Обет, данный не короне

Академия встретила Майкла камнем. Не тем тёплым, неровным камнем деревенских домов, а гладким, холодным, отполированным до блеска тысячами чужих шагов. Громада главного здания подавляла, отбрасывая длинную тень даже в полдень. Вместо запаха леса и свободы, смесь ладана из часовни, пыли старых фолиантов и слабого, едва уловимого металлического духа, который позже Майкл узнает как привкус магии в воздухе. Майкл Уиллер стоял среди десятков других новобранцев на Плацу Посвящения, сжимая в потной ладони единственное, что связывало его с прежней жизнью, последнее письмо Уилла, уже зачитанное до дыр. Слова отпечатались в памяти, как шрамы: «башня такая высокая, что звёзды кажутся ближе, чем земля, иногда мне кажется, я слышу, как ты ругаешься на тренировках за тридевять земель» Его новый мир был чётко поделен. Слева, в чёрных мундирах, строились будущие гвардейцы – его братья по оружию, уже оценивающие друг друга взглядами волчат, ищущих слабое место в стае. Справа, в фиолетовых и синих мантиях, толпились маги-первогодки. Их лица казались Майклу бледными, отрешёнными, а пальцы нервно перебирали складки одежды или воображаемые нити. Инструктор, человек с лицом, как будто высеченным из того же академического камня, оглашал правила. Майкл ловил каждое слово, связанное с распорядком, но сердце его бешено стучало лишь при одном: «Смешение потоков вне учебных необходимостей...не приветствуется» «Не приветствуется». Не «запрещено». В этом слове он тут же ухватился за крошечную лазейку. Найти его. Обзорные экскурсии были пыткой. Он шёл строем с другими гвардейцами по бесконечным коридорам, но его глаза искали не арсеналы и не плацы для строевой. Он впитывал карту местности: вот библиотека, общая для всех шанс, вот столовая с двумя огромными залами, но одним выходом во внутренний сад ещё шанс.Его взгляд скользил по каждому встречному синему и фиолетовому манту, выхватывая из толпы каштановые волосы, знакомый разрез глаз...и каждый раз обманывался. К вечеру первого дня надежда начала обретать горький привкус отчаяния. Академия была не просто большей. Она была лабиринтом, специально созданным, чтобы держать их врозь. Майкл стоял у узкого окна в казарме, смотря, как последний свет заката окрашивал в багрянец ту самую высокую Башню Чародеев, ту самую, о которой писал Уилл. Она казалась такой близкой, до неё, наверное, бегом минуты три. И такой бесконечно далёкой. «Хватит ждать, — прошептал он сам себе, и в его голосе зазвучала та же сталь, что и в день отбора. — Обещал найти. Значит, найду. Не через два года. Сейчас». План созрел мгновенно, грубо и рискованно. Утром – построение и первая тренировка. Там его заметят, запомнят. Ему нужно было стать не просто одним из новых лиц, а первым. Лучшим. Только так можно было выкроить себе хоть крупицу свободы, хоть тень уважения, которая позволит задать нужный вопрос, оказаться в нужном месте. Он сжал кулаки. Где-то здесь, за этими холодными стенами, ходил по этим же каменным плитам Уилл. Возможно, тоже в эту секунду смотрел в окно и думал о нём. Эта мысль жгла сильнее любого страха наказания. Завтра он начнёт не учёбу. Он начнёт охоту. Цель была ясна, как звёзды в деревенском небе. Всё остальное, лишь препятствия на пути. И план сработал с жестокой, почти пугающей эффективностью. Майкл Уиллер не учился, он вгрызался в науку боя с яростью голодного зверя. На утренних кроссах он был первым, оставляя позади даже более опытных юношей. На занятиях по фехтованию его меч становился продолжением руки, быстрым, точным, неумолимым. Он не просто парировал удары, он изучал стиль каждого противника, находил слабину и бил в неё без сомнений. Инструкторы, сначала скептичные к деревенскому выскочке, к концу первой недели обменивались многозначительными взглядами. Капитан Гаррет, тот самый со шрамом, однажды остановил спарринг одним резким жестом. — Уиллер. Ты дерешься, как будто за твоей спиной стоит целое королевство, которое нужно защитить. Или один очень дорогой человек. Майкл, тяжело дыша, лишь выпрямился во фрунт и сухо ответил. — Есть такая причина, капитан. Причину эту никто не знал. Для других новобранцев он был замкнутым и нелюдимым фанатиком. Его уважали за силу и побаивались за ту холодную целеустремленность, что светилась в его карих глазах. Он не тратил силы на дружбу. Он копил их для одной цели. Письма, его тонкая нить к Уиллу, оборвались в первый же день. Он исписал три листа, выплёскивая на них и восторг от того, что он здесь, и тоску, и вопрос: «Где ты?». Конверт, переданный через слугу, вернулся на следующее утро нетронутым, с сухой пометкой чиновника: «Адресат не обнаружен среди первогодок факультета Высшей Магии. Уточните данные». «Не обнаружен». Эти слова жгли хуже пощечины. Значит, Уилл уже не первогодка. Значит, он