Мед и вино
11 марта 2026 г., 22:14
Танкхун
Этого не должно было случиться. Никак. Никогда. Увы, блокаторы кто-то коварно подменил, а Кхун, готовясь к приему, организованному Кинном в честь двадцатисемилетия клана у руля подпольной элиты, проглотил таблетки так быстро, что не проследил, занемел ли язык от горького привкуса трав. Препараты он глушил качественные, поэтому не использовал фильтры для носа — бушующие гормоны успешно подавлялись и так. Сначала его накрыло волной чужого терпкого винного запаха. Густого, пряного, приятно покалывающего язык. Кхун машинально обернулся, взметнув легкие и длинные полы черно-белого кардигана, и уставился в глубокие карие глаза мужчины, идущего по коридору за ним. Темные, колючие, как ежевичные кусты, с чуть более светлыми полосочками от края радужки к зрачку. Они так красиво выглядели в золотистом свете маленьких лампочек, собранных в соцветия. Потрясающие глаза, прекрасные, глубокие — давно Кхун таких не видел и непременно оценил бы, будь тревога внутри хоть на каплю слабее. Привлекательный альфа лет тридцати, сантиметров на пять ниже, чем долговязый и худой Кхун, сделал шаг вперед, желая галантно поддержать пошатнувшегося омегу. Резкое нарушение дистанции никогда не шло Кхуну на пользу, а вкупе с феромоном и вовсе капитально выбило из колеи. Он быстро положил раскрытую ладонь на грудь незнакомца, удерживая на расстоянии вытянутой руки, и согнулся от приступа сильной, острой боли, разорвавшей низ живота. С ним не случалось подобных конфузов уже много лет. Кхун годами принимал передовые блокаторы и использовал подавители запаха, отчего сам себя ощущал скорее бетой, чем омегой. Течки благодаря лекарствам проходили сглажено, быстро и всего за сутки, но теперь организм будто отыгрывался за все то время, что не мог функционировать нормально. Омега плыл в багровом тумане, пытаясь дышать, но не мог протолкнуть в легкие кислород, будто наталкивался на внутреннюю стену, да и сердце оглушительно стучало и в ушах, и в висках, и даже в пятках. Перед внутренним взором проплывали фиолетовые и зеленые круги, легкие сжало спазмом, а низ живота пронзило острой длительной болью, подобной раскаленной игле. Глупый винный альфа покоя не добавлял. Наоборот, обеспокоенно присел рядом, задал несколько вопросов и, не дождавшись ответа, поднял омегу на руки, причиняя боль и моральную, и физическую. Кхуна волной накрыли дурные воспоминания десятилетней давности, в придачу к остальным симптомам закружилась голова, лишая последнего шанса на побег. Незнакомец, несмотря на самый средний рост и обычную комплекцию, был сильным и крепким, явно умел держаться за оружие, управлять феромоном и причинять боль. Пряный аромат красного вина забивался в легкие Танкхуна вместе с жалкими крохами кислорода, оседая горьким уксусом и вызывая еще более сильную боль и томление, смешанные со страшными воспоминаниями. Кхун решился, понимая, что если не отодвинется хоть на метр прямо сейчас, то точно задохнется. Сгруппировавшись в комочек, он с силой надавил на пару болевых точек на шее и плечах альфы. Тот выругался и упал, в полете умудрившись упасть на спину, так, чтобы Кхун оказался сверху. Омега на совесть расшиб колени и больно ударился раскрытыми ладонями об пол, но в остальном остался цел и невредим. Вскочив на слабые, подгибающиеся ноги он пошатнулся, с усилием выпрямился и стремглав бросился в свои покои, в безопасное, уединенное, тщательно вентилируемое и надежное, как швейцарский сейф, место. Под бок к двум заботливым мощным бетам, безукоризненно выполняющим его приказы и готовым ради него умереть. Растерянного, пораженного взгляда лежащего на полу альфы он так и не заметил.Чай
— Что ты с ним сделал?! Кимхан Тирапаньякул пылал от ярости и раздувал вокруг себя удушливый аромат чайных роз. От густоты и плотности феромонов кружилась голова и перехватывало дыхание даже у двух охранников в дверях, чем молодой альфа, судя по довольному прищуру и насмешливой улыбке, немного гордился. «Цветочные» ароматы, как помнил Паначай из коротких объяснений Пакина, средний и младший сыновья семьи Тирапаньякул унаследовали от матери, француженки из древнего рода, восходящего к династии Бурбонов. Что не мешало Киму и Кинну отличаться буйным нравом, жесткостью и бульдожьей хваткой в делах. Чай еще разок покрутил связанными за спиной руками, но учили местных телохранителей на совесть, и он только кожу на запястьях растер. Как-то не так он представлял себе дипломатический визит в клан Тирапаньякул, и невольно задумался, что делал бы Пакин, если бы узнал, что его помощника схватили и удерживают в плену. Горячий нрав Пакина мог легко натолкнуться на не менее горячий нрав Тирапаньякулов, и конфликт между двумя крупными мафиозными группировками стал бы неизбежным. Чего Чай, разумеется, не мог допустить сразу по нескольким причинам, первой из которых было простое благоразумие, а последней — желание хоть краем глаза увидеть прекрасного медового омегу. — Ничего. Я ничего ему не сделал, клянусь. Мы столкнулись в коридоре. Кхун Танкхун повернулся ко мне, запнулся, испугался чего-то, начал падать. Я придержал его за локти. Он уперся мне в грудь рукой, очень часто и рвано задышал, согнулся, схватился за живот. Я испугался, хотел отнести его к врачу. Позвал на помощь, но коридор был пуст, поэтому я поднял омегу на руки и понес. Прошел метров десять, затем он вырвался и сбежал. Это все. — Почему я должен тебе поверить, мразь? — почти промурлыкал Ким, играя остро заточенным скальпелем в миллиметрах от щеки Паначая. — Я и сам альфа, знаю таких, как мы, наизусть. Ты тронул моего брата, когда он этого не хотел. Ты его напугал. И ты за это заплатишь, — пропел он и плавно опустил руку вниз, разрезая черную рубашку связанного альфы и оставляя на его груди длинную алую полосу от ключицы до живота. Чай дернулся от неожиданности, прислушался к ощущениям, пытаясь понять, задело ли сосок, и облегченно выдохнул сквозь зубы, когда осознал, что нет. Ни единого стона или вскрика с его губ не сорвалось, хотя царапина медленно налилась кровью и начала саднить. Показывать слабость в этом доме, тем более перед одним из лидеров, было глупо и недальновидно. Чай облизал пересохшие от прилива адреналина губы и повторил охрипшим голосом, глядя прямо в глаза лучшего аналитика их поколения: — Я не сделал ему ничего плохого. Это просто недоразумение. — Это ты «просто недоразумение», уебок. Твой уксус сделал больно моему брату, поэтому молись о быстрой смерти… — Остановись, бешеный, — за руку Кима перехватил Кинн в темно-алой двойке, куда более массивный, тяжелый и рослый, чем его старший и младший братья. Аромат лилий, способный как погрузить собеседника в легкое блаженство, так и удушить концентрацией, пребывал в срединном состоянии — вроде и тяжеловато дышать, но пока возможно. — Мы с Поршем посмотрели записи с камер чуть ли не покадрово. Он не сделал Кхуну ничего дурного. — Брату из-за него плохо. — Кто-то заменил его подавители на витамины. И я обязательно узнаю, кто. Кхун почувствовал запах феромонов Чая, вот его и триггернуло. Паначай не виноват, что пахнет вином, как та мразь. — Мне похуй, Кинн. Этот уебок лапал моего брата и спровоцировал его приступ. Кхун плачет от боли и мечется, — и не подумал уступать Ким, без страха глядя снизу вверх на более влиятельного и подавляющего брата. — Вы все долбоебы и не лечитесь, — послышался тихий голос от входа в пыльную, грязную клетку, куда через пару минут после побега медового омеги приволокли Паначая. В помещение проскользнул смуглый высокий парень не старше восемнадцати. Чай осторожно принюхался, но не смог уловить ни единой молекулы аромата, как будто парень был бетой, хотя большие оленьи глаза, пухлые губы, общая плавность движений и тонкие запястья подсказывали, что перед ними омега. Юноша все время кутался в черную безразмерную худи, будто ему было очень холодно в тридцатиградусную вечернюю тайскую жару. Ступая совершенно бесшумно, он подобрался к Паначаю и в два счета срезал веревки, ловко орудуя складным ножом. Убедившись, что избитый альфа способен сидеть без поддержки, юноша протянул чистое и розовое, как сахарная вата, банное полотенце: — Потритесь о него запаховой железой, кхун, это нужно для пи’Кхуна. — Порче, я не думаю, что Кхун сейчас будет рад запаху этого… — попытался остановить парня Кинн, но напоролся на твердый взгляд исподлобья и — невиданное дело — отступил без возражений. — Я знаю, что делаю, пи’Кинн. Пожалуйста, кхун, оставьте свой запах на ткани. Паначай послушно принял мягчайшее, больше похожее на облачко полотенце, и щедро потер тканью о запаховую железу на шее, пропитывая ароматом пряного красного вина. Парень повернулся к нему, внимательно проследил за действиями и проговорил, не меняя вкрадчивой, просительной интонации: — Подумайте о пи’Кхуне. Он так вкусно и сладко пахнет медом, правда? Чай кивнул, вспомнив, как приятно, дурманяще, крышесносно пах высокий худой омега, чуть ли не плачущий от боли в его руках. Феромоны непроизвольно выделились во всю мощь, аромат стал гуще и насыщеннее, отпечатываясь