилавком заметила и одобрительно кивнула. У выхода Баку обернулся: — В следующий раз я выбираю место! — Ты и в этот раз выбирал, — напомнил Бэкджин, открывая дверь. — А, ну да! — рассмеялся Баку и выскочил на улицу, где их встретил холодный зимний ветер, заставивший их поёжиться. —Бр-р... Вот бы потеплело уже. В баскетбол на улице не поиграешь даже! — Ты всегда думаешь о баскетболе? — с усмешкой спросил Бэкджин, медленно шагая рядом. Баку весело пожал плечами. — Да?... Бэкджин ненадолго остановился, посмотрев на него. — Почему он тебе так нравится? Судя по выражению лица, Хумин глубоко задумался над этим вопросом. Он запрокинул голову, уставившись в бескрайнее зимнее небо, и выдохнул облачко пара. — Это сложно объяснить, — он взглянул на Бэкджина и усмехнулся. — Давай я расскажу тебе после тренировки. Когда я войду в раж и прочувствую... Он показательно сжал ладонь в кулак и обмяк, когда не сумел подобрать слово. — Чёрт... Я даже описать не могу это чувство! Но ты бы знал, Бэкджин-а! Это ощущение похоже на приятное волнение... — Приятное волнение?... — Да, когда кто-то хвалит тебя, делает комплименты или заботится. Это волнение. Приятное. Он посмотрел под ноги, пиная камушки на асфальте. — Понимаешь?... — Вроде... — пожав плечами, ответил Бэкджин и тут же поправился: — Да, я понимаю. Это и правда приятное волнение. Лучше не скажешь. Хумин нежно улыбнулся, украдкой поглядывая на друга. Ему было интересно, понимал ли Бэкджин, что отчасти он говорил о нём. Для Бэкджина всё самое лучшее тоже было связано с его другом, но они не решались произносить это вслух. — Куда мы идём? — вдруг задался вопросом Бэкджин, хотя догадывался. Баку с улыбкой ответил: — Провожаю тебя. Бэкджин закатил глаза, но внутри его переполняла нежность. — Та самая забота, от которой возникает приятное волнение? Баку усмехнулся и вдруг воскликнул, оборачиваясь к Бэкджину почти всем корпусом. — Ты чувствуешь это сейчас, да? Внезапно Бэкджин повернул разговор в иное русто. — Я так и не понял, в чём связь между баскетболом и приятным волнением. Насколько я знаю, это не похвала и не забота, и не комплимент. Тогда что? — Свобода, — глухо ответил Баку. Они сели на скамью у приюта Таянг. Здесь снова было удивительно пусто. — В баскетболе ты играешь роль игрока, а значит, можешь быть кем захочешь. Баскетбол любит активных, шумных и эмоциональных. Я могу злиться. Я могу кричать. Я могу упасть и ударить кулаком в пол, если промахнулся. И никто не скажет: «Ой, а чего это наш клоун злой?» Нет. Мне скажут: «Вставай, придурок, в защиту идём». И это... это кайф. — Свобода, — мягко произнёс Бэкджин, глядя на Хумина с заботой. Он чувствовал, что, спросив о баскетболе, проник в саму личность Баку. В его страхи и комплексы, его стремления и желания. Баку раскрывался перед ним, как книга, которую он хотел бы перечитывать снова и снова. — Свобода быть собой. Ты видел, как Сакураги плачет после игр? — Хумин посмотрел на Бэкджина, но выглядел так, будто был далеко отсюда. — Он не стесняется. Когда ему больно, он орёт. Когда ему обидно, он орёт громче всех. Когда его подрезали под кольцом и не дали пас, он готов подраться со всей командой. Он такой... громкий. Очень громкий. — Как и ты, — с долей поддержки произнёс Бэкджин, не отрывая от друга взгляда. Хумин мотнул головой. — Не так... — он совсем тихо всхлипнул. — У меня всё внутри. У него всё снаружи. Вся его боль, вся его злость, вся его дурость, — он показательно сжал кулак, — вот она. Ты видишь её сразу. И когда он плачет... он не прячет лицо, он орёт и размазывает слёзы по роже! Сердце Бэкджина болезненно сжалось. — Ты... ты так не можешь, да? — осторожно спросил он. Хумин криво усмехнулся, возвращая на