где-то выше, в этих самых высших кругах, ещё более недоступных. Майкл сжал возвращенный конверт в кулаке так, что костяшки побелели. Это было не препятствие. Это был вызов. Он стал искать другие пути. В свободные минуты, под видом изучения территории, он патрулировал границы магической зоны: коридоры, ведущие к Башне, ту самую общую библиотеку, внутренний ботанический сад с ядовитыми и целебными растениями. Он запоминал расписание, подмечал, когда толпы в мантиях идут на лекции или покидают трапезную. Он искал в сотнях лиц одно-единственное, уже не совсем детское, каким он его помнил. Однажды ему показалось, что он увидел его, мельком, в арке дальнего перехода, в окружении нескольких таких же ребят. У того человека были такие же волосы. Майкл сделал шаг вперед, сердце колотясь, как молот кузнеца по наковальне. Но группа свернула за угол и исчезла. Сомнения грызли его: Это был он? Или игра воображения? Прошло две недели. Уиллер заработал своё первое поощрение – право выбрать время для дополнительной тренировки в малом зале и небольшую поблажку в расписании. Это была крошечная победа. Но главная победа всё ещё ускользала. И она настигла его там, где он меньше всего её ожидал, в шумной, пропахшей пищей и человеческим потом общей столовой. Он стоял в очереди за обедом, простая похлёбка, хлеб, кусок сыра. Его мысли, как всегда, были далеко, просчитывали маршрут на вечер: «После отбоя можно попробовать пройти к оранжерее, говорят, некоторые маги собирают там компоненты по ночам...» И вдруг – столкновение. Кто-то, торопясь и не глядя под ноги, налетел на него сбоку. Деревянная миска с похлёбкой выскользнула из рук Майкла, громко загрохотала по каменному полу, забрызгав его сапоги и чьи-то фиолетовые штаны. — Простите — начал автоматически извиняться Майкл, уже чувствуя раздражение. И замолчал. Замолчал, потому что поднял глаза и увидел его. Тот, кто врезался в него, уже выпрямился. Высокий, но всё ещё ниже Майкла. Худощавый, в изящной фиолетовой мантии с серебряным кантом, означавшим старший курс. Волосы, чуть длиннее, чем раньше, падали на лоб. И глаза...Большие, зелёные, как лесная трава после дождя, широко раскрытые от шока, а в них уже нарастала буря из десяти тысяч чувств. — Майк...— имя сорвалось с губ Уилла беззвучным шёпотом. Он замер, будто увидел призрак. Майкл не мог вымолвить ни слова. Весь воздух словно выкачали из зала. Он видел только его. Ни шума столовой, ни перешёптываний вокруг, ни лужи похлёбки на полу. Только Уилла. Выросшего. Повзрослевшего. Настоящего. А потом этот каменный, строгий лик Уиллера треснул. Треснул по всем швам. Его дыхание перехватило, а сердце, закованное в лед ожидание, ударило так, что, казалось, слышно по всей Академии. Байерс первым пришёл в себя. Вернее, не пришёл, взорвался. Он не просто шагнул вперёд, он ринулся к нему, забыв про приличия, про звания, про всех вокруг. — Майкл! — его голос прозвучал срывающимся, хриплым от нахлынувших эмоций. Длинные, тонкие пальцы вцепились в рукав грубого гвардейского мундира, потом в плечи, как будто проверяя, реальный ли он. — Боже, это правда ты? Я думал...письма...они все возвращались! Я думал, с тобой что-то случилось, думал, ты передумал, что я один здесь...— Он тараторил, не переводя дух, и его глаза блестели уже не от шока, а от слёз, которые он отчаянно пытался сдержать. Майкл наконец смог пошевелиться. Его собственные руки, такие неуклюжие и сильные, поднялись и охватили Уилла, сначала осторожно, почти не веря, а потом с той самой силой, которую он копил все эти годы. Он притянул его к себе, чувствуя, как тело друга прижимается к его грудной пластине, как дрожат его плечи. — Тише, всё хорошо, — его собственный голос прозвучал глухо. Он наклонился, губы почти коснулись его виска, и прошептал так, чтобы слышал только он — Я же обещал. Я здесь. Я нашёл тебя, Уилл. Они стояли так после общего зала, посреди любопытных и осуждающих взглядов. Рыцарь и чародей, обнявшиеся так крепко, будто мир вокруг мог рассыпаться в прах, и только это объятие удержит его осколки вместе. Всё остальное и пропасть между факультетами, и немые вопросы в глазах капитана Гаррета, наблюдающего со своего стола, и будущие трудности, перестало существовать. В этот миг была только одна истина, простая и непреложная, как закон физики: Они снова были вместе. И Майкл поклялся про себя, что это ненадолго. Это теперь навсегда. Объятие длилось вечность и мгновение одновременно. Когда Уилл наконец оторвался, а сделал он это первым, потому что осознание, что он вцепился в Майкла посреди столовой, накрыло его волной жаркого смущения, его мир сузился до одного человека. И этот человек...