Призрак Уильяма Торна / The Haunting of William Thorn by Ben Alderson

В поместье Хэнбери казалось, что ночь и день слились воедино. Хотя Уильям знал, что проспал большую часть дня, вид темного вечернего неба за окном только усиливал его дискомфорт — словно строительные блоки, один на другой, возводили вокруг него стену, через которую становилось трудно даже смотреть. Непрерывный шум ударов за его спиной не помогал, но вид Эдварда, который пытался выбить дверь на чердак, немного успокоил его. Попытка Эдварда не удалась, но это не значило, что он собирался сдаться. Уильям не был знаком с такой чертой характера у мужчин. В Эдварде было что-то такое, что отличало его от всех, кого Уильям когда-либо встречал. В других обстоятельствах было бы приятно познакомиться с таким человеком, как он, — пока Уильям не вспомнил, что случилось с теми, кому он доверял. Какое мрачное предзнаменование он принес в жизнь Арчи. Уильям сосредоточился на всех различиях между Эдвардом и Арчи, чтобы сдержать растущее раскаяние, вызванное его предательскими внутренними мыслями. По крайней мере, таким образом он напоминал себе об их противоположностях, заставляя те разгорающиеся чувства внутри него угасать — что оказалось невозможным, когда Уильям увидел, как Эдвард буквально выбил дверь ногой. Мышцы напряглись, лицо застыло в гримасе напряжения и сосредоточенности; Эдвард был как одержимый, сражаясь с неодушевленным предметом. «Не навреди себе» — крикнул Уильям, перекрывая шум, морщась каждый раз, когда Эдвард пинал дверь чердака. В середине уже образовалась дыра; старые рамы даже начали отрываться от стены. «Нехорошо, если мы оба закончим день с ушибами лодыжек». Задыхаясь, Эдвард на мгновение остановился, чтобы перевести дух. «Я слышу беспокойство в твоем голосе?» Единственная капля пота стекла по виску Эдварда, упав на его хорошо очерченную линию подбородка. Уильям был так сосредоточен на пути капли, что ответил только после паузы. «Нет, я просто не думаю, что моя страховка на дом покроет этот вид ущерба, не говоря уже о личной ответственности, если ты сломаешь кость или что-то еще». «О, понимаю. Тебя больше беспокоит сломанная дверь, чем я», — ответил Эдвард с подмигиванием. «Понял». «Сломанная дверь, треснувшая стена и Бог знает, какой еще невидимый ущерб ты наносишь... Мы могли бы поступить разумно и поискать какие-нибудь инструменты». И под разумным решением Уильям имел в виду, что Эдвард мог бы поступить так, как поступил бы Арчи в этой ситуации, медленно решая проблему, как головоломку, используя все средства, кроме грубой силы, для достижения цели. С другой стороны, Уильям даже не мог притвориться, что ему не было довольно увлекательно наблюдать, как взрослый мужчина борется с дверью. Особенно мужчина, покрытый мускулами. Еще один резкий контраст, на котором сосредоточился Уильям. «Ну, если хочешь помочь, можешь пойти и поискать упомянутые инструменты, Уилл. Или можешь стоять здесь и смотреть на меня, выглядя как красавчик. Выбор за тобой». Уильям почувствовал, как его щеки запылали. Смысл понятен. «Вообще-то, мне довольно приятно смотреть, как ты борешься с этой дверью. Это, наверное, самое веселое, что со мной было за последние дни». «Рад быть полезным», — ухмыльнулся Эдвард. «Теперь, если у тебя нет ничего срочного, я могу вернуться к выбиванию этой двери?» «Давай», — сказал Уильям, махнув рукой. «Развлекайся, только не до смерти, как я уже сказал, я не несу личной ответственности». Когда Эдвард снова начал ломать дверь, Уильям заметил еще одну разницу. Арчи никогда не улыбался — на самом деле, он почти не улыбался в последние годы их отношений. Оглядываясь назад, Уильям