лицо свою привычную маску, но она выглядела немного стеклянной. — Ага. Я же «душа компании». Я должен всех смешить. Если я приду и скажу, что мне хреново, все сразу спросят: «Ой, а чего это клоун скис? Солнышко что ли спряталось?» Поэтому я улыбаюсь. Даже когда внутри всё... ну ты понял. Бэкджин придвинулся ближе к другу, почти касаясь его. — Баку... — Он крутой, Джин-а, — перебил его Хумин, глядя Бэкджину в глаза. — Не потому что данкует. А потому что он может себе позволить быть настоящим. Может орать от счастья, может орать от боли. А я смотрю на него и думаю: «Вот бы и мне так. Вот бы тоже побыть тем, кого все считают придурком, но кто хотя бы не врёт сам себе». Когда я смотрю, как он выдаёт свою дурацкую «Харуко-сан, я люблю тебя!», я смеюсь. А внутри мне хочется... ну, чтобы и у меня была такая страсть, из-за которой я забуду, что надо быть удобным и весёлым. Хумин поник. Бэкджин осторожно приобнял его за плечи. Впервые. — Слушай... — мягко произнёс он, стискивая плечо друга. — А я думал, ты просто любишь баскетбол. Баку вдруг снова расцвёл своей фирменной улыбкой, пихая Бэкджина в плечо. — Да люблю я баскетбол! И рыжего этого люблю. Потому что он... он разрешает мне иногда не быть весёлым. Понимаешь? Когда я на него смотрю, я могу просто выдохнуть и побыть грустным. Вместе с ним. Он замолчал, как-то смущённо опустив голову. Словно хотел в чём-то признаться, но сомневался, стоит ли. Не дождавшись продолжения, Бэкджин произнёс: — Знаешь... Ты тоже настоящий. Только дурак этого не видит. Хумин с благодарностью посмотрел не него и притянул к себе, пряча подступивщие к глазам слёзы. — Спасибо, Бэкджин-а. Мой самый лучший друг. Бэкджин почувствовал, как тело Хумина пробрала крупная дрожь, и задержал дыхание, прижимаясь щекой к его груди. — Это так непривычно... — на грани слышимости произнёс Хумин ему в макушку, не желая отпускать. — Я никому не говорил об этом раньше... — он усмехнулся с долей испуга. — Это так волнительно и... страшно? Бэкджин немного отстранился, доверчиво заглядывая ему в глаза, и прокашлялся. — Что ж, раз мы начали... делиться сокровенным, — немного сипло произнёс он, отводя взгляд. Хумин замер, боясь дышать. Бэкджин замолчал, нервно теребя пальцы, и тяжело вздохнул. — До тебя у меня не было друзей, — робко подняв взгляд, признался мальчик. — Ты первый, кто захотел дружить со мной. Кто не посчитал меня странным. Его глаза заблестели от слёз. — Я был так одинок... — А потом ты уронил мой обед и потащил меня к себе домой прямо посреди уроков, — чуть не плача, усмехнулся Бэкджин, — и я почувствовал облегчение. Я почувствовал... Он воздел глаза к небу и вдохнул. — ...почувствовал, что больше не одинок. Хумин слушал, затаив дыхание. Слова, которые произносил Бэкджин, звучали как его собственные мысли. Он потерял дар речи, открывая и закрывая рот. — В моей жизни было много плохого, — Бэкджин снова посмотрел на него. — До сих пор так, но рядом с тобой всё плохое блекнет. Хумин лихорадочно всматривался в глаза друга, перебегая с одного на другой. — Когда они обидели тебя, я не сдержался. Я даже не понял, что делаю, а учебник уже прилетел в тупую башку Бонга. Из груди Баку невольно вырвался смешок. — Я впервые ударил обидчика, — Бэкджин поджал губы. — Я никогда не делал этого ради себя, но... я не знаю, почему... сделал это ради тебя. Я не мог смотреть, как они тебя обижают. Хотя они обижали многих в школе, раньше я не вмешивался. Мне было страшно. Они смотрели друг на друга, почти не шевелясь. Хумин сидел, положив согнутую в колене ногу на скамейку и развернувшись вполоборота. Бэкджин робко занимал край скамейки, касаясь коленом бедра Хумина. — Это забавно. Когда-то я считал, что ты такой