Боги, он был совсем другим. Не тем мальчишкой с мягкими щеками и вечно растрёпанными волосами. Уилл отступил на шаг, его зелёные глаза, ещё влажные, теперь с жадностью впитывали каждую деталь. Скулы. Они стали острее, рельефными, будто высеченными тем самым упрямством, что гнало Майкла сюда. Волосы. Чёрные кудри, всегда коротко остриженные, теперь касались воротника мундира, пару прядок упали на лоб, и Уиллу дико захотелось отвести их назад. Нос. Тот же, прямой и уверенный, но теперь он гармонировал с остальными, повзрослевшими чертами, делая всё лицо...сильным. Да, именно так. И рост. Уилл всегда был чуть ниже, но теперь Майкл возвышался над ним на целую голову. А плечи. Под грубым сукном мундира угадывался новый, мощный рельеф. Он стал больше. Во всех смыслах. Не просто вырос – расширился, закалился. Мысль ударила Уилла, как ток: Он красивый. Не просто мой друг Майк. А красивый. Совсем по-взрослому. Жар разлился по щекам, шее, кончикам ушей. Он потупил взгляд, но он всё равно упёрся в широкую грудь в мундре и ему стало ещё жарче. Это были не те мысли, которые положено думать о лучшем друге. Хотя...почему нет? Им же по семнадцать. В книгах, которые он тайком читал в библиотеке, о таких вещах писали куда смелее. — Эй, любоваться закончили? — чей-то грубый голос вклинился в его смущённое оцепенение. Это был повар, указывающий лопаткой на лужу на полу. — Убирайте, пока другие не поскользнулись. Или вы тут для красоты встали? Майкл, кажется, только сейчас заметил окружающий мир. Его лицо снова стало непроницаемым, но в уголках губ дрогнуло что-то, когда он посмотрел на раскрасневшегося Уилла. — Виноваты, — коротко бросил он повару, голос его снова стал собранным, командирским. Он наклонился, быстрыми движениями подобрал миску, а Уилл, опомнившись, схватил тряпку, валявшуюся у стойки, и бросился вытирать пол. Через минуту хаос был ликвидирован. Они стояли, неловко переглядываясь, под приглушённый смех и перешёптывания окружающих. — Пошли, — тихо сказал Майкл и кивком указал на массивную дубовую дверь, ведущую в общий сад. — Там тише. Уилл лишь кивнул, чувствуя, как сердце колотится теперь уже по другой причине. Он последовал за его спиной, проклиная себя за дурацкую неловкость и одновременно с наслаждением отмечая, как уверенно Майкл расчищает ему путь в толпе. Сад, огороженный высокими стенами, был их спасением. Здесь пахло поздними осенними цветами, сырой землёй и свободой. Майкл остановился под раскидистым дубом, повернулся к нему, скрестив руки на груди, защитная, но ожидающая поза. И тут в Уилле что-то сорвало тугой клапан. Всё, что копилось две года разлуки, и две недели страха, тоски без писем, а теперь ещё и этого странного нового волнения, хлынуло наружу. — Майк, ты просто не представляешь! — он снова схватил его за рукав, но теперь уже не в панике, а в восторге. — Когда письма стали возвращаться, я думал, ты разбился где-нибудь, или тебя не приняли, или ты забыл. Я чуть с ума не сошёл! А потом мне сказали, что какой-то дикий гвардеец-первогодок всех на плацу делает! И я подумал, что это точно ты, никто так не умеет! — Он говорил, почти не переводя дыхания, его глаза сияли. — А учиться здесь... Майк, это и ад, и рай одновременно. Руны...они как живые, если понять их язык. А магию щитов меня учит старый мастер Элрик, он говорит, у меня врождённое чувство барьеров... меня даже перевели на курс повыше, потому что с целебными заклинаниями у меня всё получалось сразу... Он тараторил, перескакивая с темы на тему, и вдруг его пальцы, жестикулирующие в воздухе, опустились и схватили Майкла за руки. Просто так, естественно, как делали всегда. Но теперь это было другое. Ладони Майкла были, шершавыми от мозолей и недавних царапин. Его собственные, тонкие, с длинными пальцами, гладкими от пергамента и магических мазей. Контраст был таким явственным, что Уилл на секунду запнулся, почувствовав лёгкий трепет по коже. — И вот, я теперь большую часть времени провожу в Башне, — продолжил он, чуть сбивчивее, не отпуская его рук. — С Элайджей, он тоже с продвинутого курса. Мы часто вместе экспериментируем с компонентами для щитов, он очень талантливый. Практически гений. Иногда до ночи засиживаемся. Он и не заметил, как в его рассказе, полном восхищения Академией, промелькнуло чужое имя. Элайджа. И произнёс он его с той лёгкой, непринуждённой теплотой, с которой говорят о близком товарище. Майкл, до этого молча слушавший, лишь кивая и впитывая каждое слово, как путник в пустыне –воду, замер. Не внешне. Он продолжил стоять неподвижно. Но Уилл почувствовал это по едва уловимому изменению, пальцы в его руках на мгновение напряглись, почти неощутимо. Взгляд, такой открытый и мягкий пока он слушал, отхлынул куда-то внутрь, став чуть более отстранённым, острее. Уголок его рта, который только начал расслабляться в подобии улыбки, снова стал прямой, твёрдой линией. Он не отнял руки. Не перебил. Но тишина, повисшая после слов Уилла, стала