понимал, что его жених был несчастлив, и это, скорее всего, и заставило его уйти к другому мужчине. Однако, как сказал его собственный терапевт, «твоя задача не в том, чтобы угодить партнеру, который даже не знает, как угодить самому себе», то есть «ты не несешь ответственности за чьи-то эмоции, кроме своих собственных». Оказалось, что для того, чтобы пробить дверь, Эдварда нужно было всего лишь немного подбодрить, потому что после нескольких ударов ногой в гипсокартоне появилась огромная трещина, и дверь поскочила, как по маслу. Задыхаясь и явно гордясь собой, Эдвард отступил назад, чтобы полюбоваться своим трудом. «Та-да», — выдохнул он, пожимая плечами при каждом глубоком вдохе. «С этого момента я буду отвечать только на имена Халк или Хи-Мэн». Его сарказм прошел мимо Уильяма. Стоя перед темной зияющей дырой чердака, он наконец осознал реальность того, что они наделали. Какие бы секреты ни были заперты за этой закрытой дверью, им некуда было скрыться. «Если так, то после тебя, Халк». «Хи-Мэн», поправил Эдвард. Уильям махнул рукой. «Неважно». Уильям не мог избавиться от воспоминания о плаче, который он слышал внутри чердака. Он мог списать это на усталость, галлюцинации, ухудшение психического здоровья, но это все равно преследовало его — буквально. И все же, когда он поднял телефон, включил фонарик и поднял его в темной комнате, он ожидал увидеть что-то кроме темноты. Одна лампочка замигала, когда Эдвард просунул руку на чердак и потянул за изношенную веревку. Тонкие старые провода висели на стенах, как лианы, беспорядочно распущенные электрические провода, которые были проложены уже после постройки чердака. Янтарный свет не мог прогнать густую тьму из комнаты, но он помогал. Немного. Тем не менее, Уильям не опустил фонарик телефона. В каком-то смысле он чувствовал, что держит щит, защищающий его от зловещей ауры, которая давила на воздух. Первое, что заметил Уильям, был запах. Воздух, насыщенный пылью и старостью, забивал ему горло и обволакивал язык. Даже Эдвард начал прочищать горло, поднимая воротник своего ржавого вязаного свитера над носом и ртом, чтобы заглушить его. Но это было не все, что он заметил. Под обычным запахом старости и забытой жизни скрывалось еще что-то. Что-то протухшее. Тяжелое и гнилостное, как старое дерьмо, оставленное гнить. Крысы, сказал он себе. Если это не грызуны оставляли свой след, Уильям не мог понять, что еще это могло быть, да и не хотел. «Похоже на рай для собирателей», — вступил в разговор Эдвард, направляясь на чердак. «Кто бы мог подумать, что у человека может быть столько вещей». Уильям уже был готов сказать Эдварду, что передумал. Еще было время повернуть назад. Вместо этого он осторожно последовал за ним на расстоянии, постоянно следя за выходом, чтобы в случае необходимости быстро сбежать. «Это чердак. А чего ты ожидал?» — ответил Уильям, осторожно обходя гору изъеденных молью коробок. «Тебе не понравится ответ на этот вопрос». Эдвард пробрался сквозь пугающую человекоподобную простыню, которая, как оказалось, была накинута на вешалку для одежды. Она упала на пол с громким стуком, от чего сердце Уильяма чуть не выскочило из груди. Его ботинок задел что-то ногой, и это что-то заскользило по полу. Уильям проследил за предметом с помощью света своего телефона и обнаружил распятие, покрытое следами времени, лежащее лицом вниз на полу. «Жутко», — сказал Эдвард, нахмурив брови. «Если ты просишь меня убрать это, подумай еще раз. Я не буду к этому прикасаться». «Просто будь осторожнее», — насмешливо сказал Уильям. Верующий он или нет, но он не собирался злить Иисуса, если тот его слышит. «Я знаю, что ты меняешь свои