Глава 22
8 февраля 2026 г., 19:44
1 октября 1939
Друг мой, сегодня был просто ужасный день.
С рассветом Тедди исполнилось двадцать восемь, и я собирался зайти к нему вечером с подарком. Боюсь, что даже моя картина не сможет загладить вину за то, что я ему наделал неприятностей. Из-за моих действий у меня случился конфликт с родителями, и я боюсь, что это изменит всё.
Ты наверняка думаешь, что я был слишком неосторожен в своем желании увидеть Тедди. Но я принял все необходимые меры, чтобы не возникло никаких проблем. Я дождался вечера, прежде чем взять картину с изображением Тедди, спустился по лестнице и покинул Хэнбери, направляясь к сторожке. Признаюсь, я был очень нервным весь день. Но я был также полон решимости. Решил увидеться с Тедди в его день рождения, чтобы провести с ним этот особенный вечер и создать воспоминания за то ограниченное время, которое у нас есть.
Отец должен был быть в Лондоне. Он уехал рано утром, и гул его новой машины разбудил практически весь Котсуолдс — это действительно ужасная штука. Синяя, как панцирь жука, изогнутая металлическая коробка с внушительными колесами и клаксоном, который пронзает человека насквозь.
Я спросил маму, как долго отец будет в отъезде, а она просто пожала плечами. Поэтому я ждал у окна, наблюдая за подъездной дорожкой, ожидая услышать рев двигателя отца, сигнализирующий о его возвращении. К вечеру он так и не приехал, поэтому я рискнул и быстро ушел к сторожке.
Конечно, первые часы нашего общения были невероятными. Тедди был в восторге от моего подарка, хотя, казалось, он был больше взволнован другим подарком. Мной. Он снял с меня одежду, раздевая меня, как будто я был пакетом из коричневой бумаги и бечевки. Затем он словно пожирал меня, а его портрет висел на стене, и освещенный камин озарял его нарисованные черты оранжевым светом.
Когда мы закончили — и под «мы» я имею в виду «он», потому что я мог бы заниматься этим до тысячи рассветов — я положил голову ему на грудь, наслаждаясь тем, как его грубые волосы щекотали нежную кожу моей щеки.
Затем Тедди подарил мне слова. Он сказал, что любит меня. За все месяцы, что мы провели вместе, он впервые произнес эти слова — три маленьких слова, которые поразили меня как молния. Они пронзили мою душу, наполнили ее и вдохновили ее расцвести, как розы, за которыми он ухаживает в саду. И я клянусь, что почувствовал себя настолько легкой, что, если бы его руки не обнимали меня, я бы взлетел в небо.
Такое странное чувство, учитывая, что мамина библия говорит ей, что люди с моим недугом никогда не попадут в рай.
Я люблю тебя.
А я чувствовал, будто Тедди только что подарил мне ключи от врат рая, и с ними я мог войти туда, когда захочу.
Я мечтаю об умении передать эмоции, с которыми он это сказал. Поделиться тем, как его голос разбивался, как волны о берег, вздымая песок моей души и лепя из меня что-то новое.
Ничего подобного не было и никогда не будет.
Самым большим сожалением в моей жизни будет то, что я так и не смог ответить. Я едва успел вздохнуть, как раздался характерный стон автомобильного двигателя, за которым последовал хруст гравия.
Отец вернулся. Я был голый, едва прикрытый простыней, и большую часть моего тела скрывало только худое тело Тедди. Честно говоря, я не помню, что было дальше. Я быстро одевался, и в это время все вокруг суетилось, а я задыхался. Это был вполне обоснованный страх. Тедди привстал и задул свечу на подоконнике. Он задернул шторы, надеясь имитировать покой в сторожке, хотя происходящее было далеко от этого.
Я подумывал бежать к Хэнбери, но от отцовского автомобиля не было спасения. Он преследовал бы меня, как Минотавр в греческой мифологии, петляя по нашей подъездной дорожке, а желтые фары освещали бы место, где я был.
Поэтому мы ждали.
Тедди сказал мне, что все будет хорошо. Он сказал, что отец будет уставшим после долгой поездки. Не то чтобы он знал. Тедди никогда раньше не садился за руль. Но как только Хэнбери и все в нем уснут, я проберусь в темноте, вернусь в свою комнату и буду делать вид, что ничего не произошло.
В тот момент Тедди это показалось смешным. Правда, Тед? Я знаю, что ты будешь читать это. Кажется глупым не обращаться к тебе напрямую, но ты должен понять, что мои отношения с пустой толпой, которая читает мои дневниковые записи, гораздо менее пугающие, чем отношения с живым человеком, которого я люблю.