вдруг гуще, насыщенней. В ней явственно читался вопрос, который Майкл не стал задавать вслух: «Элайджа?» Уилл, увлечённый своим потоком сознания, сперва ничего не уловил. — И он говорит, моя магия очень... чистая, что ли... — он запнулся, наконец заметив, что Майкл смотрит куда-то поверх его головы, в листву дуба, а его большой палец проводит по ладони — Майк? Ты слушаешь? Тот медленно перевёл на него взгляд. В его карих глазах бушевала целая буря, которую сдерживала только железная воля. — Слушаю, — голос его прозвучал чуть глубже, чем обычно. — Продолжай. Про этого Элайджу. Интересно. И в этой фразе, в этом неестественно ровном тоне, Уилл наконец услышал это. Ревность. Тихую, сырую, непреднамеренную, но оттого ещё более настоящую. И его собственное сердце, только что колотившееся от восторга, сделало в груди странный, неправильный кульбит, не от страха, а от чего-то нового, щекочущего и тревожного. Неловкая пауза после имени «Элайджа» повисла в воздухе густым мёдом. Уилл поймал этот странный, острый взгляд Майкла и списал его на свою паранойю. Конечно, ему непривычно, засуетились мысли. Два года я был один, а теперь болтаю о каком-то Элайдже. Он, наверное, думает, что его заменили. — Он...Элайджа, он просто коллега, — затараторил Уилл, чувствуя, как жар снова приливает к лицу, но теперь от смущения перед своей же глупостью. Он сжал руки Майкла сильнее, будто пытаясь через прикосновение передать истину. — Мы просто вместе практикуемся. Он умный, да, но, он не ты. Никто не сравнится. Ты же знаешь, ты для меня, ты главный. Всегда. Он посмотрел на Майкла снизу вверх, в его замкнувшееся лицо, и душа ушла в пятки. Без раздумий он снова шагнул вперёд и обнял его, прижавшись щекой к твёрдой грудной пластине, туда, где под сукном и сталью стучало знакомое, родное сердце. — Я просто так рад, что ты здесь, — прошептал он в его мундир. — Ты не представляешь. Напряжение в теле Майкла постепенно растаяло. Его руки медленно обняли Уилла в ответ, одна ладонь легла на его спину, другая, на затылок, прижимая крепче. — Знаю, — тихо сказал он, и в голосе снова появилась та тёплая, грубоватая нота, которую знал только Уилл. Потом, после паузы, он спросил, его губы почти касаясь его волос — А он...этот Элайджа. Он тоже так обнимается? Вопрос прозвучал так нелепо, так по-детски ревниво, что Уилл фыркнул прямо в его грудь, а напряжение окончательно развеялось. — Что? Нет! Боже, Майк, о чём ты! — Он отстранился, сияя улыбкой, и ударил его ладонью по плечу. — Ты неисправим. Никто так не обнимается. Только ты. Майкл не ответил, но в уголках его глаз появились лучики морщинок от улыбки. Он выдержал паузу, затем тихо сказал: — Хочу увидеть, где ты живёшь. Пробраться в Башню Чародеев ночью оказалось проще простого, Уилл знал каждый потайной ход, каждую скрипучую ступеньку. Он вёл Майкла за запястье, его пальцы впились в кожу так крепко, будто боялись, что тот растворится в темноте. Комната в верхней части башни была не большой. Пахло пылью, пергаментом, сушёными травами и Уиллом. Этим тёплым, родным запахом, который за два года стал только гуще, взрослее. — Вот, не очень просторно, — смущённо пробормотал Уилл, зажигая масляную лампу. Майкл молча скинул тяжёлый мундир, остался в простой тёмной рубахе. Он чувствовал себя уязвимо без доспехов, но по-другому, обнажённо-настоящим. Уилл, уже в своей мягкой, выцветшей льняной спальной рубашке, суетливо сгрёб книги с узкой кровати. Они сели на край, и пружины жалобно заскрипели. И снова Уилл не выдержал тишины. Он схватил его руку, начал водить пальцами по ладони, по мозолям, по шрамам, болтая о мастере Элрике и заклинаниях иллюзий. Майкл слушал, прислонившись спиной к стене, его тело понемногу отпускало тугое напряжение. Он рассказывал в ответ о тренировках, об ударе, который положил на лопатки здоровяка, о своей цели быть лучшим. — Только так здесь что-то решаешь, — тихо сказал он. И тогда Уилл, повинуясь импульсу, придвинулся вплотную. Он осторожно коснулся его волос, тех самых чёрных кудрей. Пальцы погрузились в них, начали медленно перебирать, расчёсывать. Майкл замер, затем его веки дрогнули. Усталость, накопленная за две недели адского напряжения и за вечер эмоционального взрыва, навалилась тёплой, тяжёлой волной. Его дыхание стало глубже, голова бессильно склонилась. — А звёзды, которые мы видим, — некоторые уже погасли, — тихо, почти певуче продолжал Уилл, понимая, что его слушают уже полусонным сознанием. — Мы видим лишь эхо. Призрак. Как наше детство. Но оно всё ещё греет. Майкл не ответил. Он уснул. По-детски глубоко и беззащитно. Сердце Уилла забилось так, что, казалось, разбудит весь этаж. Ему было мало просто сидеть рядом. Осторожно, с замиранием, в Выполз из под головы Майкла, удобно устраиваяс его не подушке. Тот пробормотал что-то невнятное