Генератор Рекс. Новая история

Боль отступила. Не исчезла совсем, а сменила свой характер — из острого, всепоглощающего ножа превратилась в глухой, ноющий фон, с которым можно было существовать. И именно на этом фоне мелкие неприятности зазвучали громче, обретая болезненную четкость. Теперь, когда дежурная медсестра появлялась на пороге с предательски блестящим подносом, Рекс чувствовал не просто привычное напряжение. В его желудке сжимался холодный, скользкий комок, а по спине пробегали мурашки — отвратительное предвкушение, знакомое до жути. Он видел всё с пугающей детальностью: уверенное движение её руки, смертельный блеск на металле шприца, каплю жидкости, повисшую на острие иглы. Его собственное тело, уже не оглушённое шоком и сильнейшей болью, предательски обострило все чувства, превращая рутинную процедуру в маленькую, ежедневную пытку. Он по-прежнему молча подставлял бедро или плечо, стискивая зубы до боли в челюсти, но после ухода медсестры ещё долго лежал, глядя в потолок. «Они как ритуал, — сказал он как-то Энн, глядя на свежий синеватый след на коже. — Ритуал напоминания. Что я всё ещё здесь. В клетке. И всё так же...» Он не договорил, но она поняла. «Ритуал заканчивается завтра, — ответила она твёрдо, сверяясь с планшетом. — Твои анализы в норме. Воспаление снято. Хирург подписывает выписку. Мы улетаем.» Слово «улетаем» прозвучало как гимн. Покинуть стерильные стены, запах антисептика и этот распорядок, построенный вокруг его беспомощности. Но когда они вышли из клиники на улицу, к ждущему «Дельфину», его накрыла волна головокружения. Солнце, яркое и настоящее, ударило в глаза, показалось слишком агрессивным. Шум города — оглушающим какофонией. Он инстинктивно шагнул назад, наткнувшись на Энн, и почувствовал, как подкашиваются ноги. «Всё в порядке, — её рука легла ему на спину, между лопаток, тёплая, твёрдая и знакомая. Якорь. — Просто перезагрузка чувств. Шаг за шагом. Дыши.» Полёт обратно на островную базу был другим. Он сидел у иллюминатора, смотря на проплывающие внизу океан и зелёные пятна островов, и чувствовал странную смесь облегчения и грызущей тревоги. Он возвращался не героем, а инвалидом. Слабым звеном, которое предстояло снова вставить в механизм, от которого зависели жизни. Их встретили на посадочной полосе. Кастро был деловито-сдержан, Лия — кивнула с лёгкой, почти неуловимой улыбкой, в которой читалось уважение. Шестой стоял чуть поодаль, его оценивающий взгляд, сканирующий как радар, скользнул по Рексу с головы до ног, задержавшись на чуть скованном положении тела, на том, как он осторожно, почти неловко спускался по трапу. Шестой ничего не сказал. Просто кивнул — коротко, по-деловому. Принятие факта. А потом из-за его спины вынырнул Бобо, широко улыбаясь во всю свою бородатую физиономию. — Ну наконец-то! Наш хрустальный принц вернулся из санатория! — он расхаживал вокруг Рекса, преувеличенно щурясь, как искусствовед перед странным экспонатом. — Дайте-ка посмотреть… Цвет лица — не зеленый, уже хорошо! Походка — как у пингвина, которому на хвост наступили, но это лечится! Главное — привезли тебя целиком, а не в виде коллекции синяков в пробирках! Хотя, — он понизил голос до конспиративного шёпота, который был слышен на всю полосу, — если у тебя остались лишние парочки тех самых фиолетовых фингалов, мы тут с ребятами спор держим, кто из медсестер был круче. Моя ставка — на ту, что била с разворота! Шестой нам все рассказал. Рекс не смог сдержать короткий, хриплый смешок, который сорвался с губ сам собой. Бобо, как всегда, брал быка за рога, превращая унижение и боль в абсурдный, живой анекдот. И в этом был его гениальный талант. «Она была… меткой, — выдавил он, чувствуя, как какая-то ледяная скованность внутри оттаивает под этим дурацким напором. — Но не чемпионкой. Чемпион была в среду. Та, что с татуировкой дракона на предплечье.» Бобо приложил руку к сердцу с видом глубокого уважения. «Принял к сведению! Значит, драконы побеждают! Ну что, герой, готов снова спасать мир, или тебе сначала нужно отъесться нашей походной похлёбки? Уверяю, после больничной диеты это будет как пиршество богов! Немного солёное, немного с песочком (не спрашивай, откуда), но зато с любовью!» База изменилась, преобразилась до неузнаваемости. Теперь она напоминала передний край обороны. Повсюду выросли мешки с песком, проволочные заграждения, щиты. Прожектора выхватывали из темноты секторы, а повсюду стояло нагромождение странной аппаратуры, которую Шестой и техники монтировали для создания широкополосных помех. В воздухе висело напряжение, но иное — не безысходное и давящее, как месяц назад, а собранное, заряженное