ЧАСТЬ 5 Четверг Глава 23
8 февраля 2026 г., 19:45
Мне кажется почти поэтичным, что отец забрал твой портрет, только для того, чтобы я использовал другой против него.
Уильям читал эту строку снова и снова, пытаясь разгадать секрет, скрытый в этих словах. «Использовать другой против него». Другой что? Где ты спрятал дневник? Его безумный разум метался в поисках ответа. Уильям закрыл глаза, пытаясь позволить правде проявиться в темноте.
«Унести твой портрет... чтобы использовать другой против него...»
Его глаза широко раскрылись. «Другой портрет», — прошептал Уильям, грудь его вздымалась от дыхания. Он чувствовал, будто достиг какой-то большой высоты и вот-вот упадет вниз, а в животе у него забурлил адреналин. «Они спрятали дневники в портрете».
И на стенах Хэнбери остался только один. Только одно место, где можно было искать.
Эдвард не проснулся, когда Уильям вылез из-под одеяла, встал на дрожащие ноги и на мгновение собрался с мыслями.
Беспокойство по поводу появления Роберта впилось когтями в его грудь, пронзив плоть и кости, так глубоко, что Уильям гнил изнутри. Но среди этого чувства было и возбуждение. Как у археолога, раскапывающего бесконечную яму и наконец натыкающегося на то, что искал.
Уильям был близок к ответу, и он это знал.
Роберт, возможно, не знал, что станет с картиной Тедди в тот день, но Уильям знал. Она ждала на чердаке Хэнбери, спрятанная, как грязный секрет. И в какой-то момент Роберт стал бы пленником своих собственных родителей. Наказанием за, как выразился Роберт, его грехи.
Но как до этого дошло? И когда?
Любовь была разной. Она была болезненной, радостной, освобождающей и сковывающей. Но она никогда не была грехом. Не в том смысле, в котором верили родители Роберта. И Уильям хотел бы проникнуть в дневник, вырвать из него Роберта и сказать ему об этом.
Жизнь была жестока к тем, кто шел против течения. Эта мысль придала Уильяму уверенности, необходимой, чтобы встать и пойти искать, где Роберт и Тедди спрятали свои дневники.
Уильям попытался разбудить Эдварда, но тот крепко спал. Громкий храп, скорее всего, был побочным эффектом огромного количества выпитого вина. После пары толчков в бок он так и не проснулся.
Пришлось отправляться в темноту одному. И впервые он не испытывал страха. Он был слишком сосредоточен для этого.
Потребовалось некоторое усилие, чтобы сдвинуть баррикаду перед дверью спальни. Не было смысла пытаться быть тихим, потому что Эдварда ничто не могло разбудить. Ни скрип стола, когда Уильям отодвигал его, ни скрип петель двери, когда он открывал ее и выходил на лестничную площадку.
Он не собирался долго задерживаться вне спальни. По крайней мере, на этот раз Уильям контролировал себя и не был поглощен очередным приступом лунатизма.
В Хэнбери было странно тихо. Кроме естественного скрипа половиц под ногами Уильяма и свиста позднеосеннего ветра за однокамерными окнами, ничего необычного не было.
Усадьба затаила дыхание, ожидая, пока Уильям найдет следующий кусочек душераздирающей головоломки.
Он не особо думал о призраках, когда шел в гостиную на первом этаже. Фонарик его телефона освещал путь по темному коридору, прокладывая безопасный путь к месту назначения. Когда он дошел до гостиной, его сердце билось в ушах, а во рту было сухо и кисло.
Он знал, что искал. Портрет Роберта Томаса, тот самый, который он видел в первый день. В драматичной позолоченной деревянной раме, с местами отслоившейся позолотой, сидел сам Роберт. Пронзительные голубые глаза, цвет которых был настолько ярким, что казалось, будто они были нарисованы вчера. Глаза мертвеца пронзили Уильяма насквозь. Роберт выглядел, по всем признакам, счастливым. Человек, не обремененный тяготой любви к кому-либо — мужчине или нет. Молодость сглаживала его кожу, медово-золотистые волосы были зачесаны назад, руки сжимали книгу и кисть.