и уткнулся лицом в мягкую ткань на его бедре, ища тепло. Прижимая голову к нему Вот так. Теперь он был окружён им. Уилл сдержал счастливый вздох. Его пальцы снова погрузились в чёрные кудри, а другая рука нащупала запястье Майкла. Он обвил его обеими ладонями, сравнивая размеры — его собственная кисть терялась в этой ладони, покрытой грубой кожей и свежими ссадинами. — Дурак, — прошептал он беззлобно. — Смотри, что с собой делаешь. Кончики его пальцев коснулись красноватой царапины на костяшках. Он закрыл глаза. «Не болеть. Зажить. Стать гладкой кожей, которую приятно касаться». Из-под его пальцев потеплело, повеяло лёгким ароматом мёда и полыни. Красные полосы побледнели, стёрлись, оставив кожу целой и...более мягкой. Он не стирал следы труда, лишь сглаживал грубость, запечатывая боль. Он повторил то же с ссадиной у виска, скрытой в волосах. Майкл вздохнул глубже, его лицо полностью расслабилось. — Я так скучал, — голос Уилла дрогнул. Он обнял его руку, прижал к своей груди, где сердце колотилось в унисон с дыханием друга. Говорил в пустоту, зная, что его не слышат, и от этого слова лились свободнее. — Каждый день. Думал. Ты...в жизни лучше. Сильнее. Красивее. А этот Элайджа...он просто хороший. Но он не ты. Он не смотрит на меня так, будто я его единственная точка опоры. Только ты. Его руки не останавливались. То гладили плечо под тонкой тканью, то обвивали торс, пытаясь охватить необъятное, то снова возвращались к волосам, к лицу, водя подушечками пальцев по бровям, по ресницам. Усталость наконец накрыла и его. Слова таяли. Голова тяжело склонилась, лоб упёрся в плечо Майкла. Дыхания сплелись в один ритм. Руки Уилла окончательно замерли, одна крепко обнимала руку Майкла у своей груди, другая лежала на его поясе. Он не заметил, как сознание поплыло. Последней мыслью было осознание этого совершенного момента: тепло, исходящее от тела рядом, тишина башни. Это было похоже на возвращение домой. Они и уснули так: два тела, сплетённые в один тугой узел на узкой кровати. В комнате, озарённой угасающим светом лампы, не было ни рыцарей, ни чародеев. Не было Академии, запретов или потерянных лет. Были только они. И тихий, ровный звук их синхронного дыхания. Первым проснулся Майкл. Сознание вернулось к нему медленно, через фильтр непривычного тепла, тяжести на груди. Он открыл глаза. В тусклом, сером свете зари, пробивавшемся в высокое окно, он увидел вмятину на подушке рядом и каштановые, рассыпавшиеся по ней волосы. Уилл. Память нахлынула обжигающей волной. Столовая. Слёзы. Тайный путь наверх. Его рассказ...и его сон. Майкл замер, боясь пошевелиться. Голова его лежала на подушке, а рука была зажата в теплых, цепких ладонях, прижатых к худой грудной клетке. Он лежал на боку, лицом к Уиллу, а тот прямо перед ним, его лоб упёрся в его плечо, дыхание ровное и глубокое. Майкл осторожно попытался высвободить руку. Пальцы Уилла бессознательно сжались крепче, он что-то невнятно пробормотал во сне и прижался ближе. В груди Майкла что-то дрогнуло,что-то огромное, тёплое и пугающее своей интенсивностью. Он позволил себе ещё минуту просто лежать и смотреть. На длинные ресницы, тенью лежащие на щеках, на расслабленные, мягкие губы, на выбившуюся прядь волос. Он был...прекрасен. Но реальность в лице гулкого боя дворцовых часов где-то вдалеке грубо врезалась в этот хрупкий мирок. Майкл мягко, но настойчиво потряс его за плечо. — Уилл. Просыпайся. Рассвет. Зелёные глаза открылись не сразу, помутнённые сном, а затем расширились от паники. Уилл дёрнулся, чуть не сбросив Майкла с кровати. — Майк? Ох, боже...Который час? — Он высвободил его руку и схватился за голову, затем посмотрел на его ладонь, на которую вчера так старательно направлял магию. Следов царапин не осталось. — Ты...как ты? Всё в порядке? — Всё в порядке, — голос Майкла был хриплым от сна. Он сел, чувствуя, как кости похрустывают после неудобной позы. — Мне надо идти. Подъём в гвардии через полчаса. Они поднялись, и неловкость накрыла их с головой. В тесной комнатке они постоянно натыкались друг на друга, отворачивались, пытаясь одеться. Уилл, краснея, сунул ему в руки его мундир. Их взгляды встречались и тут же отскакивали. Казалось, вся та откровенность ночи теперь висела в воздухе тяжёлым, смущающим покрывалом. — Значит… — начал Уилл, застенчиво поправляя рубашку. — Значит, — перебил Майкл, уже более собранный, застёгивая ремень. — Так нельзя. Нас заметят. В глазах Уилла мелькнула боль, но Майкл тут же смягчил удар, положив руку ему на плечо. — Не так. Мы будем видеться. Но осторожно. В саду. После вечерних занятий. Каждый день, если сможем. Уилл выдохнул, и лицо его просияло. — Каждый день, — повторил он как клятву. — И...— Майкл замялся, глядя в пол. — Спасибо. За руки. И за...всё. Больше слов не было. Быстрые, крепкие объятия уже не вчерашние, а сжатые, мужские, полные невысказанного, и Майкл уже исчезал в потайном ходе, оставив Уилла одного в комнате, пропахшей теперь ими обоими.