карьерные устремления, но избавляться от религиозных предметов — это действительно не приведет ни к чему хорошему». «Больше не буду пинать Иисуса, понял». Эдвард поднял обе руки в знак сдачи, на его лице застыла привычная улыбка. «Ты же знаешь, что здесь, наверху, может быть настоящая золотая жила». «Золотая жила для одного — это одержимый предмет для другого. Если мы найдем здесь куклу, я ухожу». Эдвард шел по тропе, проложенной людьми, через жизнь предыдущих владельцев. «Я с тобой согласен. Я не переступаю черту, когда дело касается кукол». «Но не оскорбляешь самого Иисуса?» Эдвард поморщился. «Да, извини за это, Большой Иисус». На этом он сжал губы, наклонился под низкими балками и отмахнулся от слишком больших паутин. «Тот факт, что тебе пришлось рыться и сортировать столько чужих вещей. Для большинства покупателей, которые впервые приобретают недвижимость, это был бы кошмар, но я считаю, что это большая охота за сокровищами». Уильям знал, что делает Эдвард. Это было очевидно. Он пытался отвлечь Уильяма от его внутренних мыслей, тех коварных мыслей, которые заставляли его дрожать. В то время как Эдвард продолжал идти, Уильям остановился. Он не мог перестать думать о зияющих темных углах чердака и о том, что еще в них скрывалось. Пауки, крысы... печальные мертвецы, которые покончили с собой в... Стоп. Дыши. Ему казалось, что кто-то наблюдает за ним и, скорее всего, прячется за горами коробок и сундуков, готовый выскочить и показаться. По крайней мере, это доказало бы, что все происходящее не было сверхъестественным. С другой стороны, он не был уверен, что хуже. Враг, которого можно увидеть, или тот, кого можно делать вид, что не замечаешь, пока он не надоест и не исчезнет. «Ладно, это действительно немного беспокоит. Больше, чем идея кукол». Уильям резко повернул взгляд в сторону Эдварда. Чуть ниже его плеча было окно, полностью покрытое грязью. Паутина прилипла к раме, создавая впечатление витража, который можно увидеть в церкви — красивого и сложного. Но Эдвард говорил не об этом. Он держал в руке большую раму. Она была прислонена к старому кухонному стулу, картина была обращена в сторону от них обоих. Пока Эдвард осторожно не повернул ее, чтобы Уильям мог ее увидеть. «О, боже», — ахнул Уильям, уставившись на большое нарисованное лицо, которое теперь пронзительно смотрело на него. «Это...» «Уильям, я хочу представить тебе мою семью. Поздоровайся с моим двоюродным дедушкой Тедди», — сказал Эдвард, и его улыбка сменилась неловкой гримасой. Даже его глаза потеряли блеск — глаза, почти идентичные глазам человека, который смотрел на меня. «Сам загадочный и пропавший мистер Джонс». «По крайней мере, теперь ты можешь сказать, что нашел его». Просто не в том смысле, в котором ты хотел. Уильям хотел уйти, но не мог пошевелить ни одним мускулом. Портрет Тедди Джонса приковал его к месту — насыщенные карие глаза, губы в форме полумесяца, челюсть, как у статуй греческих богов. Это был шедевр, без сомнения, самая невероятная картина, которую он когда-либо видел, с таким реалистичным сходством, что она не могла быть зеркальным отражением капрала, держащего рамку. «Роберт нарисовал ее», — объявил Уильям, опираясь на последнюю запись в дневнике, которую он прочитал. «Роберт написал ее в подарок Тедди на его предстоящий день рождения. Он... он...» Слова не шли. В его голове крутились истории и возможности, одна за другой. Если картина была на чердаке, это означало, что семья Роберта, наверное, нашла ее. Что подтверждало, что Тедди либо никогда ее не получил, и уж точно не смог забрать с собой... где бы он ни оказался в конце своей истории. Либо ее у него забрали. На портрете