Мы встретимся снова.

Всё ребята начали потихоньку шуршать и что-то записывать в тетради. В классе стоял тихий гул от работы. Женя смотрел как завороженный на то, как пальцы Димы — точные, уверенные, без единого лишнего движения — брали склянки с реактивами. Капля прозрачной жидкости из одной, щепотка синеватого порошка из другой. В колбе уже начинало происходить что-то волшебное: раствор менял цвет, от бледно-голубого к изумрудному, и от него шёл лёгкий пар. Это была не скучная теория, а почти магия, и Дима был её бесстрастным волшебником. Женя почувствовал давно забытый интерес. Ему захотелось участвовать, а не просто наблюдать со стороны. Он потянулся к следующей склянке, осторожно взял её и стал вчитываться в мелкую, неразборчивую этикетку: «Сульфат... ме-меди...» — Ты хочешь участвовать в выполнении работы? — раздался рядом ровный, лишённый эмоций голос. Женя вздрогнул и обернулся. Дима смотрел на него поверх очков. Вопрос прозвучал не как приглашение, а скорее как строгая педагогическая проверка — «учитель» оценивал мотивацию «нерадивого ученика». Женя, отбросив гордость, активно закивал, и в его глазах, против его воли, вспыхнула искренняя надежда. Не на дружбу, а просто на то, чтобы его не оттолкнули, дали шанс. — Тогда будешь моим ассистентом, — констатировал Дима, возвращаясь к колбе. Его тон был всё тем же — деловым, отстранённым. Но в нём не было прежнего леденящего презрения. Была... условная договорённость. — Дай мне вот эту пробирку. Не тряси. И наблюдай за термометром — записывай изменение температуры каждые тридцать секунд. Он протянул Жене учебник и карандаш. Это было доверие размером ровно в одну задачу. Женя взял и кивнул, сосредоточившись на столбике ртути. Он старался изо всех сил: записывал цифры, аккуратно передавал нужные предметы, ловя каждое односложное указание: «Держи. Отмерь пять миллилитров. Передай индикаторную бумагу». Их общение было выверенным и осторожным, как сама химическая реакция: ни лишних слов, ни взглядов. Но в этой вынужденной тишине была новая динамика. Женя, поймав себя на мысли, что внимательно следит за каждым движением Димы, чтобы предугадать его следующую просьбу, смущённо отводил взгляд. Дима, в свою очередь, заметив, что Женя справляется, перестал перепроверять каждую записанную им цифру. Когда реакция завершилась образованием осадка красивого кирпичного цвета, а все данные были аккуратно занесены в таблицу, в воздухе повисла короткая пауза. Работа была сделана, и их временный альянс исчерпал себя. Дима молча принялся мыть пробирки. Женя, чувствуя неловкость, стал убирать со стола склянки. — Неплохо, — вдруг, не глядя на него, произнёс Дима, вытирая руки салфеткой. Слово прозвучало тихо, почти невзначай, как констатация факта, а не похвала. Но для Жени оно прозвучало громче любого одобрения учительницы. Он не нашёлся что ответить, лишь коротко кивнул, пряча странное, тёплое чувство, подступившее к горлу. Это не было перемирием. Это было первое, очень хрупкое перемирие на нейтральной полосе, под строгим наблюдением химических законов. И его, против всех ожиданий, удалось не нарушить. Обернувшись назад, Женя с удивлением обнаружил, что остальные пары всё ещё копошатся над своими наборами: кто-то спорил, кто-то перечитывал инструкцию. Они с Димой были первыми. Внутри Жени, сквозь настороженность, пробилось тёплое, забытое чувство — гордость. Не только за себя, но и за их с Димой молчаливую, слаженную работу. Импульсивно, почти не думая, он наклонился чуть ближе. Его тёплое дыхание коснулось Диминого уха, когда он прошептал почти беззвучно, с неподдельным восторгом: — Мы первые. Закончили раньше всех. Он откинулся и расплылся в широкой, искренней улыбке. Дима слегка дёрнулся от неожиданной близости и резкого перехода от строгой работы к... этому. Он обернулся, чтобы проверить слова напарника, и, убедившись, лишь сдержанно кивнул. Женя, ободрённый молчаливым признанием, снова подвинулся ближе, и в его шёпоте появился озорной, рискованный оттенок: — А пока они там копошатся... не хочешь немного развлечься? Дима опешил. Он отстранился, и его брови резко сдвинулись. — Развлечься? — повторил он шёпотом, полным недоверия и тревоги. — Что ты имеешь в виду? Женя, не дожидаясь разрешения, схватил пустую, чистую колбу. Азарт и вызов горели в его взгляде. Он потянулся к одной из уже использованных склянок с остатками прозрачного реактива. — Всего чуть-чуть... Смотри, будет как в кино. Но его руку резко, почти болезненно