***

Они виделись. Каждый день, что могли. Их встречами правил жёсткий график Академии, но они выкраивали время, как воры, крадущие у мира минуты покоя. Сад и место под старым дубом стал их крепостью. Там Уилл, уже не первогодка в мантии, а уважаемый студент в серебряных отличиях, сбрасывал маску учёного чародея и снова становился тем самым мальчишкой, который мог болтать без умолку. Он рассказывал о квантах магической энергии, а Майкл, в потной от тренировок форме, слушал, закрыв глаза, и задавал вопросы не о теории, а о практике: «А этим щитом можно отразить стрелу? А если лучников будет десять?». Майкл Уиллер не просто стал лучшим. Он стал легендой королевской гвардии ещё до посвящения. Его имя гремело на турнирах, его тактику разбирали на занятиях. В двадцать он уже командовал отрядом, а в двадцать три, после блистательного отражения налёта бандитов на королевский обоз, ему, самому молодому за столетие, предложили пост главнокомандующего королевской гвардии. Он принял, не колеблясь. Не из тщеславия, а потому что это давало власть. Власть иметь собственный график, личных гонцов и, что важнее всего, неприкосновенность. Теперь его слово значило многое. И первое, что он сделал, провёл реформу, согласно которой гвардейцы и маги Академии должны были проводить совместные учения по отражению магических атак. Формально, для безопасности королевства. По факту – это был его гениальный, железный предлог видеть Уилла на работе, говорить с ним, стоять с ним плечом к плечу при всех, не вызывая лишних вопросов. Уильям Байерс шёл своей дорогой, не менее впечатляющей. Его врождённый дар к целительству и защитной магии расцвёл. В двадцать два года, защитив диссертацию о стабилизации магических барьеров, он был назначен одним из Хранителей Королевской Магической Башни. Это была высшая честь для молодого мага. Он отвечал за целостность древних щитов, оберегающих столицу, и имел доступ к самым сокровенным гримуарам. Именно в Башне его впервые представили принцессе Джейн. Принцесса, умная, любознательная и томящаяся в золотой клетке этикета, нашла в Уилле не подобострастного слугу, а интересного собеседника. Он не лебезил, а объяснял. Рассказывал о звёздах, о свойствах трав, о том, как магия может лечить, а не только разрушать. Он стал её другом и доверенным лицом. И именно ему, сидя в её светлых покоях за чашкой травяного чая, она однажды, смущённо опустив глаза, призналась: «Знаешь, Уилл, твой друг...тот грозный командир гвардии...он невероятен». Их миры сближались, создавая идеальный шторм. Майкл на приёмах вынужден был почтительно кланяться принцессе, чувствуя на себе её заинтересованный взгляд. Уилл, сидя с ней в библиотеке, слушал её мечтательные речи о «суровом герое» и чувствовал, как в его душе закипает яд ревности и отчаяния. Но они ничем не могли рисковать. Их тайные встречи стали ещё ценнее. Теперь это были не только разговоры в саду. Это были: Совместные "служебные" совещания в кабинете Майкла, где за плотно закрытой дверью они могли на пять минут просто молча держаться за руки. Тайные прогулки за городом в их редкие общие выходные, когда Майкл мог быть без доспехов, а Уилл – без мантии, и они были просто Майком и Уиллом, собирающими травы и вспоминающими старое поле. Письма, которые теперь доходили беспрепятственно – короткие, зашифрованные под служебные записки, полные намёков и тёплых слов, которые могли сжечь душу. Они взрослели. Майкл стал ещё шире в плечах, его лицо огрубело, но в глазах, когда он смотрел на Уилла, таял весь лёд командира. Уилл, напротив, приобрёл аристократическую худобу и осанку, но его зелёные глаза по-прежнему выдавали все его эмоции с первого взгляда. Они научились читать друг друга по едва заметному движению брови, по интонации. Их связь, выкованная в разлуке, закалённая в тайне, стала прочнее стали и тоньше паутины. Они были двумя половинками одного целого, занявшими самые высокие позиции в королевстве, только чтобы быть ближе друг к другу. И эта искусственная близость была одновременно благословением и самой изощрённой пыткой. И над всем этим висел растущий интерес принцессы Джейн к Майклу. Покои принцессы были полны света и воздуха – высокие окна, лёгкие ткани, акварельные рисунки птиц на стенах. Она сама, в платье цвета утреннего неба, сидела за столом, покрытым разложенными свитками с магическими диаграммами. Уилл в своей безупречной мантии Хранителя Башни стоял рядом, указывая пером на сложную руническую связку. — Поэтому, если сместить акцент вот сюда, на руну Искренности, защита станет не просто барьером, а зеркалом. Она будет отражать не только физические атаки, но и злой умысел, — объяснял он, но его взгляд был чуть расфокусирован. Он думал о вечерней встрече в саду. Майкл обещал быть. — Уильям, — мягкий, задумчивый голос принцессы вывел его из грёз. Она отложила перо и подперла щёку рукой, смотря на него не на диаграммы, а прямо в лицо. — Расскажи мне что-нибудь про твоего друга. Про сэра Майкла. Вы ведь с детства вместе. Я хочу узнать о нём...