на ткани — защитные инстинкты внутреннего альфы активировались, требуя пометить не кусок бесполезной ткани, а самого омегу. — Меня зовут Порче Питчая Киттисават, я младший брат Порша. Восемнадцать лет, омега, — смуглый юноша забрал полотенце и поклонился Чаю по всем правилам, как старшему. — Чай Паначай Ситчайчавал, помощник и глава охраны Пакина. Тридцать один год, альфа, — ответил тот и скопировал поклон, выказывая предельное уважение омеге, опосредствованно принадлежащего к семье Тирапаньякул. — Тебе необязательно было упоминать свой пол, Че. И трогать его тоже, — недовольно и ревниво прошипел Ким из своего угла и вскрикнул от неожиданной боли, когда Порче с невозмутимым лицом взял с подноса еще один скальпель полегче и потоньше и без предупреждения метнул в стену, неглубоко порезав левое плечо младшего Тирапаньякула. — Не тебе рот открывать в мою сторону. Ты не заслужил такой чести, альфа. Больше ни на кого не глядя, Порче забрал полотенце у Чая, еще раз неглубоко поклонился и вышел. Кинн потер переносицу исполненным усталости и молчаливого укора жестом, но не сделал ни единого движения, чтобы как-то наказать наглого омегу, косвенно показывая, что тот занимает весьма высокое положение в клане. Ким остался стоять на месте памятником самому себе, невидяще глядя вслед юноше безнадежным, больным, потерянным взглядом. Видимо, мысли об убогости и ограниченности альф, высказанные и им, и омегой ранее, он постигал на собственном опыте. — Идемте. Раз уж мы все прояснили, вас осмотрит наш штатный врач. Просим прощения за неудобства. Кинн помог Чаю встать, и они вышли из камеры-клетки, оставив за спиной потерянного в мыслях Кима. Зла на Тирапаньякулов Чай не держал — у него не было братьев и сестер, тем более, омег, поэтому он мог лишь представлять, как сам поступил бы на месте этих альф. Самыми близкими его омегами были мама, График и подруга Графика Чанчао, и если бы их кто-то посмел зацепить хоть словом, хоть делом… Царапину и ссадины Чаю быстро обработали в помещении, очень похожем на обычный приемный покой в районной поликлинике. Чай терпел, почти не чувствуя боли от антисептика. Все его мысли занимал прекрасный рыжеволосый медовый омега, корчащийся от боли в животе и, судя по совокупности признаков, от последствий панической атаки. Измаявшись от предположений и догадок, альфа рискнул спросить о нем у врача-беты, но тот сурово отрубил, что не собирается разглашать данные о своих пациентах. Когда Чай вышел из помещения, на ходу надевая новую белую рубашку, одолженную Кинном, под руки его подцепили двое высоких и мощных бет. Профессионально скрутили, заволокли в темную тесную комнату этажом ниже больничного отделения и хорошенько приложили коленом в живот, чтобы не рыпался лишний раз. Прижав Чая за горло к стене, первый боец, пониже, с острыми чертами лица и в круглых очках, прошипел: — Если мы узнаем — а мы узнаем, поверь — что ты хотя бы подышал в его сторону, то разорвем тебя на части. — И твой изувеченный после пыток труп не найдет даже твой обожаемый начальник. Никогда. Мы друг друга поняли? — уронил второй телохранитель прокуренным, угрожающим голосом, совершенно не вяжущимся с его добродушным, открытым лицом. — Понял. Я не хотел причинить ему зла. — Гуляй отсюда и забудь дорогу к этому дому. — Увидим тебя здесь еще раз — костей не соберешь. Чая чуть ли не за шкирку спустили на лифте вниз, протащили через двор и выкинули за ворота. Пришлось пешком добираться до ближайшей автобусной остановки и наскребать по карманам мелочь, чего он не делал уже лет пять точно, а потом еще и трястись больше часа в переполненном и тесном общественном транспорте. Пакин, когда выяснил детали произошедшего, только поржал от души, тоже прекрасно понимая мотивы Тирапаньякулов. С приходом Графика в их дом, все жильцы необратимо изменились, причем в лучшую сторону. Тетушка Кео наконец развернулась со своей типично омежьей заботой, от которой График млел и мурчал наглаженным котом. Отец Пакина стал мягче, Фавис — спокойнее, но больше всех, конечно же, изменились Чай и Пакин. Оба стали терпимее к омежьим капризам, заботливее, мягче, предупредительнее. Пакин успокоился наконец и больше не прыгал по койкам, как горный козел, а Чай всерьез задумался о своей семье и об идеальном омеге, с которым он бы мог ее построить. Увы, на следующее утро стало совсем не смешно ни Чаю, ни его по-прежнему упрямому и требовательному начальнику. Чая накрыло гоном почти на три недели раньше цикла. Мощным, неконтролируемым, выворачивающим тело и душу наизнанку. Он прокричал Пакину из-за двери спальни, что из дома выйти вряд ли сможет, с трудом собрал ватные конечности и растекающиеся мысли в кучу, отдал распоряжение заместителю и вызвал проверенного омегу из эскорта. Син приехал в течение получаса, как всегда подготовленный, растянутый и приятно пахнущий корицей. Однако его аромат казался удушливым и неправильным, Чая почти сразу замутило не на шутку да так, что он задумался о носовых фильтрах. К огромному стыду и сожалению он так и не смог ничего сделать. Натянул презерватив, приставил член к раскрытому, текущему от возбуждения красивому молодому любовнику и не смог даже на сантиметр продвинуться, понимая, что может в любую секунду задохнуться в неправильном, чужом аромате. Растерянного Сина пришлось выставить за дверь с пачкой купюр за беспокойство, а Чай принялся кататься по кровати и полосовать простыню ногтями — до одури хотелось уже даже не трахаться, а вжаться носом в бледную шею с медовым запахом и сомкнуть руки вокруг подозрительно легкого тощего тела. Просто быть рядом и защитить от всего, что может испортить настроение красивого омеги. Чай, как тигр по клетке, метался по насквозь пропахшим вином покоям в доме Пакина. Идеально отлаженная вентиляция не спасала от струящихся во все стороны феромонов, направленных на защиту. Чай не знал, что и думать — с ним даже в юности такого не случалось. Гон накрывал сплошной удушливой волной. Простыня казалась жесткой, хотя была сделана из мягчайшего натурального хлопка, перед глазами темнело и плыло, пах с периодичностью в несколько минут скручивало спазмом возбуждения, ладони зудели от невозможности обнять и приласкать желанного человека. Но хуже всего становилось из-за навязчивых, однотипных мыслей. Хотелось вернуться в дом Тирапаньякулов и лечь на пороге комнаты рыжего омеги, чтобы его никто не тронул и не обидел. От одной мысли, что рядом с медовым счастьем сейчас другой альфа, что кто-то может безнаказанно гладить, трогать, доводить его до оргазма и слушать музыкальные и нежные стоны, альфе становилось дурно и душно. Хотелось разорвать наглеца на части и присвоить красивого омегу раз и навсегда. Ночь прошла в том же невыносимом ритме, спал альфа от силы три часа, и на второй день сорвался. Жажда хоть одним глазком глянуть на объект чувств превысила доводы логики и здравого рассудка. Натянув первую попавшуюся одежду, Чай вышел из дома начальника и друга, на лестнице столкнувшись с отрядом тренированных альф и бет. Его подхватили под белы рученьки и на глазах опешивших Пакина, Графика и тетушки Кео засунули в черный тонированный минивэн, к двум другим альфам и бете за рулем. Чай узнал в лицо высокого бету с добрыми шоколадными глазами, что угрожал ему в доме Тирапаньякулов и подал знак Пакину, что беспокоиться не стоит. Вопросов он тоже не задавал — все равно его везли в нужную сторону, еще и на приличной скорости, предельно допустимой в черте загруженного транспортом города. Всего через полчаса, врубив мигалки на машине по пути, они оказались у порога дома Тирапаньякулов. Чаю больно заломили руки и завели в безликие, как гостиничный номер, покои, приказав хорошенько вымыться. От холодного душа туман гона слегка разошелся, но навязчивые мысли о Танкхуне голову так и не покинули. Альфе не дали времени ни одеться, ни высушиться. Прямо в полотенце на бедрах приволокли через пару этажей и коридоров в отливающую неоном спальню в самом защищенном и закрытом крыле здания, уложили по центру двуспальной кровати и сковали руки наручниками и белыми жесткими строительными стяжками, намертво прикрепив к кованому изголовью. — Здесь три камеры, идеальный обзор и бесперебойная запись звука. Хоть одно грубое слово или не тот жест в его сторону, и я тебя на ленты заживо нарежу, как его течка кончится, — пригрозил хмурый Ким, проверки ради подергав наручники Паначая. — Делай все, что он скажет и как скажет. И не смей его о чем-то просить или тем более требовать. Уяснил? Дверь бесшумно открылась. В помещение вошел серьезный Кинн, держа на руках сжавшегося в комочек медового омегу. Тот хныкал, уязвимо и тонко, жался к младшему брату и скулил от боли. Кинн обжег Чая ледяным предупреждающим взглядом, доказывая, что кровь — не вода, оперся коленом на кровать и аккуратно уложил омегу, напоследок нежно погладив растрепанные рыжие волосы. Альфы, то и дело оглядываясь, вышли и плотно закрыли за собой дверь. Омега с трудом поднялся на четвереньки и подполз к Чаю, пытаясь при этом не разжаться из позы креветки. Его