было очевидно внимание к деталям и любовь, вложенная в эту картину. Без сомнения, если бы родители Роберта нашли ее, они бы все поняли. В каждом мазке кисти, в каждом выборе ярких цветов была любовь. Роберт Томас знал все возможные детали лица Тедди, от направления каждой длинной ресницы до созвездия веснушек на его правой скуле. Не в силах больше смотреть на это лицо, Уильям поднял взгляд на затененный потолок. Но покой не наступил, потому что он заметил еще кое-что. К одной из балок был привязан кусок веревки. Узел обернулся вокруг толстой балки, а его изношенный конец качался в безветренной комнате. Он снова посмотрел на стул, к которому была прислонена картина, и еще одна истина обрушилась на него. «Нам нужно убираться отсюда», — сказал Уильям, с трудом выдавливая слова из себя. «Прямо сейчас». Эдвард осторожно снял картину, прислонил ее к стене чердака и подошел к Уильяму. Он обнял его. В его объятиях Уильям заметил, как сильно он дрожит, словно листок, пойманный в жестоком порыве ветра. И ни одна часть его тела не хотела, чтобы это объятие закончилось. «Ты только что нашел куклу?» Что-то гораздо хуже. «Роберт... покончил с собой в этой комнате», — сказал Уильям, и это было не вопросом, а утверждением. Он наблюдал за тем моментом, когда Эдвард вспомнил, как будто он был так сосредоточен на поиске секретов, что забыл о мрачном прошлом, которое висело над поместьем Хэнбери. «Неправильно вторгаться в место, которое так пропитано печалью». «Прости. Я не подумал. Если ты действительно хочешь уйти, можешь подождать меня снаружи на лестничной площадке». Но Уильям все еще не мог пошевелиться. Его ноги как будто приклеились к полу, отвращение скручивало ему желудок, угрожая выдавить из горла едва переваренный суп. Воспоминания нахлынули на Уильяма быстрой чередой. Это были болезненные, мрачные части его истории, которые он хотел оставить в Лондоне. Быть здесь, смотреть на стул и обрезанную веревку, было для него слишком тяжело. Как близко трагедии Уильяма и Роберта связывали их друг с другом. Это лишило его хрупкого здравомыслия и угрожало разбить его, как стекло о камень. Эдвард поднял руки к обеим сторонам лица Уильяма. Он обхватил его щеки, его руки были теплыми и мягкими, пальцы забрались в его волосы. «Ты со мной, Уилл? Скажи что-нибудь». Уильям моргнул, пытаясь сосредоточиться на человеке перед ним, а не на болезненных воспоминаниях о том, кто лишился своей жизни здесь. «Что мы вообще надеемся здесь найти?» Конечно, Уильям знал, что ответит Эдвард, еще до того, как тот произнес слово. «Ответы. А если не ответы, то хотя бы путь, ведущий к ним» Стены заскрипели, крыша затрещала, как будто разразилась буря. Но, конечно, никакие объяснения не могли успокоить страх, который грыз Уильяма. «Тогда давай посмотрим, пока я не передумал», — ответил Уильям, зная, что чем раньше они обыщут чердак, тем раньше смогут уйти. И он не был готов пойти и ждать Эдварда снаружи. Что-то внутри него кричало, чтобы он остался рядом с ним, из-за страха остаться в одиночестве или оставить его одного, Уильям не был уверен, что именно. В этот момент ему на ум пришли слова его терапевта. Это был механизм защиты, который ему предложили, когда он обнаружил, что его разум в панике и испуге. Ему нужно было сосредоточиться. Что-то делать, какое-то действие, чтобы отвлечься. Уильям зажмурил глаза, находя темноту более приятной, чем свет на чердаке. «В одной из записей дневника, которые я прочитал, Роберт упомянул, что дал Тедди дневник. Он... писал, что хотел, чтобы Тедди записывал в него свои мысли, когда они были порознь. Так они могли бы обмениваться записями и читать, что чувствует