схватили. Пальцы Димы сжали его запястье с неожиданной силой. — Ты что творишь?! — вырвалось у Димы, и его шёпот теперь звучал как сдавленный, яростный гром. — Это хлорид кобальта. Он безвреден, но реакция непредсказуема. Ты хочешь испортить эксперимент и привлечь внимание? — Ой, да расслабься, — попытался вырваться Женя, но хватка была крепкой. Свободной рукой он всё же успел схватить баночку с каким-то белым порошком и высыпал щепотку в колбу. И тут же произошло. Не было взрыва, но в колбе что-то щёлкнуло, как в газировке. Из горлышка вырвался не едкий дым, а лёгкое, пушистое облачко ярко-розовой пыли. Оно было невесомым, почти как конфетти. Женя, застигнутый врасплох и наклонившийся над колбой, получил это облачко прямо в лицо. Он моргнул, отпрянул и чихнул. Когда он открыл глаза, то увидел, как розовая пыль медленно оседает на его толстовке, на столе и... на его носу и щеках, оставляя нежные, словно румяна, разводы. Сначала Дима замер, его лицо оставалось строгим. Но потом его взгляд перебежал с колбы на перепачканного, слегка ошалевшего Женю. Уголки его губ дрогнули. Затем ещё сильнее. И, наконец, он не выдержал. Он прикрыл рот рукой, но тихий, сдержанный смешок всё равно вырвался наружу. Это был не привычный холодный звук, а что-то живое и почти неузнаваемое. — Гидроксид натрия, — сказал он, но теперь в его голосе сквозила не раздражённая строгость, а лёгкая, почти невольная улыбка. — В сухом виде. Он реагирует с влагой из воздуха, образуя... ну, это. — Он кивнул в сторону розового облака, всё ещё оседающего на Жене. — Абсолютно безвредный пищевой краситель, смешанный с пылью. Неопасно, но... весьма эффектно. Особенно на тебе. Женя, всё ещё в лёгком шоке, потрогал пальцем розовое пятно на своей руке, а затем неуверенно ухмыльнулся в ответ, смущённый, но и почему-то обрадованный этой неожиданной, незлой реакцией. Пропасть между ними по-прежнему существовала, но в этот миг её на мгновение перекрыл лёгкий, розовый мостик из смеха и общей нелепой ситуации. И тут внимание они действительно привлекли. Мария Игоревна стояла перед их партой, сложив руки на груди, и смотрела на розовое облачко, ещё витавшее в воздухе, и на главный «экспонат» — перепачканного Женю. — И что это у нас тут происходит? — в её голосе прозвучали лёгкие, но чёткие нотки строгости. — Одинцов, Ерасов, объясняйтесь. И желательно — внятно. Дима уже открыл рот, чтобы дать чёткий, сухой отчёт, но Женя резко вскочил, перебив его. — Извините, Мария Игоревна, это всё я! — затараторил он, почти кланяясь в порыве странного рыцарства. — Мы закончили раньше всех, и я... ну, решил поэкспериментировать. Это полностью моя вина. Я всё отмою, приберу, что угодно! Только, пожалуйста, не ругайтесь... и Диму не ругайте. Он тут ни при чём! Молодая учительница стояла в изумлении, глядя на эту неожиданную, искреннюю самокритику. Она выдохнула, качнула головой. — Ладно, Ерасов, садись. Но после урока поможешь мне отнести реактивы в лаборантскую. В наказание за... творческий подход. — Конечно! — тут же согласился Женя и плюхнулся на место, чувствуя, как жар стыда сменяется облегчением. Сзади послышались сдавленные смешки, и Женя вдруг вспомнил, как выглядит. Он судорожно начал тереть лицо рукавом, лишь размазывая розовые разводы. И тут перед его носом что-то мелькнуло. На парту мягко упал аккуратно сложенный квадрат ткани. Тёмно-синий, идеально чистый платок. — Вот, — тихо произнёс Дима, не глядя на него. — Держи. Женя обернулся, застыв с поднятой рукой. — Но он же твой... — прошептал он, и в голосе прозвучало неподдельное стеснение. — Я его запачкаю. — Ну и что, — Дима пожал одним плечом, всё ещё глядя в свою тетрадь, но уголок его рта чуть дрогнул. — Потом отдашь, тебе, похоже, нужнее. Женя взял платок. Ткань была мягкой, прохладной и пахла чем-то чистым и незнакомым — не духами, а просто свежестью и порядком. Он прижал её к лицу, и внутри у него снова ёкнуло. То самое тёплое, колючее, непонятное чувство. Оно было сильнее, чем стыд, сильнее облегчения. Это была благодарность, смешанная с удивлением и странной, трепетной надеждой. Он не сказал «спасибо» вслух. Просто кивнул, уткнувшись в синюю ткань, старательно выводя розовые следы со своего лица, в то время как урок вокруг них медленно возвращался к своему обычному, размеренному ритму. Но на их парте теперь лежал не только химический журнал, но и немой, материальный знак того, что ледяная стена дала, почти невидимую трещину. --- Продолжение следует...