Песнь Сирены и Яд Змеи

Косой переулок встретил нас гулом, который сперва показался тишиной после "Дырявого котла". Но нет — это был особый, приглушенный гул жизни: скрип вывесок, отрывистые окрики разносчиков, шуршание мантий. Воздух вибрировал, словно нагретый тысячами мелких, невидимых магических импульсов. Пахло жареными каштанами, озоном после заклинания, старой древесиной и чем-то сладковато-пряным, чего я не могла опознать. Улица была кривой и узкой. Узкой до абсурда. Мощеный булыжник, темный и неровный, струился между вздымающимися домами, которые, казалось, подпирали друг друга, чтобы не рухнуть. Окна кривились, вывески свисали под невозможными углами. Даже в это утреннее время, когда солнце лишь золотило самые верхушки черепичных крыш, народ уже сновал туда-сюда. Мантии цеплялись за выступы, совы недовольно ухали неся утреннюю прессу. Я представила эту же улицу в полдень — давка, толкотня, всеобщее раздражение. Впервые я поняла Андромеду, ее желание закончить с покупками побыстрее. Она остановилась, резко обернувшись, ее мантия взметнулась, как крыло серой птицы. — Ладно, — отчеканила она, ее голос резал уличный гул чисто и холодно. — Я пойду в «Дрожащее перо» за книгами. Экономьте время. А вы, — ее острый взгляд, перешел с Теда на меня, — идите к Олливандеру. Сразу. Не глазейте по сторонам. Нимфадора, давай письмо со списком. Я молча полезла в карман голубого платья. Хлопоковое платье было мягким украшенное мягкими розочками, уже немного помятым. Из кармана я вытащила сложенный вчетверо лист — список покупок для Хогвартса. Я протянула его матери. Она взяла список не глядя, длинными, холодными пальцами. Ее взгляд на мгновение задержался на моих волосах — они были все еще гладкими, тяжелыми, неестественно-черными на фоне голубого платья. — После Олливандера — идите в лавку «Малпеппера» за стандартным набором ингридиентов для зелий 1 курса. Встретимся у «Мадам Малкин» — сказала она и, не дожидаясь ответа, растворилась в толпе, ее прямая спина и тугой пучок быстро исчезли в арочном проеме с вывеской, где нарисованное перо беспомощно дрожало на ветру. Тед выдохнул, и его плечи слегка опустились. — Ну что, малышка? — сказал он, пытаясь вложить в голос бодрость. — Отправляемся в самое сердце волшебства? Я не ответила, лишь кивнула, и мы зашагали по булыжникам. Магазин Олливандера стоял чуть в стороне, теснимый соседними лавками. Вывеска была потертой, позолота на буквах облупилась. В пыльном окне, на выцветшей фиолетовой подушке, лежала одна-единственная волшебная палочка. Она выглядела одинокой и немного печальной. Дверь, когда я толкнула ее, зазвенела не колокольчиком, а каким-то чистым, высоким звуком, будто ударили по хрустальному бокалу. Внутри пахло старым деревом, пылью, ладаном и… молнией. Так пахнет воздух после грозы. Лавка была заставлена до потолка узкими коробками. Они лежали, стояли, торчали из полок, создавая ощущение хрупкого равновесия. Тишина здесь была живой, напряженной, будто тысячи спящих сердец бились за тонким картоном. Из глубин лавки, бесшумно, как призрак, возник старик. Он был очень стар, очень худ, а его огромные бледные глаза, похожие на луны, казалось, видели не тебя, а что-то сквозь тебя. — А, — прошелестел он. Голос был сухим, как шелест паутины. — Тед Тонкс. Сердцевина единорога, ольха, десять с четвертью дюймов, податливая. Как служит? Тед слегка смутился, как школьник перед учителем. — Прекрасно, мистер Олливандер. Как всегда. Взгляд бледных глаз скользнул на меня. Мне показалось, что в лавке стало холоднее. — А это… — он приблизился так близко, что я почувствовала запах старого дерева и чего-то металлического от