конкретной целью. Запах страха сменился запахом пота, масла и решимости. Рексу и Энн выделили ту же комнату. Войдя в неё, Рекс замер на пороге. Здесь всё было так же, как до рокового вылета: её духи на тумбочке, его наушники, скомканное одеяло. Но он был другим. Чужим в этом знакомом пространстве. Он медленно прошёлся по комнате, пальцы скользнули по столешнице, по спинке стула, как бы проверяя реальность. Это было его. Простое. Не больничное. Место, где он был просто человеком, а не пациентом. Но даже здесь, в этой крепости спокойствия, его ждало последнее испытание из прошлой жизни. Врач на выписке вручил Энн маленькую, холодную упаковку с шестью ампулами. «Антибиотик широкого спектра, для профилактики инфекций. Колоть внутримышечно, раз в день. Вы — медик, справитесь». И вот теперь она стояла перед ним с одним из этих шприцов в руке. Её лицо было спокойным, профессиональным, но в глубине зелёных глаз он читал всё то же понимание — и твёрдую решимость не дать страху взять верх. Она знала, чего ему это стоило. Знала лучше кого-либо. «Доверяешь?» — просто спросила она, держа шприц так, чтобы он не видел блеска иглы. Он кивнул, сжав челюсти. Доверял? Да, безгранично. Но его тело, это предательское, измученное тело, уже ответило за него: мурашки побежали по спине, а в висках застучал знакомый, животный ритм паники. Он видел, как уверенно её пальцы сняли защитный колпачок, как крошечная капля блеснула на кончике иглы. «Ложись на живот, — мягко, но не допуская возражений, скомандовала она. — И не смотри. Смотри в стену. Думай о чём-нибудь другом. О Бобо. О его похлёбке». Он повиновался, уткнувшись лицом в подушку, и вцепился в её края так, что костяшки пальцев побелели. Он слышал её тихие шаги, чувствовал, как кровать слегка прогибается под её весом, когда она садится рядом. Ледяное прикосновение спиртовой салфетки к коже ниже талии заставило его дёрнуться, и он подавил стон. «Дыши, Рекс, — её голос прозвучал ровно и очень близко, прямо над ним. Это был тот же голос, что вытаскивал его из оцепенения в самолёте. — Я здесь. Это просто необходимость. Будет быстро». Игла вошла. Острая, жгучая точка боли, знакомая до слёз. Но это была её рука — точная, быстрая, без лишних, грубых движений. Не было той злой, безличной силы, что была у больничных медсестёр. Была только чистая, холодная эффективность, и за ней — едва уловимая, но важная разница: забота. Она медленно, аккуратно ввела лекарство, и боль разлилась по мышце густой, огненной волной. Но когда она вынула иглу и тут же прижала стерильную салфетку, он выдохнул, чувствуя, как адреналиновый комок в груди понемногу тает. Не было унижения. Было просто очень неприятно. И страшно. Но с ней — менее страшно. «Всё, — сказала она, ловко заклеивая место укола пластырем. Её пальцы были тёплыми. — Один из шести. С каждым разом будет легче. Обещаю». Он аккуратно перевернулся на спину минуя забинтованный бок, встречая её взгляд. Его собственный был влажным от напряжения, а не от слёз. «Спасибо, — хрипло прошептал он. — За то, что не смотришь на меня, как на…» «Заткнись, — мягко, но решительно прервала она, убирая шприц в упаковку. — Я смотрю на тебя как на пациента, которому нужно лечение. И который терпит его, не смотря ни на что. Как герой. Всё. Теперь отдых. Настоящий» «Первое задание, — сказала Энн, ставя на тумбочку свой вечный термос с тем характерным лёгким стуком. — Акклиматизация. Сегодня ты не делаешь ничего. Только ешь, пьёшь мой чай и смотри, как другие работают. Завтра — начнём с легких упражнений на подвижность. Без нанитов. Только твои мышцы, твои суставы. И мой надзор.» Её тон был ровным, профессиональным, но в нём звучала та же сталь, что и в командном центре. Он был её пациентом. Её главным проектом по восстановлению. И в этой чёткости, в этом отсутствии сомнений, был странный, глубокий покой. Вечером они собрались в командном центре — теперь более похожем на укреплённый бункер. Шестой разложил на центральном столе карту с текущей ситуацией, испещрённую новыми отметками. «Аномалия стабильна. Активность низкая, но «Часовой» постоянно, методично сканирует периметр. Ребекка завершает работу. Она вылетает сюда завтра утром. У неё есть теория и, возможно, инструмент.» «Инструмент?» — переспросил Рекс, сидящий на самом краешке стула, стараясь найти положение, при котором свежие швы не напоминали о себе жгучим пожаром. «На основе данных о твоих нанитах и той самой… резонансной частоте, что вызвала первый контакт, — сказал Шестой, посмотрев на него прямо. — Она называет это «усыпляющим импульсом». Но для его доставки в ядро системы нужен не просто передатчик. Нужен ретранслятор. Мощный