больше. Не то, что пишут в донесениях. Сердце Уилла сделало болезненный, знакомый кульбит. Ревность, острая и едкая, подкатила к горлу. Но когда он посмотрел в её глаза, ясные, искренние, без тени коварства, злость сменилась горечью. Она не была злодейкой. Она была умной, запертой в дворце девушкой, которая нашла в нём друга и теперь спрашивала о человеке, поразившем её воображение. Как он мог её винить? — Майкл...— имя сорвалось с его губ само собой, смягчившись той нежностью, которую он никогда не выказывал при посторонних. Он отвернулся к окну, будто разглядывая сад, чтобы скрыть выражение лица. — Он всегда был сильным. Но не просто физически. Он был опорой. Если давал слово — он скорее гору сдвинет, чем нарушит его. Он говорил, и слова текли сами, подогретые годами любви и тоски. Он рассказывал не о подвигах командира, а о мальчишке: как тот сушил его промокшую книгу у камина, как мастерил ему луки из орешника, как в двенадцать лет поклялся его найти, если их разлучат. — Он ненавидит, когда я читаю за едой, — вдруг усмехнулся Уилл, сам того не замечая. — Говорит, подавишься. И сам потом кладёт мне в тарелку лучшие куски, пока я увлечён фолиантом… Он терпеть не может церемонии, но знает каждый пункт придворного этикета, потому что для него это – устав. А уставы он соблюдает безупречно. Если что-то делает, то отдаётся полностью. Будь то тренировка, командование или дружба. Он говорил с таким невольным придыханием, с такой обнажённой нежностью в каждом слове, что в комнате будто потеплело. Он не замечал, как его собственное лицо озарялось тёплым светом, как пальцы нервно перебирали складки мантии, будто ища знакомую шероховатость мозолистой руки. Принцесса слушала, затаив дыхание. Её щёки порозовели, а в глазах загорелся тот самый восторженный огонёк, который Уилл научился бояться. — Он и вправду необыкновенный, — прошептала она, и её голос звучал мечтательно, далёко. — Благородный не по долгу, а по природе. Верный до мозга костей...— Она вздохнула, и взгляд её стал печальным. — Я влюбляюсь в него ещё больше, когда ты о таком говоришь. Кажется, я узнала его душу через твои слова лучше, чем за все наши официальные встречи. Каждое её слово было лезвием, аккуратно входящим под ребра Уилла. Он стиснул зубы, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. — Вот бы он перестал, наконец, игнорировать меня, — тихо, почти жалостливо добавила Джейн, глядя на свои сложенные руки. — Он так почтителен...и так холоден. Будто между нами не просто пространство тронного зала, а целая ледяная стена. Горечь подступила к горлу, такая сильная, что он боялся заговорить. Он видел её искреннюю печаль, свою дружбу с ней, и свою собственную, сокрушительную, запретную любовь. Он был зажат между молотом и наковальней, и оба эти предмета были дороги ему. — Его долг...обязывает его быть сдержанным, Ваше Высочество, — наконец выдавил он, и его голос прозвучал неестественно глухо, формально. — Он ценит дистанцию. Это часть его службы. — Знаю, — вздохнула Джейн. Потом встряхнулась и снова посмотрела на него с дружеской теплотой. — Спасибо, Уилл. За то, что поделился. Иногда мне кажется, ты единственный, кто понимает меня здесь. И, кажется, единственный, кто по-настоящему понимает его. Эта фраза была и утешением, и самым изощрённым издевательством. Уилл смог лишь кивнуть, сделав вид, что поправляет мантию. — Мы должны вернуться к руне Искренности, Ваше Высочество. Концентрация – ключ к магии. Он уткнулся в свитки, но буквы расплывались перед глазами. В ушах звенело: Влюбляюсь в него ещё больше...влюбляюсь...ещё больше. Он чувствовал себя предателем. Предателем по отношению к ней, потому что скрывал правду. Предателем по отношению к Майклу, потому что разжигал этот интерес. И предателем по отношению к самому себе, потому что был вынужден говорить о своей любви как о простой дружбе, делая её публичным достоянием, пока она разрывала его изнутри. Вечерняя встреча в саду теперь казалась ему не спасением, а новой пыткой. Как он сможет смотреть Майклу в глаза, зная, что только что, своими же словами, влюбил в него принцессу? Вечерний воздух в саду был прохладным и густым от запаха влажной земли и увядающих роз. Майкл ждал под их дубом, уже без парадного мундира, в простой тёмной рубашке и кожаных штанах. Он казался частью наступающих сумерек, твёрдой, незыблемой скалой в потоке времени. Уилл появился беззвучно, как тень. Его мантия