большие темно-карие глаза были полны прозрачных слез, тонкие руки дрожали, и альфа неосознанно выпустил феромон, стремясь утешить и защитить более слабого. Мед невыносимо красивого омеги горчил на языке, как пережеванные соты. Уловив шквал негативных эмоций, терзающий хрупкое тело, Чай постарался через запах осторожно внушить, что с ним будет безопасно и спокойно. — Кто ты? — хрипло спросил омега, прильнув головой к обнаженной груди Чая, по которой от чужого сбитого, слишком горячего дыхания тут же прошла заметная дрожь. — Ты знаешь кхун Троя? Ты ему родственник?.. — Нет, я не знаю, кто это. Меня зовут Паначай, можно просто Чай. А вы? — Кхун. Танкхун Тирапаньякул. Ты вином пахнешь, да? — Неприятно? — с замирающим сердцем спросил Чай. Если омеге понравился его запах, это одно, но если нет — шансы провести гон вместе сводились к нулю. Не так он был воспитан, чтобы насиловать партнера, пусть и всего лишь неприятным ароматом. — Да. Нет. Я просто… — Танкхун подполз совсем близко и свернулся на груди у Чая, размазывая по коже горячие слезы. — Братья будут злиться, но ты должен знать: когда мне было семнадцать, отец отдал меня одному из своих деловых партнеров. У того альфы был крепкий винный запах, меня от него вело, как течную суку. Я решил, что мы с ним истинные, и согласился переехать в его дом. Молодой был, глупый. Мне хотелось ходить за тем альфой хвостиком и дышать-дышать-дышать. А потом у меня случилась первая течка, и он… тот альфа, Трой, меня запер в спальне. Я был юным и нестабильным, мои течки длились по пять-шесть дней. Он… тот урод… он насиловал меня все шесть дней течки, непрерывно. Сначала я терпел, у меня же никогда не было альфы, я думал, что так и нужно. Потом подумал, что у него гон, и он не контролирует себя. Мне было очень страшно, больно и неприятно, но я терпел и все ему прощал. Ждал, когда придет отец и вытащит меня, но он не приходил, а тот альфа с каждым разом становился все грубее и жестче. Потом он оставил меня в покое на два дня. А ночью я проснулся от того, что меня насилуют. У меня почти не выделялась смазка, я охрип от криков и слез, но он не слушал и продолжал. У него начался настоящий гон. Я плохо помню те дни, он порвал меня так сильно, что потом пришлось накладывать швы. Я два месяца провел в полубессознательном мареве, когда он куда-то уехал по делам. Потом он пришел снова, попытался взять меня силой, я закричал, схватил лампу со столика, разбил и начал резаться осколками. Я просто хотел, чтобы это прекратилось, неважно как. Трой не стал это терпеть и вернул меня отцу. Я дважды пытался покончить с собой уже тут, дома. Несколько лет лечился у психиатра от кошмаров и панических атак. Перешел на подавители и начал избегать альф. Всех, кроме братьев и младшего кузена. У меня пропали течки, почти исчез запах. А позавчера мне вместо блокаторов скормили витамины, и я… Кажется, мы с тобой истинные. Поэтому меня накрыло, а у тебя гон раньше времени начался. — Прекрасный, мне очень, очень жаль, — Чай очень старался сохранять ровный, учтивый тон, хотя больше всего на свете ему хотелось найти того урода и пытать ровно столько же, сколько он мучал невинного, неопытного ребенка, каким тогда был медовый омега. — Ты не виноват в том, что случилось, слышишь? Ни в чем не виноват. Ты самый замечательный омега на свете, очень вкусно пахнешь и такой красивый, что мне смотреть на тебя больно, боюсь ослепнуть. Тебе помогает мой запах? Или я пахну, как тот урод? Хочешь, я уйду? — Нет, ты по-другому пахнешь. Тоже вино, но ты — красное, а он — белое. Не так мерзко. Можно я лягу на тебя полностью и прижмусь к железе? Мне так немного легче. — Конечно, можно. Только возьми одеяло и накройся. — Мне душно, я не мерзну, — отказался омега, распластался на груди Чая морской звездой и уткнулся носом в железу на шее, где винный аромат был сильнее всего. — Как я могу тебе помочь? — спросил Чай, когда омега притих и затаился, наслаждаясь желанным запахом. Горечь из его феромона постепенно пропадала, что не могло не радовать альфу, чьи защитные инстинкты рядом с объектом желания врубились на полную. — Не знаю. У меня больше десяти лет никого не было. Твою мать, ненавижу это тело, ну почему оно такое глупое и немощное!.. — выругался Кхун и как-то странно сжался, поджимая острые коленки к бокам альфы. Медовый запах стал оглушительным, и Чай ощутил, как на его животе растекается что-то липкое и горячее. — Так сильно течешь? — прохрипел он, жесточайше контролируя каждый свой вздох, чтобы не спугнуть доверившегося, понемногу начавшего расслабляться омегу. — Да. Долго принимать подавители вредно, даже хорошие. Мой организм теперь мне мстит. Очень больно мстит. Но рядом с тобой я хотя бы могу трезво мыслить и нормально дышать. До этого просто выл и рвал себя руками, — в качестве демонстрации Кхун предъявил перебинтованные запястья и вспухшие розовые полосы от ногтей на бедрах. — Что мне сделать? Хочешь, вылижу? — Это очень интимно… — прошептал Танкхун, краснея. Его тонкие, нежные пальцы зарылись в волосы альфы, перебирая и поглаживая. Внезапно омега замер и выругался: — Какого хрена?.. Ты же мокрый под кондиционером, так нельзя! Упрямец, преодолевая собственные приступы спазматической боли, добрался до края кровати, нашел полотенце, фиолетово-желтое, не менее мягкое, чем то розовое, что принес Чаю Порче, и принялся заботливо сушить альфе голову. — Ты такой красивый и заботливый, сладость, — от всей души похвалил Чай, понимая, что омега сейчас как никогда сильно нуждается в поощрении и ласке не только физической, но и духовной. — Мне очень повезло, что ты рядом. Танкхун поджал губы, не желая вступать в полемику, отбросил мокрое полотенце на пол и вернулся к Чаю под бок. По усилившемуся, загустевшему запаху меда стало понятно, что комплимент пришелся ему по душе. Через несколько минут, прошедших в приятной тишине, омегу снова скрутило, он часто задышал и схватился за живот, упираясь лбом в бицепс Чая. — Давай, малыш, просто позволь мне. Я вылижу тебя, буду ласковым и аккуратным, обещаю. Тебе больно, а я могу и хочу помочь. Только язык, никаких зубов, клянусь. И рук тоже не будет. Ты все контролируешь и можешь остановить нас в любой момент. Иди сюда. Кхун посмотрел на Чая затуманенными влажными глазами и спросил тихо-тихо, будто видел искомую позу только на видео с порнхаба: — Что мне надо делать? — Сядь мне на лицо. — Я же надавлю… — Не бойся, я выносливый. Танкхун поднялся на колени, то и дело пошатываясь от накатывающей боли и слабости, неохотно задрал шелковый серебристый халатик, повернулся к Чаю спиной и перекинул ногу через его грудь. Очень осторожно, медленно опустился, явно боясь надавить. Чай вытянул шею, игриво потираясь носом о кремовую маленькую ягодицу с выцветшими следами давних сигаретных ожогов. — Смелее, сладкий, не бойся. Опускайся ниже. И можешь сам раздвинуть их? Мне нужен доступ к тебе. Кхун влажно выдохнул, почти всхлипнул, но послушался, развел ягодицы и присел немного ниже. Чай полной грудью вдохнул пьянящий запах меда и занялся делом, толкаясь языком и убирая липкую густую бесцветную смазку. Но сколько бы он ни лизал и не посасывал края припухшего входа, такого узкого и тугого, что даже язык с трудом проходил, смазки меньше не становилось. Челюсть альфы напрочь занемела, он почти не чувствовал губ и языка, который все время напрягал, чтобы было удобнее толкаться внутрь слабо стонущего и ерзающего на его лице омеги, но продолжал исправно ласкать, зная, что это хоть немного помогает и снимает часть боли с его партнера. Собственный член стоял намертво и неприятно ныл от неудовлетворенного желания, яйца поджимались, но Чай не рискнул отвлекать омегу от его удовольствия и просить об ответном жесте. — Чай, стой! Стой… — так и не кончив, Кхун с трудом слез, повернулся к альфе лицом и распластался на его груди, обессиленный и взмокший. Приподнял голову, увидел месиво из слюны и смазки на лице Чая и потянулся к чистому полотенцу. — Больно? Больше не нравится? Хочешь мой рот спереди? — забеспокоился Чай, когда последствия интимной ласки были полностью устранены. — Нет. Нет, я просто… — Кхун отвел взгляд и сжался, робея. — То, что ты делал — очень приятно, мне стало легче. Просто ты устал, наверное, нужно отдохнуть. И у тебя гон, я чувствую. Я тоже должен о тебе позаботиться. — Это не обязательно… — Чай выгнулся и дернул скованными руками, когда узкая ладонь с длинными чуткими пальцами накрыла его член и обхватила тугим кольцом, проходя по чувствительной, истекающей смазкой головке. — Расслабься. Я не сделаю тебе больно. Я знаю, как надо. Танкхун слабо улыбался и ласкал, скорее всего, используя приемчики, подцепленные у того самого грубого альфы. Чай же не мог полноценно вдохнуть из-за магии, что с ним творили ловкие руки омеги и его нежный, усилившийся аромат. Продержаться больше пяти минут не вышло бы при всем желании — он порядочно возбудился и от присутствия желанного омеги, и от его запаха, и от римминга. Кончал Чай долго и с хрипом, переходящим в низкий стон. Кхун, слабо улыбаясь, заботливо вытер