Да, я тоже тебя люблю. Я не мог это сказать, но это не меняет сути дела. Я люблю тебя. Я знаю, что говорят, что слова имеют силу, когда их произносят, но слова — это просто слова, написанные или нет. Так что поверь мне, когда будешь читать это: я люблю тебя, я люблю тебя.
И прости меня.
Прости за то, что произошло потом.
Я не знаю, как отец узнал, где я был, но могу только догадываться. Думаю, его поездка в Лондон, чтобы поговорить с главами правительства, еще больше подорвала его рассудок. Он, наверное, вернулся домой, проверил, как мама, а потом заглянул в мою комнату, чтобы проверить, как я. Если так и было, то он нашел мою кровать пустой.
Мы слышали, как он подошел к воротам Тедди. Тяжелые шаги, мое имя, выкрикиваемое во весь голос. И все, что мы могли сделать, это ждать. Ждать наступления бури, которая должна была разразиться.
Отец не постучал в дверь Тедди. Он выбил ее ногой, сломав хрупкий засов. Вместе с отцом в комнату ворвался безжалостный ветер с улицы. Я никогда не забуду, как его глаза блуждали по воротам. Откуда он вообще узнал, что я здесь? Думаю, они знали, что между нами что-то происходит и как мы сблизились с лета. Но, найдя меня здесь, почти раздетым и невероятно растрепанным, Тедди, стоящий передо мной как щит, в ночной рубашке, едва застегнутой до воротника.
Гневный взгляд отца переместился с меня на Тедди и остановился на картине.
Читатель, прости, но я не могу вдаваться в подробности того, что произошло дальше. Были крики, в основном от отца, некоторые от Тедди. Мое плечо до сих пор болит от того места, где отец впился пальцами в мою кожу, наполовину таща меня, наполовину выталкивая из сторожки. Я бросился обратно к двери, но было уже слишком поздно. Она захлопнулась, заперев отца и Тедди внутри.
В следующие минуты время действительно потеряло всякий смысл. Когда отец наконец вышел, он сжимал кулак, и кровь капала с его костяшек. В другой руке он нес картину — подарок, над которым я без устали работал несколько недель специально для Тедди. Я попытался заглянуть внутрь, чтобы увидеть Тедди, но не смог его разглядеть.
Но, читатель, я слышал его. Хриплое дыхание, тихое рыдание взрослого мужчины, испытывающего боль.
Я шипел и плевал на отца, вцепившись в его неумолимую грудь, когда он прошел мимо меня и направился обратно к Хэнбери. Он не остановился. Он даже не посмотрел на меня. Все, что он сделал, — это приказал мне следовать за ним для моего же блага. Глубоко в душе мой отец, должно быть, понимал, что одной угрозы недостаточно, потому что он добавил еще кое-что.
Ради блага Тедди. Если он хотел, чтобы Тедди был в безопасности, я должен был подчиниться.
Отец воспользовался моей самой большой слабостью и использовал ее против меня.
Пока я пишу это, наступило утро. Я не спал. Вместо этого я наблюдал за сторожкой в поисках признаков жизни. Тедди, ты так и не зажег свечу в своем окне. Дверь не открылась. Шторы не шевелились.
Ты в порядке, моя любовь?
Я почти не думаю о картине, над которой работал. Мне даже не важно, где отец ее положил. Мне важно только настоящее. Мне важен только ты.
Ты помнишь, что ты мне шепнул, прежде чем наша жизнь перевернулась с ног на голову? Ты помнишь жизнь, которую ты мне обещал, нашу совместную жизнь, вдали от всего и всех? Если да, то, пожалуйста, я очень хочу этого.
После завтрака я пойду к нашему месту и оставлю там свой дневник, чтобы ты его забрал. Несомненно, отец будет следить за мной как ястреб, но есть одно место, которое он никогда не заподозрит, что мы можем осквернить.
Мне кажется почти поэтичным, что отец забрал твой портрет, только для того, чтобы я использовал другой против него.
Тедди, моя любовь. Я надеюсь, что ты нашел этот дневник и читаешь мои слова. И более того, я надеюсь, что ты тоже оставишь мне свой дневник, чтобы я знал, что ты не ненавидишь меня. Что бы отец ни сделал с тобой, что бы он ни сказал, это ничто по сравнению с тем, что я готов сделать для тебя.
Я люблю тебя, Тедди Джонс.
Прости меня, Тедди Джонс.
Со временем я докажу тебе и то, и другое.
Наверное, именно за эти греховные мысли я и должен быть наказан.