же как они — притворяешься душкой, а после уроков избиваешь детей за школой. Я считал тебя фальшивым. Губы Баку приоткрылись от удивления. — Думал под маской дружелюбия ты прячешь жестокость. А ты прятал боль... Хумин был поражён услышанным. Глаза расширились, а руки неосознанно сжались в кулаки. — Я всё ещё не знаю, почему. Меня это беспокоит. С тех пор, как мы стали друзьями, эта боль будто притупилась, но не исчезла совсем. Я все ещё вижу её. По всему телу Хумина пробежала дрожь. Именно в этот момент он почувствовал этот пронзительный, словно рентген, взгляд, ныряющий глубоко в его глаза, смотрящий в самую душу. Это пугало и одновременно влекло. Хумин не отводил взгляда. В нём возникло безусловное доверие к человеку перед ним. Он никогда ни перед кем не сидел с распахнутой душой, позволяя изучать себя досконально. Но он нуждался в этом — сейчас он понимал. Это чувство нельзя было описать словами. Мальчик, сидящий к нему так близко, казался не только самым родным — он казался частью его души. — Хотел бы я избавиться от боли, — на грани слышимости произнёс Хумин. Бэкджин придвинулся ближе, бережно касаясь его руки. — Что причиняет тебе боль? Может, если ты скажешь, тебе станет легче? Веки потяжелели, Хумин прикрыл глаза. Он сжал ладонь Бэкджина так, словно начал тонуть. — Отец, — тихо произнёс он. — После ухода мамы у нас испортились отношения. Я не знаю, почему он так относится ко мне. Что я сделал не так? Хумин поднял на друга слезливый взгляд. Сердце Бэкджина болезненно сжалось. Он не понимал, как вообще кто-то мог обращаться плохо с этим мальчиком? Он был буквально лучиком солнца посреди зимы. — Я уверен, ты не сделал ничего плохого, — твёрдо произнёс Бэкджин, массируя костяшки его пальцев. — Некоторые люди просто причиняют боль. Без причины. Даже взрослые. — Не знаю, Джин-а. Что если я сделал и не понял? — Что, например? — Не знаю... подвёл его? Был недостаточно хорошим сыном? — Что значит «быть хорошим сыном»? — Слушаться, прилежно учиться, помогать по дому... — Ты не обязан делать всё это. — Что?... — Ты не обязан, — повторил Бэкджин. Хумин уставился на него в непонимании. — Забота о тебе — его ответственность. Дети не обязаны быть удобными, послушными, прилежными. Твоя единственная обязанность — жить в своё удовольствие и себе во благо. Хорошо учиться — ради себя, прибираться в комнате — ради себя. Понял? Хумин смотрел на него ошарашенными глазами. В мозгу, дребезжа, крутились шестерёнки. — Но... — Никаких но. Просто поверь, — перебил Бэкджин. Его взгляд прожигал. — Ты никому ничего не должен. Хумин кивнул. Он был готов поверить всему, что говорил Бэкджин. Он привык, что его друг был безумно умным. Они сидели какое-то время, просто держась за руки, пока солнце опускалось за горизонт. Холод щипал щёки, но обоим было так уютно рядом друг с другом, что они не замечали этого. — Пообещай мне кое-что, — внезапно попросил Бэкджин, сильнек стискивая ладонь друга. Хумин удивлённо посмотрел на него, вглядываясь в его длинные ресницы. — Хорошо. Бэкджин повернул к нему голову. Его лицо приняло серьёзное выражение. — Не позволяй отцу подавлять себя. Ты не заслуживаешь боли. Ты заслуживаешь заботы и любви. Слова Бэкджина тронули Баку до глубины души. Так, что щёки покраснели. Он смущённо улыбнулся. — Тогда ты тоже мне пообещай кое-что. — Что? — с долей удивления спросил Бэкджин. — Не позволяй никому обижать себя. Давай сдачи. Если не получится — скажи мне. Мы вместе разберёмся. Бэкджин улыбнулся, робко кивнув. Он выставил вперёд мизинец, смело посмотрев в глаза лучшего друга. — Обещаю. Хумин повторил его жест, и, не расцепляя мизинцы, они соединили большие пальцы, как бы скрепляя обещание «печатью». — Обещаю.