поджавшийся от прикосновений живот, на котором в одно липкое белесое пятно смешалась смазка и сперма, и улегся тяжело дышащему альфе на грудь, как породистый и очень тактильный кот. — Прости. Я знаю, что тебе больно из-за этой позы, но не могу тебя отпустить. Мне все еще страшно. — Ничего. Все хорошо, сладость. Мне совсем не больно, спасибо, что помог. Можно тебя поцеловать? — Без языка, — попросил омега и наклонился над Чаем, предоставляя доступ к мягким губам. Минут пять прошло в нежной, игривой ласке. Омега целовался робко и неуклюже, с трудом вспоминая, как правильно. Чай находил это милым, хоть и давил улыбку со всем возможным старанием, чтобы не спугнуть. Он начал понемногу учить партнера, и тот поддавался, охотно перехватывая управление, но почти сразу возвращая и лаская все с большей и большей отдачей. — Тебе необязательно делать мне приятно в ответ. Достаточно того, что ты доволен, — счел нужным проговорить вслух Чай, когда они снова валялись в обнимку, переплетя ноги и отдыхая от приступов гона и течки. — Но я хочу. Мы в равных условиях сейчас. К тому же, мне стало намного лучше, уже не так тянет внизу и я могу нормально двигаться. У нас есть часа полтора, может, два. Я посплю, хорошо? — сказал Кхун так осторожно и просительно, будто Чай хоть в чем-то мог ему отказать. И дело было даже не в двух очень серьезно настроенных братьях-альфах и двух не менее внимательных к начальнику бетах — Паначай чувствовал глубоко внутри, что этот конкретный омега ему заочно дорог и нужен. С ним простой петтинг ощущался в разы острее и лучше, чем со всеми предыдущими партнерами, даже самыми умелыми и инициативными, а изменившийся запах — сладкий, обволакивающий рецепторы, но не приторный, сводил с ума и заставлял дышать полной грудью. Попроси медовый омега луну с неба — и Чай бы в лепешку расшибся, но достал бы требуемое. — Ложись на меня, — предложил он, быстро усвоив, что омеге становится лучше, когда они контактируют всей поверхностью тел. — Тебе и так тяжело. — Ложись, сладость. Со мной все в порядке. Кхун послушно устроился на груди Чая, щекоча мягкими медными прядями его щеку. Альфа поудобнее расположил скованные руки, нещадно затекающие, и задумался о том, какие связи стоит поднять, чтобы найти обидчика этого чуда и поговорить с ним всерьез. Прогнозы на отдых не оправдались — уже через час Кхун начал беспокойно ерзать и постанывать сквозь дрему. Проснулся окончательно от ласкового оклика Чая, заплакал от усталости и боли, и альфа уговорил его на минет. Отсасывать в таком положении было непросто, но он с честью справился, и Кхун на время затих, удовлетворенный и обессиленный. Птичья трель разорвала уютную тишину — горничная позвонила Кхуну и доложила, что через пятнадцать минут придет с едой и лекарствами. Заторможенный, усталый, затраханный в прямом смысле Танкхун натянул серебристый халат на голое тело и заботливо прикрыл обнаженного Чая простыней. Поел немного легкой, быстроусвояемой пищи, что на тележке прикатила бета-горничная, покормил альфу с рук канапе с курицей и сыром, коротко чмокнул его в опухшие от минета губы и помог напиться. Пока невозмутимая женщина лет пятидесяти убирала бардак и меняла испачканные спермой и смазкой простыни, Кхун сходил в ванную и прогулялся по комнате, разминая затекшие мышцы. Как только горничная их покинула, он достал из тумбочки Глок и приторно, оправдывая запах своего феромона, улыбнулся. — Подглядывать нехорошо, мои дорогие гиперопекающие братья-уебки, — промурлыкал он, ничуть не напоминая того слабого, нуждающегося омегу из начала их с Чаем утомительного, но чувственного секс-марафона. Навел пистолет на первую камеру и выстрелил, ничуть не сомневаясь и не колеблясь. Повторил со второй, перед этим широко улыбнувшись в объектив. Третью вытащил из неприметного закутка возле плазменного телевизора и отвернул к стене. — Вы будете слышать, но не видеть. Порнуха со старшим братом — так себе затея, мои дорогие. Идите лучше своих омег ублажайте, если вас, конечно, на порог пустят, да, Кимми? — фыркнул он насмешливо, нанося выверенный, жесткий удар в сторону младшего брата, отложил пистолет и перехватил охотничий широкий нож, вытащенный откуда-то из-под кровати. Сначала Чая лишили стяжек, потом — наручников. Уточнив у Кхуна, уверен ли тот в том, что делает, и получив безоговорочное согласие, Чай сел на кровати, размял ноющие, напрочь затекшие руки, забрал наручники и приковал свое левое запястье к рейке кровати, сообщив об этом вслух. — Ты слишком балуешь моих паршивцев, — Кхун присел на край кровати на удалении от альфы, разглядывая его так внимательно, будто видел в первый раз. — Ты пережил страшные вещи в юности, а твои братья — сильные и заботящиеся о тебе альфы. После смерти вашей мамы ты стал одним из главных омег в их жизнях. Не злись на них, им правда важно знать, что ты в безопасности. — Это не значит, что можно за мной шпионить, тем более, так бездарно. Вообще-то, это я старший! — обиженно надул губы Кхун и улегся Чаю под бок, отчего халатик задрался на бедро, обнажая светлую ровную кожу, к которой альфе нестерпимо сильно захотелось прижаться губами. — Померяешь температуру? — Зачем? — неожиданный вопрос, заботливый тон и нахмуренные рыжие бровки вывели Чая из мечтательной задумчивости. Омега беспокоился о нем, но понять причину альфа сам не сумел. — Я читал, что у альф в гоне она может сильно повышаться, а ты какой-то подозрительно горячий. Может, кондиционер прикрутим? Чай притянул к себе легкое худое тело и поцеловал висок в том месте, где кожа просвечивала и виделась тоненькая синяя вена. Кхун доверчиво прижался в ответ и положил голову ему на плечо, щекоча щеку взлохмаченными прядями. В его запах снова просочились горькие нотки тревоги, которые альфа поторопился прогнать рассредоточенными поцелуями, ласковым поглаживанием спины и уверенным голосом: — Танкхун, это я должен о тебе заботиться, а не ты обо мне. — Но я хочу. Мы же в равных условиях, — Танкхун указал на вновь вставший альфий член, пачкающий низ живота прозрачной тягучей смазкой. — У меня течка, это факт, но и у тебя гон. В общем, теперь тебе можно целоваться с языком и трогать меня руками, но не лезь внутрь пальцами или членом и не оставляй на мне никаких следов. — Спасибо, мой дивный, — Чай с радостью принял на себя полный вес омеги и окунулся в податливую сладость его рта, сминая губы и игриво переплетая языки. Кхун поерзал пахом по животу Чая, заново возбуждая их обоих. Чай, не теряя времени зря, занялся увлекательнейшим и совершенно необходимым на данный момент занятием — взаимной дрочкой и глубокими поцелуями с роскошным, чувствительным и чувственным омегой, чья кожа ощущалась под пальцами изысканным шелком. — Секс с тобой — лучшее, что со мной случалось, — улыбнулся он после очередной эякуляции, лежа на боку на мокрой от пота, смазки, спермы и слюны постели. Кхун только что кончил, получив первоклассный горловой минет, и теперь довольно щурился, впитывая ласку и водя по лицу альфы кончиками пальцев. — Со мной тоже. Встань на колени. Чай послушался, гадая, что же придумает шебутной и милый омега на этот раз. И онемел, когда тот ловко подлез снизу, чуть ли не накрываясь телом альфы, и просунул его член меж крепко сведенных, липких от натекшей после последнего оргазма смазки бедер. — Давай. Не бойся. — Ты точно хочешь так? Тебе нормально? — Пока ты не лезешь пальцами и членом к моим заднице и рту — да, нормально. И у меня течка вообще-то, так что я хочу тебя во всех возможных позах, где нет проникновения. — Тогда прогнись еще, сладость. Руками упрись в изголовье. Ножки — вот так. Как же волшебно ты пахнешь… Сможешь покачаться мне навстречу? — Руки болят? Прибью мелких вредителей. Вот так? — Танкхун покорно принял нужную позу, и Чай с облегчением толкнулся, проезжаясь членом по мошонке Кхуна и вырвав из глоток обоих нуждающиеся стоны. Разрядка из-за приятного давления на член в этот раз пришла куда быстрее, чем он ожидал. Кхун осмотрел заляпанную, смятую постель и снова позвал горничную. Как только дверь за невозмутимой бетой закрылась, омега притащил из ванной тазик теплой воды и губку для тела, и заботливо обтер Чая с головы до ног, не слушая заверений, что тот и сам все может. После пары-тройки оргазмов Кхуну стало намного проще двигаться, да и боль на время отступила. Чай млел от осторожных, мягких прикосновений влажной губки и теплых омежьих рук, обещая, что обязательно отнесет щедрое пожертвование в храм. Как только омега закончил гигиенические процедуры, Чай перехватил его ладонь и поднес к губам, расцеловывая сначала внутреннюю сторону, а затем и внешнюю. — Спасибо, прекрасный. Что мне еще для тебя сделать? — Ничего. Пока не болит. Вернее, болит, но не сильно. Хочешь пить? — Да, если можно. Кхун поднес Чаю стакан с прохладной водой, прикрутил кондиционер на комфортные для них обоих 24 градуса по Цельсию, накрылся второй простыней, прижался к груди альфы лбом и задремал, позволяя невозбранно любоваться красивым лицом, припухшими губами и сексуально растрепанными волосами. Гон Паначая схлынул