Этот портрет идеально передавал молодого человека, с которым Уильям только начинал знакомиться.
Глаза на портрете следили за ним, чем ближе он подходил к нему. Ни на мгновение не отрываясь от него, ни на секунду не отклоняясь.
«Прости, Роберт», — сказал Уильям вслух, даже не пытаясь шептать. Но за что он извинялся? За то, что его лишили счастья, что любовь убила его? За то, что нарушил покой его дома — его истории. Но больше всего за то, что снял его со стены.
Уильям поднял картину, чувствуя, как под пальцами колется пыль и как паутина тянется, когда он снимает раму со стены. Осторожно он опустил ее на пол, а затем прислонил к стене. Используя ее как опору, он начал осматривать раму в поисках следов взлома. Если это было место, где они прятали свои дневники, где Роберт и Тедди обменивались секретами, то это должно было быть место, где поверхность картины была целой.
Может, его догадка была неверна.
А может, и нет.
«Ага», — сказал Уильям, заметив, что несколько гвоздей, крепивших портрет к задней части рамы, были вырваны. Он просунул палец в небольшую щель, потянул и посветил фонариком внутрь. «Вы, хитрые черти».
Вот оно, ждавшее годами, чтобы его нашли: книга — не просто книга, а дневник, похожий на тот, что лежал на прикроватной тумбочке в комнате прямо над ним.
Уильяма пронзило волнение, сметая всякую усталость. Хотя дневник пострадал от плесени, находясь в рамке портрета, он был в удивительно хорошем состоянии. Некоторые страницы были помяты, корешок слегка разбух от влаги, но, кроме этого, он пережил испытание временем.
И Уильям не мог дождаться, чтобы открыть его и узнать все недостающие детали их трагической истории любви. Когда он поднял обложку, над ним раздался скрип. Он посмотрел вверх, направив свет фонаря на потолок, и увидел, как над ним падает тонкое облако пыли, похожее на снег. Люстра, с которой отвалились несколько хрустальных капель, качалась, как будто ее кто-то тронул. Его спальня была над ней — возможно, Эдвард проснулся и обнаружил, что кровать пуста. Уильям мог представить, как Эдвард запаниковал, поэтому, прежде чем начнутся крики, ему нужно было вернуться к нему.
Уильям был в полном здравом уме, чтобы крикнуть Эдварду, что с ним все в порядке, что на этот раз он, по крайней мере, не ходил во сне. Но когда он вдохнул воздух, наполненный пылью, чтобы что-то сказать, за его спиной раздался громкий хлопок.
Кровь застыла в его венах. Сильное ощущение холода пробежало от его черепа до босых ног, заставив его застыть на месте. Потому что звук — хлопок — донесся из гостиной, из которой он только что вышел.
Над ним больше не скрипели половицы. Не было больше шумов, которые могли бы свидетельствовать о том, что Эдвард проснулся. Кроме Уильяма, был еще один существо, которое не могло уснуть.
Усадьба Хэнбери зевнула, как пробудившийся демон.
Прижав дневник Тедди к груди, он направил свет факела перед собой, как меч, и вернулся в гостиную. Заглянув внутрь, он не заметил ничего необычного, кроме портрета Роберта.
Он не был там, где Уильям его оставил, прислоненный к стене. Честно говоря, Уильям даже не подумал о том, чтобы повесить его обратно, потому что его мысли были заняты дневником и мыслью о том, что Эдвард проснулся. И он сразу же пожалел об этом. Портрет, обращенный лицом к полу, лежал на полу.
Единственное, чего он не хотел, — это оскорбить память Роберта, проявив небрежность по отношению к его картине.