и достаточно «родственный» системе, чтобы её защита не отторгла его мгновенно.» В воздухе повисло немое, но очевидное для всех утверждение. Взгляды, скользнувшие на Рекса, были красноречивее любых слов. Он был этим ретранслятором. Ключом. Но ключом с трещиной, который боялись вставить в скважину. «Мои системы ещё молчат, — тихо, но чётко сказал он, словно давая официальный доклад. — Полная тишина.» «Ребекка это учла, — тут же парировал Шестой. — Её метод не требует их полной, боевой активности. Только… остаточной связи. Искры. Отклика матрицы на родственный сигнал.» Лия, молчавшая до этого, подняла голову. Её лицо было серьёзным, без тени былой потерянности. «А если искры не хватит? Если система распознает попытку как вторжение и атакует снова? На этот раз целенаправленно, на уничтожение источника?» «Тогда, — Шестой отложил указку, его голос не дрогнул, — у нас будет ровно пятнадцать минут на полную эвакуацию из сектора, прежде чем Кастро активирует протокол «Чистый лист» — термальную зачистку квадрата с орбиты. У нас не будет второго шанса. Ни у кого.» Тяжелое, густое молчание нарушил Бобо, громко хрустнув тем, что он называл «стратегическим запасом солёных палочек для мозгового штурма». «Так, народ, я всё проанализировал, — заявил он с набитым ртом. — У нас есть: один полуфабрикат супергероя с довеском в виде шрамов, одна гениальная учёная в пути, куча гудящего железа для помех, неограниченный запас моей неистощимой бодрости и орбитальная дубина на случай полного и безоговорочного фиаско. Шансы? Я бы сказал, пятьдесят на пятьдесят. Либо сработает, либо мы все станем очень плоскими, очень горячими и очень быстро остывшими. Но скучно точно не будет! Кстати, Рекс, если нас всё-таки превратят в кристаллы, давай договоримся встать рядом? А то я не хочу навеки остаться в одной экспозиции с Кастро — он вечно бубнит про протоколы, испортит всю вечность своим ворчанием!» Даже Шестой дрогнул уголком губ, сдерживая что-то, очень похожее на усмешку. А Рекс почувствовал, как тот холодный, свинцовый комок страха в желудке слегка растаял, вытесненный знакомым, сумасшедшим теплом этого странного, нерушимого командного духа. Он покачал головой, глядя на Бобо. «Только если ты обещаешь не шептаться со мной всё время. А то в кристаллической форме, я слышал, шелест очень раздражает. Можно сойти с ума за пару тысячелетий.» «Договорились! Буду мычать! Или пускать мысленные пузыри!» Когда они вышли в полутемный, прохладный коридор, Рекс остановился, глядя на закрытую дверь главной лаборатории. Завтра за этой дверью будет развернуться Ребекка со своим решением, со своей последней надеждой. «Боишься?» — тихо спросила Энн, стоя рядом так близко, что их плечи почти соприкасались. «Да, — честно признался он, не отводя взгляда от двери. — Но не того укола. Не этой физической боли. Боюсь, что искры не будет. Что я… что я погас по-настоящему. Что я сломался там, у алтаря, и всё, что осталось — это оболочка. И я подведу всех. Тебя. Их.» Он кивнул в сторону уходящих Бобо и Лии. Она повернула его к себе, её руки легли ему на плечи — нежно, но с такой силой, что он почувствовал опору. «Слушай меня внимательно. Ты не механизм, который можно сломать навсегда. Ты человек. А люди не ломаются. Они гнутся до хруста, они трескаются, как старый фарфор, они ноют по ночам от страха и боли. Но чтобы сломаться окончательно — надо перестать пытаться. А ты, — она ткнула пальцем ему в грудь, прямо над шрамом от старых ожогов, туда, где билось сердце, — ты даже в бреду под капельницей пытался. Ты пытался шутить про вертолёты. Ты пытался злиться на камни, о которые ударился. Ты пытался сегодня съесть эту ужасную, солёную похлёбку Бобо, хотя один вид её вызывал тошноту. В тебе искра не гасла ни на секунду, Рекс. Она просто… притаилась. Переждала бурю, чтобы не угаснуть. Завтра мы это проверим. Вместе.» Он не нашёл слов в ответ. Не было нужных слов. Просто наклонил лоб к её плечу, закрыв глаза, и позволил себе на мгновение почувствовать только это: усталость, въевшуюся в кости, холодный привкус страха на языке и эту упрямую, глупую, неистребимую надежду, которая теплилась где-то в самой глубине, несмотря ни на что. Она жила. Значит, и он — тоже. Завтра должна была прилететь Ребекка. Завтра они узнают, чего стоит одна искра. А пока — был терпкий, имбирный чай из её термоса, тишина их комнаты, нарушаемая только равномерным дыханием, и далёкий, убаюкивающий гул генераторов базы. Этот гул заглушал зловещий, неумолимый шёпот, что всё ещё доносился из самого сердца джунглей. Последняя ночь перед бурей. Но на этот раз они не ждали её пассивно. Они готовились встретить.