него. — Да. Конечно. Блэк. Отпечаток невозможно спутать. Но с примесью… Да. Интересно. Очень интересно. Он отступил, и его длинные пальцы задрожали, порхая по коробкам, будто считывая с них невидимые надписи. — Для вас… — бормотал он. — Нет, не клен… определенно не орешник… Попробуем вот это. Первая палочка — тонкая, из светлого дерева — лишь слегка нагрелась в моей руке, когда я попыталась ею взмахнуть. Олливандер выхватил ее почти мгновенно. — Нет-нет-нет. Другая. Вторая — тяжелая, темная — вызвала резкий, болезненный щелчок, будто я ударила себя по запястью током. Я чуть не выронила ее. Олливандер покачал головой, его глаза горели странным азартом. Третью коробку он вынес с особой торжественностью. Она была длинной, узкой, дерево темное, но с красноватым отливом. — Сердечная жила венгерской хвостороги, — прошептал он, вкладывая палочку мне в ладонь. — И красное дерево. Двенадцать и три четверти дюйма. Хлесткая. В тот момент, когда мои пальцы сомкнулись вокруг рукояти, случилось нечто. Не взрыв фейерверков, не громовая волна. От кончика палочки к моему запястью пробежала волна ровного, мощного, золотистого тепла. Оно наполнило ладонь, поднялось по руке, и в воздухе между мной и палочкой словно вспыхнула невидимая, прочная нить. Над головой мягко, но властно прозвенели высокие стеклянные колокольчики, свисающие с потолка. Пыль на полках улеглась. Олливандер замер. Даже его веки перестали дрожать. Он смотрел на меня, а потом на палочку, с тихим, почти благоговейным изумлением. — Как быстро, — выдохнул он. — Одно из классических сочетаний. Очень могущественное. Очень… упрямое. Часто выбирало членов вашего рода. — Он помолчал, и его взгляд стал отрешенным, уходящим вглубь веков. — Вот ваша прабабка, Кассиопея Блэк… Падуб и сердечная жила дракона, тринадцать с половиной дюймов, негнущаяся. Говорили, она могла вышивать руны в воздухе так, что те светились сутки. А ее сестра, миссис… да, но это уже иная история. — Он вздрогнул и посмотрел на меня уже вновь ясно, оценивающе. — Красное дерево и хвосторога. Хороша для боевой магии. Для сложных, силовых заклинаний. И для рун — да, определенно. Это палочка с характером. Она не потерпит нерешительности. Я смотрела на палочку. Она лежала там, как продолжение руки, идеально сбалансированная. Тепло от нее теперь было моим собственным теплом. И в этом тепле, в этой мгновенной, безусловной связи, было что-то пугающее. Это было не просто волшебство. Это было наследство. То самое, от чего бежала Андромеда. Оно нашло меня здесь, в пыльной лавке, и легло в ладонь с тихим, неоспоримым весом. Тед выложил на прилавок семь золотых галеонов. Звон монет прозвучал невесело. Олливандер аккуратно упаковал коробку в простую коричневую бумагу, перевязал бечевкой. — Поздравляю, мисс Тонкс, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала простая человеческая нота, лишенная шелестящей загадочности. — И предупреждаю. Такая палочка выбирает лишь раз. И выбор этот взаимный. Не забывайте об этом. Мы вышли обратно на солнечный, шумный переулок. Я крепко сжимала сверток. Тепло палочки проникало сквозь бумагу, согревая мои холодные пальцы. Где-то там, в глубине аллеи, ждала мать и новые учебники. Ждал список, полный чужих слов и правил. Но сейчас, впервые с того утра, сквозь тревогу, усталость и горечь, пробивалось одно-единственное, четкое чувство — обладание. У меня было что-то мое. Не дом, не имя, не цвет волос. А это — кусок дерева и магии, который признал меня своей хозяйкой. Даже если где-то в его красноватой глубине дремало эхо чьих-то надменных, холодных улыбок. Я выпрямила спину и шагнула вперед, навстречу гулу Косой аллеи. Теперь с палочкой в кармане.