Освободив руку, Уильям сунул телефон в карман, оставив торцом наружу. Он положил дневник на шкафчик рядом с дверью, а затем пошел к портрету. Поспешно он опустился на колени, чтобы поднять его. Когда его ладонь коснулась рамки, она сдвинулась. Но не потому, что он ее сдвинул. Внезапность этого движения заставила Уильяма отскочить назад, а рамка продолжала дрожать, сдвигаясь по полу, как будто под ней при падении оказалось зажатое какое-то огромное существо, которое стремилось выбраться на свободу.
Портрет дернулся. Дерево громко застучало по полу, расколовшись под силой удара. Он полз назад, светя фонариком из стороны в сторону, чтобы создать дистанцию между портретом, собой и тем, что находилось под ним.
Руки. Бледные руки с кожей серого цвета, как грозовые облака, вытянулись из-под рамы. Ногти скользили по полу, впиваясь в дерево и оставляя следы. Звук был ужасным. Длинные, протяжные скрежетания, когда почерневшие ногти проникали все глубже и глубже, увлекая за собой портрет.
Уильям не мог даже кричать, не говоря уже о том, чтобы двигаться. Его тело подвело его, а его разум был полностью зациклен на невозможности, которая стояла перед ним. Крик застрял в его горле, душил его, когда руки под рамой начали подниматься. Рама поднялась настолько, что можно было увидеть картину под ней.
Роберт Томас все еще поднимал холст, но не так, как раньше. Его голубые глаза теперь были бледными, как молоко, окаймленными черными кругами. Но что вызвало у Уильяма тошноту, так это шея Роберта. Она была неестественно наклонена в сторону, и сквозь гнилую плоть просвечивала кость. А его руки, которые больше не держали книгу или кисть, вытянулись из картины.
Тупые ногти впивались в холст, откалывая кусочки деревянной рамы, пытаясь ухватиться за что-нибудь.
Из постоянно открытого рта Роберта раздался влажный щелкающий звук, который разнесся по всему поместью Хэнбери. Уильям хотел закрыть глаза, зажать уши ладонями и отгородиться от этого зрелища. Но в глубине души он знал, что это его не спасет.
Все, что он мог делать, — это смотреть, как Роберт Томас вырывается из своей тюрьмы из холста.
Сначала руки, потом сломанная шея и раздутый торс. Затем к щелканью присоединился еще один звук — скрип рамы, когда полуосвобожденное тело Роберта Томаса начало тянуться к Уильяму.
Оно подползло так близко к Уильяму, что гнилостный запах смерти проник в его нос. Как мертвые пальцы, он поднялся по его носу, спустился в горло, только усиливая удушающий страх, который парализовал его.
Он видел сон. Так и должно быть. Все это время он думал, что был в сознании, но это был очередной приступ лунатизма.
Мертвые пальцы схватили его за стопу. Реальные и холодные, как хрупкие веточки, но с силой камня.
Это был не сон. И не кошмар.
Это было реальным.
В мгновение ока Уильям снова смог двигаться. Он пнул руку, заставив привидение Роберта выдать пронзительный крик по всей комнате. Вскочив на ноги, Уильям повернулся и побежал. Он задержал дыхание, не желая вдыхать запах смерти и разложения. Это только вызывало боль в груди и головокружение.
Он выбежал из гостиной, ясно понимая, что портрет следует за ним. Звук ногтей по дереву и влажный хрип дыхания преследовали его, заставляя бежать дальше.
Эдвард. Ему нужно было добраться до Эдварда.
Уильям направился к лестнице, готов броситься вверх. Но когда он добежал до нижней ступеньки, другая фигура преградила ему путь.
Черты лица были неясны, силуэт был настолько огромным, что преграждал путь к Эдварду — к безопасности. Уильям резко остановился, прежде чем тени поглотили его. Он моргнул запыленными глазами и открыл их, чтобы обнаружить, что одна деталь этого нового существа стала очевидной.
Сверкающий красный плащ. Плащ Арчи. Его материал был гладким, как будто пропитанным кровью, а блеск был ярким, как воздушный шар.
Хэнбери решил, что одного призрака недостаточно, чтобы дразнить его, и подарил Уильяму еще одного.