другой. Может, дневник Тедди где-то здесь». «Уильям Торн». Эдвард всегда раздражал его, когда называл его полным именем. Уильям открыл глаза и был шокирован, увидев ухмылку на губах Эдварда. Это само по себе было достаточным отвлекающим фактором. «Ты самый блестящий человек, которого я когда-либо встречал, ты знаешь об этом?» «Я стараюсь», — ответил Уильям, подражая улыбке, которая была на лице его собеседника. Оба мужчины принялись искать дневник. Это было как искать иголку в стоге сена среди всего, что было на чердаке, но они делали все, что могли. Они не отходили далеко друг от друга, постоянно смотря по сторонам в оживленной комнате, чтобы следить за тем, где находится другой. Они нашли коробки с одеждой и альбомы, заполненные черно-белыми фотографиями. Это мечта любого благотворительного магазина, подумал Уильям. Или кошмар. Кастрюли и сковородки, безделушки и даже шкатулки с драгоценностями, которые, должно быть, принадлежали матери Роберта. Пишущие машинки, книги — большинство из которых были промокшими и крошились на ощупь. Уильям старался стучать ногой по коробкам, чтобы спугнуть пауков или более крупных существ, прячущихся среди вещей забытой семьи. С мышами он мог справиться, а вот с пауками — не очень. И он знал, что там были какие-то существа, потому что обнаружил покусанные углы коробок и кучки экскрементов, которые практически мумифицировались в сухие комочки. Ему было утешительно думать, что на чердаке обитают мелкие животные. Он убедил себя, что мыши издавали те звуки, которые он слышал. Громкие звуки могли быть вызваны падающими коробками, опрокинутыми жадной крысой в поисках еды. Он посмотрел на стропила, надеясь найти гнезда птиц, которые пробрались на чердак и устроили там свой дом. Оказалось, что отвлечение сработало. Он находил доказательства того, что происходящее не было чем-то зловещим. Так было до тех пор, пока Эдвард не позвал его. «Подойди посмотри», — сказал он, его голос был приглушен чем-то. «Ты нашел его?» Эдвард сидел на корточках перед коробкой в углу комнаты. Его рука закрывала рот и нос, он сосредоточился на чем-то под собой. «Нет, не совсем». Уильям подошел к нему, обходя разбросанные предметы, стараясь ничего не сломать. Вся его бравада исчезла, когда он посветил телефоном на то, что смотрел Эдвард. Это было не содержимое коробки, а что-то на полу. Что-то, что скрывала коробка, пока Эдвард ее не сдвинул. На полу были вырезаны слова, высеченные чем-то острым, буквы были резкими и неровными. Но дело было не в этом. Когда Уильям переместил свет фонаря, он заметил, что надписи были также на стенах в углу комнаты. Старые обои были покрыты плесенью из-за отсутствия вентиляции за коробками, но даже это не могло скрыть огромное количество надписей. Как бы Уильям ни хотел, он знал, что мыши не могли этого сделать. «Не забудь меня», — прочитал Эдвард вслух, проводя пальцем по словам. «Помоги мне. Тедди. Выпусти меня». «Прекрати», — задыхаясь, пробормотал Уильям, заметив, что большинство надписей были одними и теми же словами, повторяющимися снова и снова. Но дело было не в этом. Ужасный запах, который он почувствовал, когда они вошли, был сильнее здесь, в углу. Темное пятно было частично скрыто коробкой, которую только что сдвинул Эдвард. Он слегка подтолкнул ее ботинком, чтобы сдвинуть еще немного, и обнаружил, что пятно простиралось далеко под ней. Коричневого цвета, в форме облака. Сначала оно показалось ему засохшей кровью, но потом он понял, что это было на самом деле. «Черт возьми», — выпалил Эдвард, вскакивая на ноги и отступая от открывшегося пятна. Он тоже догадался, что это было. Это были засохшие человеческие экскременты.