в начале четвертого дня. Течка Танкхуна длилась почти шесть, за которые они успели опробовать практически все виды ласк, не требующих проникновения. В перерывах между вдумчивым, чувственным сексом они ели, спали, болтали обо всем и ни о чем, понемногу узнавая вкусы, мечты и предпочтения друг друга во всех сферах жизни. Чай мысленно готовился к драке не на жизнь, а на смерть за место рядом с этим потрясающим, эрудированным, красивым и удивительно заботливым, чутким омегой — Кхун уже в первый день своей течки замотал альфе запястье эластичным бинтом, чтобы не ранить кожу металлом наручника. Да и в целом, несмотря на то, что они находились на территории омеги, где тот был буквально богом, Кхун не причинял Чаю лишней боли, даже не особо агрессивно метил, хотя они еще в первые сутки обговорили, что тот совсем не против следов. Драться, к счастью, ни с кем не пришлось. Кхун, выспавшийся и полный сил после наконец закончившейся течки, поздним утром нежно поцеловал Чая в плечо, получил такую же ласку в ответ, встал с их ложа, натянул любимый, свежевыстиранный горничными серебристый халат открыл дверь и выплеснул на стоящих за ней братьев полный графин холодной воды. Еще и кубики льда сверху вытряхнул. — Слушайте сюда, альфачи недоделанные: я встретил охуенного зрелого мужчину, с которым мне интересно не только говорить, но и заниматься сексом. Пиздеть ему можете что угодно, но если я на его теле хоть один не свой синяк найду, или он, к примеру, резко хромать начнет, то ваши нежные мальчики-зайчики узнают о вас много нового и нехорошего. Усекли? И Арму с Полом то же самое передайте. — Мы это уже обсуждали, сладость. Я не сержусь на твоих братьев, — подал голос Чай с кровати, пытаясь сыграть на опережение и примирить медового омегу с его набычившимися после ледяного душа младшими братьями. — Я сержусь! Ключи отдай, — Кхун требовательно протянул раскрытую ладонь Киму, и тот покорно вложил в нее родной ключ от наручников. Танкхун отстегнул их и тут же получил галантный поцелуй в костяшки. Улыбнулся, взъерошил волосы Чая, долгое время лишенные лака и других фиксаторов и от того ставшие чересчур мягкими. Наклонился, проказливо улыбнулся, подмигнул альфе и поцеловал его в губы, неглубоко, чувственно и ласково. Выверенно, по-сучьи играя на и без того расстроенных нервах своих братьев. — Мы с ним — истинные, вы этого при всем желании не измените. Вы же и сами знаете, как это больно. Просто отвалите и не мешайте, я знаю, что делаю. — Знаю, — Ким потер грудь в районе сердца, где в вырезе рубашки виднелась небольшая черная татуировка. — Но это не значит, что мы не будем внимательно следить за его поведением. Так Паначай получил доступ в дом Тирапаньякулов, Пакин получил несколько весьма выгодных бизнес-предложений, а Кхун — регулярный секс, походы в кино и вечера вдвоем, когда они часами лежали в постели, удовлетворяли друг друга руками и ртами, целовались до алых губ и переводили целые флаконы смазки. Они действительно оказались истинными, что подтвердили не только их идеально сочетающиеся феромоны и внутренние ощущения, но и развернутые исследования врачей из комплекса. Постепенно Тирапаньякулы смягчились, видя, что их брату-омеге становится легче рядом с другим альфой. Впрочем, с Чаем поговорили о лопате все, назначив что-то вроде графика, дабы новый член семьи не заскучал. Кинн давил на него проникновенным и очень тяжелым взглядом. Ким в весьма сочных матерных выражениях предупредил, что будет с Чаем, если тот хоть что-то сделает не так в отношении Танкхуна. Порш и Порче просто попросили быть как можно аккуратнее, хотя Чай не обольщался словами омег — еще в клетке он уловил, что невинность Порче лишь маска, а Порш так вообще по сложению и повадкам больше напоминал бету или даже альфу. Арм и Пол — очкарик и гигант с добрым лицом — выкатили ему целый список того, что можно и что нельзя делать с Танкхуном. Чай дураком не был и советы, пусть и высказанные в весьма агрессивной и преимущественно матерной форме, принял, так как уже успел выяснить, что эта пара телохранителей защищала Кхуна уже несколько лет, отлично сработалась с ним и в целом воспринимала не как нанимателя, а как родного младшего брата, уязвимого, доверчивого и нежного. В стороне не осталась также и вторая ветвь семьи. Вегас распыляться особо не стал — просто позволил огоньку наследственного безумия отразиться в глазах. При всем уважении к лидеру главной семьи, он и близко не подошел к кузену по уровню жути. Чай ощутил, как от этого взгляда в его животе тянет, а дыхание непроизвольно учащается, подсказывая бежать как можно дальше. Собрав всю волю в кулак, он встретил взгляд Вегаса с уверенностью и кивнул, показывая, что будет вести себя адекватно. О таланте лидера второй семьи на поприще палача по столице ходили неугасимые слухи, большинство из которых, увы, слухами вовсе не были. Омега Вегаса, на первый взгляд весьма миловидный и худенький, пересадил годовалого пухлощекого альфочку на руки своего партнера, и летящей походкой подошел к Паначаю. Приподнялся на цыпочки, опираясь одной рукой на его плечо, обдал переплетенными ароматами амбры и земляники, светло улыбнулся, глядя прямо в глаза из-под высветленной челки. Чай гулко сглотнул, ощутив остро заточенную сталь у сонной артерии. — Меня зовут Пит Понгсакорн Саентгтам, я бывший телохранитель Танкхуна и муж Вегаса. Если ты сделаешь больно Танкхуну, слухи о проделках Вегаса покажутся тебе цветочками. Мы друг друга поняли? — Да, кхун Пит. — Можно просто по имени, ты старше меня почти на семь лет, — еще нежнее улыбнулся омега и отпустил Паначая, неуловимо быстрым движением пряча складной нож в карман свободных белых хлопковых брюк. — Познакомься, пи’Чай, это наш с Вегасом сын, Венис. А это младший брат Вегаса Макао. Вперед выступил юный альфа с круглым обаятельным лицом, ямочками на щеках и крепким феромоном чистого табака. Он с широкой улыбкой протянул Чаю руку, и тот приготовился к жесткому рукопожатию, но младший не торопился проверять его на прочность или причинять боль. Притянув к себе Чая, он всего лишь прошептал ему на ухо: — Пи’Кхун бесит меня до глубины души, но он все еще мой кузен. И он омега. Тронешь его хоть пальцем — и твое тело не найдут даже лучшие криминалисты мира… Макао охнул и резко отстранился, когда сзади его с силой сдавили тонкие омежьи руки. Танкхун со смехом растрепал черные волосы юноши и наклонился к его уху, говоря так, чтобы услышать могли только Макао и Чай, все еще стоящий к ним вплотную. — Мне лестно, что ты заботишься обо мне, мелкое исчадие, но у тебя теперь двое своих омег, защищай лучше их. — Венис — альфа, — возразил растерявшийся Макао, не торопясь скидывать долговязого кузена, повисшего на его плечах чуть ли не всем телом. — Я не Вениса имел в виду, — подмигнул Кхун, и Макао, что удивительно, смутился и отвернулся, почти инстинктивно отгораживаясь от настырного и всезнающего кузена Питом и ребенком. Знакомство с Пакином и Графом произошло в спокойной, почти домашней обстановке. Ради встречи альфа прикупил бутылку коллекционного вина и коробку конфет ручной работы. График приоделся и навел марафет, ничуть не напоминая того сонного встрепанного галчонка, залипающего в тарелку со сладкой кашей по утрам, чей образ Чай берег в сердце наравне с воспоминаниями о кузинах. Чай привычно поклонился Пакину и отметил, что Критити до побелевших пальцев вцепился в рукав альфы, затравленно оглядываясь на невозмутимую охрану главной семьи. Он будто ожидал нападения из-за любого угла, и Чай невольно подобрался и выпустил винные феромоны навстречу липовой легкости омеги. Критити облегченно улыбнулся, почувствовав себя более защищенным, когда вокруг него переплелся кокон из феромонов Пакина и Паначая. — Здравствуй, малыш. Ты выглядишь еще милее, чем на фото в соцсетях, — промурлыкал Танкхун, выступив из бокового коридора во всем великолепии броского наряда с принтом из подсолнухов и восхитительным переплетением меда и вина, заменившим парфюм. — Здравствуйте, — График сделал вай и снова спрятался за Пакина, напомнив Чаю Рэйна и Пхайю. Пакин протянул руку, Кхун с улыбкой протянул свою, боком, как для рукопожатия, но альфа учтиво склонился с поцелуем. По лицу омеги пробежала неясная тень, но уже спустя секунду он снова мило улыбался и ворковал с Критити, расспрашивая о самочувствии, увлечениях и прочих отвлеченных вещах. Пакин не сказал о Танкхуне ни слова, но его прямой и спокойный взгляд поведал Чаю больше, чем могли бы передать все слова мира. Говорливый, активный, немного взбалмошный омега идеально оттенял мрачноватую невозмутимость Паначая. Критити тоже быстро оттаял под шквалом вопросов и обаянием Танкхуна, отлип от своего альфы и увлекся непринужденной болтовней о новых веяниях в косметологии. Сразу после встречи Паначай отвел Кхуна в аппендикс коридора, подальше от камер и любопытной охраны, прижал к стене и целовал не меньше четверти часа, делая их губы мягкими и припухшими. Кхун цеплялся за него, как лиана за дерево, едва слышно постанывал в поцелуи и так оглушительно сладко пах, что