«Арчи?» — всхлипнул Уильям, и имя вырвалось из его уст. Руки вытянулись, чтобы подняться, пальцы хватались за воздух в поисках опоры.
Была ли это его старая любовь, наконец вернувшись, чтобы наказать его?
Существо не ответило. Оно не издало ни звука. Но оно двинулось — прямо к Уильяму, медленно спускаясь по лестнице, делая один мучительно медленный шаг за другим.
Все, что Уильям мог сделать, — это повернуться и бежать — бежать, пока этот ужас не останется позади, пока эта реальность не перестанет быть его бременем. Он уедет из Хэнбери сейчас и никогда не вернется.
Портрет Роберта Томаса вытащил себя в коридор. Он заблокировал входную дверь. Побег. Он был пойман в паутину, зажатый между одним ужасом и другим.
Уильям не думал. Это было невозможно, когда мир вокруг него был живым адом. Все, что он мог сделать, — это двигаться. Развернувшись на каблуках, он промчался через кухню. В отражении окна слева он увидел блеск красного и золотого дерева. Два призрака, сливающиеся в одно целое, преследующие его, издевающиеся над ним. Он почти потянулся за чем-то — стаканом или грязной миской. За чем угодно, что можно было бы использовать против преследующих его ужасов. Но потом он подумал об Эдварде. Может, шум разбудит его... предупредит о том, что происходит, и он сможет спастись...
«Уилл...»
Имя разнеслось в затхлом воздухе, настолько сильно, что могло бы содрать кожу с его костей.
Уильям не осмелился обернуться, да и не нужно было. Он знал, кто это сказал, кто его позвал... голос, который он когда-то любил, потом ненавидел, а теперь скучал по нему.
Дойдя до конца кухни, он понял, что есть только одно место, куда можно пойти. Вниз. Вниз, в подвал, где была такая густая тьма, что никакой ужас не смог бы его найти. Войдя в темное помещение, он резко повернулся и захлопнул за собой дверь. Защелка, которую он заметил в первый день, быстро закрылась, руки Уильяма дрожали так сильно, что ему понадобилось две попытки, чтобы вставить ключ и запереть дверь.
Время на мгновение остановилось. Он слышал только биение своего сердца и свое тяжелое дыхание, эхом раздающееся в узкой лестнице, ведущей в темноту. Его фонарик мерцал на сырых стенах, пятнах сырости и пауках, которые собрались из трещин, чтобы посмотреть на драму.
У Уильяма не было плана. Пока дверь не задрожала под его спиной. Наконец, из него вырвался крик. Его тело содрогнулось от силы, с которой что-то тяжелое снова и снова ударялось о дверь с другой стороны. Шум сопровождался царапаньем ногтей — длинных, мертвых, невозможных ногтей — царапающих дерево, как будто Роберт Томас мог проломить его. Или это был Арчи, пытающийся снова их соединить?
Уильям кричал изо всех сил. Он кричал, пока его горло не износилось, а сухожилия на шее не разорвались. Но как бы громко он ни кричал, темная глубина подвала поглощала все звуки. Грохот ударов по двери становился все сильнее и сильнее, отталкивая Уильяма от нее.
Его внимание было рассеяно. Он не обращал внимания на гнилые деревянные ступеньки, когда бежал по ним вниз. Адреналин заглушал боль в лодыжке, и это позволяло ему продолжать бежать. Уильям вспомнил истории о матерях, которые в трудную минуту обретали сверхсилу, поднимая автомобили, чтобы спасти своих детей, или что-то в этом роде...
Уильям не думал о реальности. В панике он не заметил самую хрупкую ступеньку внизу. Пока она не сломалась под ним, не обрушившись под его весом.
На мгновение Уильям почувствовал невесомость, как будто он парил в темноте, не удерживаемый ничем. Его телефон выскользнул из кармана и отлетел от него. Он услышал, как он ударился о камень — нет, это был не его телефон.
Это был его череп, который ударился о беспощадный цементный пол.
Не было боли, не было паники — только облегчение.
Затем быстро наступили долгожданная тишина и покой, поглотившие все.