Чай заставил себя оторваться от него лишь неимоверным волевым усилием. — Рыжик, мне нужно отойти ненадолго. Обещаю, приду к тебе в неоновую в девять и выполню любой твой каприз, а пока подожди немного, ладно? — Ну ладно. Я поеду к Питу тогда, давно не тискал моего малыша и его малыша. Но не смей опаздывать ко мне, слышал? Капризный тон мог бы резануть альфу по ушам, но вздорные манеры Кхуна идеально укладывались в созданный им образ, злиться или ворчать попросту не получалось. Без этих маленьких капризов и недовольства Танкхун не был бы Танкхуном и примой всего клана. Чай в последний раз прижал к себе гибкое тело омеги, вдохнул полной грудью аромат у доверчиво открытой шеи и отступил. Танкхун, напоказ виляя бедрами, удалился в сторону лифта, а Чай чуть ли не бегом отправился в приемную Кинна. Лидер клана выглядел усталым и задерганным. Меж широких черных бровей пролегла глубокая морщинка, уголки губ тянулись вниз, плечи, обтянутые черным пиджаком и белоснежной рубашкой, горбились и никли. — Трой. Он ведь еще жив? — без предисловий начал Чай, ибо держать в себе гнев становилось все сложнее с каждым взглядом на изломанного психологически Кхуна. — Жив, к сожалению, — Кинн откинулся в кресле, примостил голову на подголовник и отдал приказ секретарю через селектор. — Мы пытались добраться до него, но его связи сулят кучу неприятностей. — То есть, ты боишься проблем с бизнесом и поэтому не лезешь на рожон? — Чай очень старался скрыть презрение, но вышло так себе. Дверь открылась без стука, на пороге появился Порш в черных форменных штанах, такой же, как у Кинна рубашке, немного свободно сидящей на подтянутой, стройной фигуре и черной же жилетке. В его руках был поднос с тремя маленькими белыми чашками. Кинн тут же поднялся, окидывая партнера взволнованным взглядом: — Порш? Ты чего здесь? Где Айрин? — На месте твоя Айрин, какие-то сметы проверяла, насколько я рассмотрел. И ничего не случилось, что я, по-твоему, к своему же парню в кабинет зайти не могу? — Можешь, конечно. Кофе сам готовил? — Ага. Как ты любишь, с молоком и без сахара, — Порш расставил чашки и опустился на свободное место напротив Чая. Кинн выдвинул ему стул, помог присесть и задержал руки на плечах на несколько секунд дольше положенного, выдавая степень близости и крайне высокое положение омеги в клане. Чай отвел взгляд, не желая их смущать, и улыбнулся в чашку — внутри обнаружился его любимый американо, о котором Поршу наверняка растрепал Танкхун. Маленький жест, всего лишь чашка кофе, но в то же время знак, что Чая приняли в семью на том уровне, чтобы запоминать его предпочтения. — Спасибо, кхун Порш. Вы варите вкусный кофе. — Это не я, а кофемашина, но спасибо за комплимент. О чем говорили, если не секрет? — О Танкхуне. И Трое. — Ким еще не нашел лазейку? — Порш приподнял бровь и закинул ногу на ногу медленным, томным жестом, непроизвольно скопированным у все того же Кхуна. — Нет, но ты же знаешь, этот — найдет, — фыркнул Кинн и перевел взгляд на Чая: — Мы не отказываемся от мести, просто ее нужно хорошенько спланировать, чтобы наши убытки были минимальны. А в идеале, чтобы никто вообще не понял, что это были мы. Ким уже работает в этом направлении, но, если хочешь, можешь подключиться тоже. Разумеется, Чай хотел. Он вообще был готов землю грызть, но добраться до горла обидчика его истинного омеги и разорвать эту тварь голыми руками. Даже несмотря на квалифицированных психотерапевтов, гору препаратов и неустанную заботу истинного, Танкхун оставался нервным, пугливым, чересчур возбудимым и разбитым. Чай каждую секунду ходил как по минному полю, боясь пережать или сделать больно. Иногда омега на несколько секунд замирал и смотрел в пустоту, и в глазах его в такие моменты не было ничего, кроме отчаянья и горечи. Именно так Чай вошел в команду «мстителей». Нагрузка возросла в два раза, помимо заданий Пакина и общения с Кхуном требовалось копаться в чужом грязном белье, выискивая малейшие точки давления на Троя. Ким оказался настоящим профессионалом и вполне заслуживал звания лучшего аналитика своего поколения. Работать с ним было легко, особенно когда эмоции немного поутихли, и младший альфа смирился с наличием у старшего брата истинного. Разрыв Макао и Тэ Танкхун переживал очень тяжело и долго. Он то и дело порывался поехать к Таэчину и навалять ему ну или хотя бы устроить отменный скандал, но Арм, Пол, Порш и Кинн бдели, не давая импульсивному омеге наделать глупостей. Макао с завидной регулярностью срывался с цепи, хамил брату и начальнику охраны и слышать ничего не желал об омеге. Это продолжалось бы еще долго, если бы не Пит. Чай правильно уловил исходящие от этого омеги опасность и азарт. Пит в одиночку и не особо напрягаясь уложил Макао на лопатки и прочистил ему мозги, надавав ментальных подзатыльников. Альфа внял и немного успокоился, а там и примирение наступило, пусть и после весьма печальных событий. Им оставалось всего несколько шагов до создания идеальной ловушки для Троя, когда у Кима случился гон. Чай приплясывал от нетерпения, ожидая окончания чужих страданий, но Порче наконец смирился с их истинностью и пустил к себе альфу. Они не вылезали из комнат омеги больше недели, а когда все же появились на общем ужине, Чай с сожалением признал, что Ким в ближайшее время к работе пригоден не будет. Слишком измученными были и он, и Порче, слишком много надежды светилось в темных колючих глазах, слишком крепко жался некогда гордый и несгибаемый омега к своему альфе, которого когда-то потерял и только теперь смог обрести вновь. Когда вся семья Тирапаньякул, в которую с недавнего времени автоматически входил и Чай, расползлась по комнатам после сытного ужина в европейском стиле, Кхун — по-домашнему нежный и милый в темно-лиловой шелковой рубашке и таких же штанах, натянул на голову ободок, чтобы не замарать волосы кремом для лица, уселся у изголовья кровати и невозмутимо уточнил: — На когда тебе нужна аналитика по Трою? — На вчера, малыш. Откуда ты об этом знаешь? — Чай не мог не насторожиться, так как они с Тирапаньякулами еще с самого начала договорились Кхуна во все это не впутывать. — Чай, это мой дом и меня воспитывали как главного аналитика. Не Кима, заметь, а меня. В этих стенах я практически бог, к тому же, у меня везде есть глаза и уши. Так что, говоришь, тебе нужно просчитать? — Я не хочу, чтобы ты в это влезал, — мотнул головой альфа, но рядом с истинным сел, подчиняясь движению изящной руки. Кхун шустро залез ему на колени и выдавил на пальцы крем, пахнущий сладковатой парфюмерной отдушкой. — Я знаю. Но это и мой бой тоже, не находишь? Это меня покалечили. Это я страдал годами. Это я заработал агорафобию и сидел на препаратах много лет. Я хочу видеть из первых рядов, как он сдохнет в муках. Нет, Чай, я сам хочу нажать на курок. — Нежный, тебе не стоит марать руки, — возразил Чай, в остальном не дергаясь. Танкхун частенько испытывал на нем новые косметические новинки по уходу и омолаживанию кожи, и даже Пакин как-то заметил, что Чай стал выглядеть свежее и лучше. — Милый, я — сын своего отца. И то, что старый уебок уже сдох, ничего не меняет, — Кхун капризно надул губы и пробежался теплыми пальцами по лицу альфы, массажными движениями втирая средство. — Показывай уже, помогу, чем смогу. Чай поколебался, но документы и наработки Кима отдал. Омега увлеченно возился с ними почти сутки, забыв о косметике, спа-процедурах и приемах пищи, но разработал вполне четкий и рабочий план с учетом большинства рисков. На дело собирались молча, быстро и тихо. Чай, сговорившись с Армом и Полом, отправил Кхуна на пару дней проветриться на курорт у моря, Порш пошел с ними, а выползший из спальни Порче Ким остался на подхвате, не найдя в плане, разработанным Танкхуном, каких-либо изъянов или отклонений. В последний момент присоединились Вегас и Пит, оба в черных спецовках, бронежилетах и с мрачными выражениями на лицах. Макао остался с Тэ и Венисом — плохо заживающая омежья метка мешала ему в полной мере двигать рукой, что при столкновении лоб в лоб могло оказаться смертельным. Штурм двухэтажного симпатичного особняка прошел как по маслу. Благодаря написанной Армом программе, удалось удаленно взломать систему безопасности дома Троя, дальнейшее же оставалось делом техники. Проникновение на частную собственность ни для кого из присутствующих проблемой не было, к тому же, охрану Трой нанял посредственную, уповая больше на значительный компромат на политиков, судей и полицейских. Ким прикрывал им спины удаленно, ученики Арма — парень и девушка весьма раздолбаистого вида — присматривали, чтобы соседи не забеспокоились раньше времени. Конечно же, у Тирапаньякулов был план на случай приезда органов правопорядка, но лишь на крайний случай. Трой до последнего думал, что его покровители о нем позаботятся. Увы, но Арм, Кинн и Чай последовательно и сильно заранее обрубили все эти веточки, кому-то пригрозив, кому-то дав взятку, а кому-то пообещав защиту и покровительство клана. Альфа действительно пах белым вином, немного резче и сильнее, чем Чай. Из-за страха и адреналина его феромон кислил, как бродящее в бочке вино, и Чай скривился от отвращения. Несмотря на внешнюю привлекательность — средний рост, мужественные черты лица, ухоженная бородка, миндалевидный разрез глаз и собранные в небольшой пучок черные волосы — Трой казался отражением, а не настоящим человеком. Глядя на него лично, Чай наконец понял, почему пусть и юный, но умный и хваткий Танкхун на него повелся. Начистить Трою лицо хотелось всем, но следить в чужой собственности еще больше альфы не собирались. Троя быстро упаковали в черный мешок и наручники, закинули на пол машины и дали по газам, оставляя дом разграбленным и изрисованным граффити, а охрану — скрученной и обездвиженной. Ни единого опознавательного знака Тирапаньякулы после себя не оставили. Одежда на всех была одинаково черная и плотная, лица альфы и Порш с Питом закрыли балаклавами, голос лишний раз не подавали. В клетке, куда Троя приволокли силком, заломив руки за спину, их уже ждал переодевшийся в дождевик Вегас со скальпелями и щипцами наготове. Он коротко поцеловал Пита в губы и кивнул альфам на стулья, расставленные по периметру помещения. Они едва успели рассесться, успокаивая гудящие от усталости конечности и набатом колотящиеся сердца, как узорчатая металлическая дверь скрипнула, пропуская высокого омегу в простой черной футболке и спортивных штанах. У Чая закололо в груди и подкосились ноги.***
Танкхун
Вегас и Кинн отлично подготовили материалы и помещение. Хирургическая лампа освещала прикованного за руки, ноги, талию и даже шею Троя так хорошо, что можно было различить пылинки на его домашнем багровом халате. Столик на колесиках вмещал несколько лотков с блестящими инструментами — от скальпелей до щипцов. Стулья по периметру выглядели удобными и мягкими, и стояли на приличном удалении, чтобы брызнувшая не туда кровь не замарала зрителей, но и чтобы обзор оставался хорошим. — Малыш, что ты здесь делаешь? Где… — поднявшийся на ноги Чай в черной спецовке подскочил к Кхуну, не позволяя приблизиться к зафиксированному в специальном кресле Трою. К счастью, Кхун догадался нацепить фильтры перед визитом на подземный этаж, поэтому попытка воздействовать на него феромоном провалилась, не начавшись. — Твои люди в пляжном домике, связанные и одурманенные лекарствами. Они проспят до завтра, не переживай. Хотя нет, Чай, переживай. Ты выпроводил меня, сговорился за моей спиной с ними всеми, а ведь я так тебе доверял. Я же говорил, Паначай, ты ничего не сможешь утаить от меня в этих стенах. Прочь с дороги. — Танкхун, послушай, это не для твоих глаз. Даю слово, он сполна заплатит за все, что с тобой сделал, но сейчас тебе лучше уйти. Я говорил с кхун Топом, вероятность рецидива, если ты останешься, почти 70%. Я не могу допустить, чтобы ты… Звон от пощечины прокатился по комнате, заставив остальных притихнуть и замереть на местах. Танкхун медленно опустил гудящую руку и посмотрел прямо в глаза альфе, которого действительно начал считать частью себя. Ему было мучительно больно от того, что его вновь вычеркнули, выкинули из уравнения, как долбаный бесполезный ноль. Его всегда принимали за пустое место — потому что омега, потому что слабый, нервный, чувствительный (нужное подчеркнуть). Оставалась одна надежда на Чая, что тот сможет понять, что будет относиться к Танкхуну, как к достойному партнеру, как к личности, а не как к приложению, но и она не оправдалась. Было горько признавать это, но себе Кхун не врал еще со времен Троя. Он был серьезно обижен на Чая, однако времени на обиды не было, раз его драгоценная семья снова решила развлекаться без него. Кхун с силой отпихнул Чая от себя, подавив желание наподдать напоследок кулаком по ребрам. Трой не узнал его — Кхун специально перекрасился в медно-рыжий и нанес блокаторы запаха, не желая унижаться перед врагом. Любое движение, любое слово могло стриггерить его заново, Топ во всем был прав, но заглянуть в глаза давнему страху хотелось сильнее. Заглянуть, чтобы раз и навсегда от него освободиться, чтобы отомстить за пережитое, чтобы доказать самому себе, что он достойный представитель своей семьи. В руку толкнулась рукоять скальпеля. Кхун вскинул взгляд на Вегаса — тот улыбался привычной кошачьей полуулыбкой, пока Пит удерживал на коленях матерящегося на все лады Чая, заломив ему руки за спину. — Спасибо, кузен, — Кхун склонил голову в легком поклоне и забрал предмет, взвешивая в руке. — Присмотри за Паначаем и не дай им с Питом покалечить друг друга. Только теперь Трой понял, кто перед ним. Понял и расплылся в липкой, пошленькой улыбочке, готовясь ляпнуть какую-то гадость. Дождавшись, пока он отроет рот, Кхун ловко засунул туда нож, зажал челюсть и в несколько коротких движений вырезал толстый, широкий язык. Трой замычал от боли, начал дергаться, но кожаные ремни держали крепко. Кхун невозмутимо откинул кусок плоти на пустой металлический поднос и сверху вниз посмотрел на насильника и садиста, очернившего большую часть его жизни. — Я не желаю слушать твою гнусь. Ты — потасканная и грязная блядь, и место тебе среди таких же потасканных и грязных блядей. В несколько идеально отточенных росчерков скальпеля — Корн Тирапаньякул не ромашку растил, в конце-то концов — Кхун подрезал Трою сухожилия на руках и ногах. А затем поднес к искаженному от ужаса и боли лицу зажигалку. Ту самую, которой Трой в свое время поджигал свечи, чтобы ими оставить на спине и ягодицах изнасилованного омеги россыпь мелких ожогов от воска. — Накачайте его успокоительным. Товар должен выглядеть прилично, — бросил Кхун в сторону притихших на своих местах родственников. — Его уже ждут, я договорился. Просто дайте лекарства и погрузите в машину. — Что с ним будет? — после небольшой паузы все же отважился спросить Кинн, глядя на Кхуна с опаской и недоверием, как на чужака. — Самый задрипанный и грязный бордель нашей чудесной страны. С ним сделают все, что он сделал в свое время со мной, но он теперь не сможет ни рассказать ничего, ни сбежать. Он будет жить, пока ему позволят жить, ну или пока не сдохнет от венерических или СПИДа. И да, Паначай, я запрещаю тебе пересекать порог этого дома, даже ради течки и гона. Ты не оправдал моего доверия. Кинн, найди мне новых телохранителей ближнего круга, Арм и Пол уже себя дискредитировали. Ни на кого не глядя, Кхун расправил спину и вышел за порог. Вслед ему неслись сдавленные ругательства Чая, гомон братьев, кузенов и их партнеров, и слабые стоны Троя. Сил хватило ровно на то, чтобы дойти до собственных покоев, вколов успокоительное прямо по пути, и запереть дверь. После Кхун провалился в истерику такой силы, что если бы не заранее принятое лекарство, дело вполне могло бы кончиться суицидом. Кхун Топ, выдернутый Кинном прямиком из отпуска в горном монастыре, высказал им много ласковых и приятных слов и переделал курс лечения с учетом произошедшего. Это было и к лучшему — после прописанных врачом таблеток у Кхуна напрочь пропало либидо, что позволило избавиться от навязчивых мыслей о Чае, да и в целом жить стало проще. Мир казался приглушенным и утратившим краски, будто присыпанным пылью. Еда на вкус напоминала пластик, а сны стали редкими и невзрачными, тихо тающими в подсознании сразу по пробуждении. Семья теперь смотрела на него по-другому. Вегас и Макао, которому показали запись со звуком — с уважением, Кинн и Ким с настороженностью, Пит, Порче и Порш с искренним сочувствием. Наказанные Арм и Пол близко не подходили, но работать остались в комплексе. Извиняться за учиненное в клетке Танкхун ни перед кем не собирался, как и объяснять свои мотивы. Ему на все стало плевать, в том числе и на Чая, вынужденного провести гон в одиночестве. Кхун понимал, что альфа хотел ему добра, пытался защитить от негативных эмоций и рецидива, а с другой — злился и обижался, и эти эмоции, увы, оказались сильнее. А после таблеток он и вовсе забыл о том, что где-то там был какой-то альфа, все ресурсы уходили только на то, чтобы вовремя есть, спать по восемь часов и не резать себе руки чем попало. Приехавший в гости Тэ, все еще немного бледный после перебивания метки, нашел Кхуна в саду, когда тот по обыкновению устроился на бортике фонтана, чтобы понаблюдать за резвящимися в воде карпами Кои. — Мне страшно, — заговорил Тэ, остановившись в шаге от сидящего к нему в профиль Танкхуна. Несмотря на толстую стену ваты, окутывающую его со всех сторон, Кхун испытал короткий укол любопытства и удивления. Тэ звучал тихо, сломлено и по-настоящему испуганно, чего быть уж точно не должно было. — Что случилось? — с трудом разжав губы, спросил Танкхун. Горло драло, и он еле подавил побуждение напиться прямиком из фонтана. — У меня есть тайна, которая может сломать Макао качественно и надолго. Я боюсь признаваться ему в этом, но и молчать не могу. Не с ним, не снова. Мне страшно. — Что за тайна? Расскажи мне, если хочешь поговорить, — с каждым словом говорить становилось легче, краски вокруг становились ярче, отчаянье Тэ — все видимее. Кхун подвинулся, уступая подавленному омеге нагретое место, и выжидательно сложил руки на коленях. — Мы с Макао говорили о детях. Еще до того, как он меня пометил. Он сказал, что он хотел бы от меня ребенка, а я увел тему в сторону. Ты же знаешь, мы с Таймом много раз пытались, и ничего, а ведь мы истинные… — Ты боишься, что не сможешь подарить ему ребенка? — Не в том дело, пи’Кхун. Я просто… я… — Тэ скрестил руки на животе, будто ему стало больно, и до Кхуна дошло. Звуки прорвались сквозь завесу и градом обрушились на него — щебет мелких птиц в кустах, шум воды, плеск карпов, ругань ребят неподалеку, тяжелое дыхание Тэ и собственное сердце, колотящееся слишком быстро. Кхун сполз в траву перед Тэ и осторожно положил ладони поверх истончившихся рук. — Ты беременный. — Я суицидник, пи’Кхун. Я врал Макао, предал его, использовал, вынудил пройти через все это дерьмо, а теперь что? Ребенка на него повешу? Ему всего восемнадцать, вся жизнь впереди, — Тэ горько заплакал, пряча лицо без макияжа в ладонях. Кхун благоговейно приложил руки к плоскому животу друга, содрогающемуся от тихих рыданий. — Он сказал, что он бы хотел, но года через два или три… Пи’Кхун, мне нельзя аборт, я спрашивал у врача… Я потом не смогу завести еще детей. Я не знаю, что мне делать… — Какой срок? — уже куда строже спросил Кхун, окунул ладони в пруд и вымыл омеге лицо, как ребенку, снимая жар, слезы и нервы разом. — Примерно три недели. У него новый семестр начался, куча работы, плюс сложный проект, вот мы и не заметили изменений, пока меня не вырубило прямо на улице. Врачи сказали, что после метки у меня может перестроиться цикл. Я не знаю, как так вышло, мы всегда предохранялись, даже в гон! Я только… я теперь… как мы теперь… — Тэ съежился, обнимая себя руками. Кхун силой заставил его выпрямиться и снова положил руку на живот, внутренне визжа от восторга: — Хватит истерить. Ты теперь не один, помни об этом. Вот здесь, внутри тебя есть новая жизнь, о которой, кроме тебя, никто не позаботится. Макао любит тебя больше жизни, я более чем уверен, что и этого ребенка он будет любить так же сильно. Он — не Тайм, прекрати их сравнивать, даже мысленно и по мелочам. Просто расскажи ему все, как есть, он заслуживает знать правду. — Я не уверен, что… — Пряник, ты где? Я пораньше освободился, давай съездим в тот парк, о котором ты… — Макао замер так резко, будто натолкнулся на невидимую стену. Его взгляд сместился с заплаканного лица Тэ на его живот, к которому Танкхун все еще прижимал ладонь. — Это то, о чем я думаю? — хрипло-хрипло спросил он, не отводя взгляда от лица мужа. — Да. Я… у нас будет малыш. Прости, пожалуйста, я не знаю, как так вышло, мы же предохранялись, мне очень жаль! — Жаль?.. Ты его не хочешь? — Макао вздрогнул и сместил наполовину отчаянный, наполовину безумный взгляд на живот омеги. — Почему? Ты не хочешь сейчас или потому что… потому что он мой?.. — Какого хуя, Макао?! — Тэ подскочил с места, в два шага добрался до альфы и обрушил кулаки ему на грудь. — Не смей думать, что я не хочу от тебя детей! — Тогда почему ты плачешь? Почему не рассказал мне сразу? С ним что-то не так? Или с тобой? — Все так. Просто слишком рано и не к месту. У тебя универ, студенческая жизнь в самом разгаре, тусовки, друзья. Зачем тебе еще один ребенок в нагрузку к Венису? — Пиздец. Пряник, ты меня в могилу когда-нибудь сведешь, — Макао расслабил напряженные плечи и крепко, но бережно обнял Тэ, на ходу встраивая в свою новую реальность, что обращаться с мужем ему теперь придется как с хрустальным. — Мы же говорили об этом, помнишь? Ты желанный, и этот ребенок тоже желанный. Крошка, похожий на тебя — это мечта, Тэ! Мечта, понимаешь? Глупый омега, я готов орать и кругами бегать от счастья, а ты боялся мне сказать? Еще и накрутил себя, наверное, как ты умеешь. С тобой точно все в порядке? Голова не кружится? Не тошнит? Хочешь поесть траву или мел? — Придурок, — Тэ шмыгнул носом, отвесил альфе легкий подзатыльник и прижался к нему вновь, полноценно обнимая. — Все со мной в порядке, врач сказал, мы здоровы. Выписал витамины и так, по мелочи, сказал, прийти через две недели на УЗИ. Ну и сайт дал для ознакомления с процессом родов и памяткой для беременных. — Ты же купил витамины? Стой. Уже через две недели мы увидим нашего крошку? — Купил, конечно. Пока только эмбрион увидим, но да. Ты правда не злишься? — За что, Тэ? За то, что любил тебя так сильно и часто, что у нас скоро появится малыш? Или за то, что ты такой красивый и ласковый, что я не могу удержаться и не потискать лишний раз? На что мне злиться, если омега, ради которого я готов на все, не только вышел за меня замуж и взял мою фамилию, но и носит моего ребенка в придачу к моей метке? Глупенький ты мой, как же я тебя люблю… Макао обхватил лицо смеющегося сквозь слезы Тэ и стер пальцами соленые капли. Несколько раз поцеловал в губы, искусанные кое-где до крови, не обошел ласками и покрасневший нос, и щеки, стянутые солью, и даже подбородок, все еще дрожащий от эмоций. Затем опустился на колени в траву, задрал на Тэ рубашку и приник губами чуть ниже пупка. Кхун резко отвернулся, по ассоциации вспомнив Чая. В нос ударил фантомный аромат выдержанного вина, голова резко закружилась, и Кхун навернулся в фонтан, испугав карпов и Тэ. Падая, он еще и приложился о каменный постамент виском. Мир за секунды померк перед глазами.***
Когда Кхун пришел в себя, рядом с ним обнаружился всклоченный и серый от усталости Чай. Альфа дремал на стуле у больничной кровати, прижавшись коленями к одной из стенок и скрестив руки на груди. Он выглядел изможденным и похудевшим — гон, проведенный без истинного, сказался явно отрицательно. Почувствовав взгляд или уловив усилившуюся концентрацию феромонов, которые Кхун в таком состоянии контролировать не мог совсем, Чай зашевелился и открыл глаза. Заметив, что омега очнулся, он, ни слова не говоря, вылетел из палаты, хлопнув дверью. После обязательного визита двух врачей и медсестры и приема маленькой горки лекарств, Кхун по стеночке прогулялся в ванную, справил нужду, поплескал на лицо водой и вернулся обратно. Свет он выключил сам от пульта управления, и сгустившиеся сумерки не позволили рассмотреть фигуру у окна до тех пор, пока она не пошевелилась, поворачиваясь к кровати. — Как ты, прекрасный? — Голова болит и кружится все так мерзко. Организовал себе легкое сотрясение оставшихся мозгов, — хмыкнул Кхун невесело и уселся у изголовья, подложив под спину россыпь разномастных подушек, явно притащенных кем-то из Киттисаватов из его спальни. — А ты как? Выглядишь не очень. — Прости меня. Понимаю, тебе сейчас не до этого, но смолчать не смогу. Мне очень жаль, что я так поступил и разочаровал тебя. Прости. — Но ты был прав, Чай. Это реально привело к рецидиву. — Я не имел права решать за тебя. Ты уже давно не ребенок, Кхун, ты — свободная личность со своим мнением и правом совершать ошибки. — Кто из моих новых охранников работает на тебя? — Пат. А ты разве не знал? — Таблетки отбили желание трахаться, плести интриги и жить в целом. Топ сказал, станет легче после сильного эмоционального всплеска, но на него как раз я и не был способен, пока Тэ новость не рассказал. Как он, кстати? Я же прямо у него на глазах упал. — Макао принес тебя сюда на руках. Тэ в порядке, он с мужем и Питом в доме побочной семьи. Приедет в гости завтра, может, Вениса привезет, если врачи разрешат тебе такие визиты. — Пусть только попробуют запретить. Ужасно соскучился по моей креветке и малышу Питу, — фыркнул Кхун и поманил к себе альфу, мнущегося в двух шагах от кровати. — Иди сюда, я не кусаюсь. — А зря. Было бы проще вдали от тебя, будь на мне твоя метка. — Даже не мечтай, я помню, как долго она заживала у Макао. И ты тоже прости меня, Чай, — Кхун облизал пересохшие губы и с надеждой покосился на руку севшего рядом с ним альфы. — Я хотел сделать все сам. Мне казалось, что если это будет кто-то другой, прошлое никогда меня не отпустит. — Отпустило? — На удивление. Мне больше не снятся кошмары, но это, быть может, всего лишь последствие лекарств, тут даже Топ не разберется. Прости, что ты был вынужден из-за моих капризов терпеть гон с кем-то еще. — Ты за кого меня принимаешь? — рыкнул альфа так, что Кхун вжался спиной в подушки и заслонился одеялом. Чай живо усмирил взметнувшиеся феромоны и притянул к себе омегу, утыкая носом в железу под рубашкой. — Не было со мной никаких других, Танкхун. Я только твой с того момента, как ты пустил меня в свою постель. Сама мысль о том, что рядом будет кто-то еще — оскорбительна для меня. — Ты правда только мой? Навсегда? — Да, маленький. Навсегда только твой. Ну же, не плачь. Не плачь, рыжик, голова будет болеть сильнее. — Я не могу, глупый альфа, они сами катятся! — Кхун кулаками стер слезы и утянул Чая на кровать, заползая поверх в их излюбленную позу для расслабленного отдыха. — Я люблю тебя. Прости, что понял это только сейчас. — А я тебя люблю, сильно и крепко. Что будем с этим делать? — Жить. Знаешь, Чай, я наконец-то готов просто жить без оглядки на прошлое и на своего отца. Попробуем? — Как пожелаешь, мой нежный. Все будет так, как ты пожелаешь.