была сброшена, осталась лишь лёгкая туника. Он шёл быстро, почти бежал по тропинке, и, не сказав ни слова, вплотную прижался к Майклу, обхватив его руками за талию и уткнувшись лицом в его грудь. Майкл, привыкший к таким порывистым, но молчаливым приветствиям, просто обнял его, прижав подбородок к макушке. Но сегодня в этом объятии была не просто радость встречи. Тело Уилла дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. — Что случилось? — голос Майкла стал низким, тревожным. Он отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо. В тусклом свете фонарей он увидел нездоровый блеск в его глазах и странную напряжённость вокруг рта. — Ничего. Всё нормально, — пробормотал Уилл, снова притягивая его к себе, как будто боялся, что его отнимут. — Просто...тяжёлый день. С её Высочеством. Упоминание принцессы, произнесённое здесь, в их убежище, прозвучало как диссонанс. Майкл почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Что с ней? — Она спрашивала о тебе. — Уилл говорил, уткнувшись носом в его рубаху, голос приглушённый. — Хотела узнать...каков ты в жизни. Не как командир. А как человек. Майкл замер. Его руки на спине Уилла непроизвольно сжали ткань туники. — И что же ты сказал? — Всё. — В голосе Уилла прозвучала горькая, истеричная нота. — Всё, что знаю. Что ты сильный. Что верный. Что ненавидишь, когда я читаю за едой. Что твоё слово – закон. Что ты...что ты лучшее, что есть в этом мире. Он говорил, и с каждым словом Майкл чувствовал, как его собственная маска невозмутимости даёт трещины. Он слушал описание самого себя, пропущенное через призму любви Уилла, и это было одновременно и бальзамом, и ядом. — Зачем? — вырвалось у него, голос сдавленный. — Потому что она моя подруга! — вдруг выпрямился Уилл, и в его зелёных глазах, наконец, вспыхнули слёзы– от злости, от бессилия, от боли. — И она влюбляется в тебя всё сильнее с каждым днём, Майк! Она сказала мне это сегодня! «Я влюбляюсь в него ещё больше, когда ты о таком говоришь». А я что мог сделать? Солгать? Но я не могу лгать о тебе! Каждое слово, которое я сказал – это правда! Вся правда, которую я ношу в себе годами! Он почти кричал, но это был беззвучный, отчаянный крик, сдавленный придворными стенами. Майкл схватил его за плечи, не давая ему выйти из-под контроля. — Тише. Уилл, тише. Я понимаю. — Нет, не понимаешь! — Уилл вырвался, отступив на шаг. Слёзы теперь текли по его щекам свободно. — Ты не понимаешь, каково это сидеть с ней, слушать её мечты о тебе, видеть, как она краснеет и знать, что если бы она посмотрела на нас сейчас, она бы не поняла ничего. Потому что мы даже сами не знаем, что мы! Друзья? Да кому мы врём?! Последняя фраза повисла в воздухе, тяжёлая и обжигающая, как расплавленное стекло. Она висела между ними все эти годы, но никогда не была произнесена вслух. Майкл чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он смотрел на Уилла, на его дрожащие губы, на глаза, полные той же боли, что копилась и в нём самом. Этот человек был его точкой отсчёта. Его причиной дышать. Его тихой, всепоглощающей навязчивой идеей. Друг это слово было смехотворно мало. Оно ничего не объясняло. Но страх был сильнее. Страх потерять всё: его, своё положение, эту хрупкую возможность быть рядом. Страх назвать вещи своими именами и увидеть в его глазах отторжение или, что ещё страшнее, испуг. — Мы должны быть осторожны, — наконец выдавил Майкл, и его собственный голос прозвучал чужим, полным той же безысходности. — Если кто-то заподозрит… Уилл, тебя могут сжечь на костре как еретика, а меня – казнить за государственную измену. Нас разлучат навсегда. По-настоящему. Он произнёс это, и ему стало физически плохо. Уилл закрыл лицо руками, его плечи тряслись от беззвучных рыданий. Майкл не выдержал. Он снова притянул его к себе, крепко, отчаянно, зарываясь лицом в его волосы. — Я не могу это потерять, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучала настоящая, животная мольба. — Я не могу потерять тебя. Даже так. Даже если это «ничто» в глазах других. Для меня это — всё. Это была максимальная откровенность, на которую он был способен. Признание в любви, спрятанное под признание в страхе потери. Уилл обнял его в ответ, цепко, как утопающий. Его слёзы текли на грудь Майклу. — Я тоже, — выдохнул он, и это было похоже на клятву капитуляции. — Я тоже не могу. Прости. Я...я не знаю, что делать. Они стояли так, в полной темноте теперь, слившись в одно целое, два сильных, влиятельных мужчины, сломленные собственной немотой. Они были правителями своих сфер, но рабами молчания. Им было не до поцелуев, не до страстных признаний. Им нужно было просто держаться, чувствуя биение двух сердец в унисон – отчаянное, испуганное, но неразрывное. Они так и не поговорили больше в тот вечер. Просто сидели на холодной земле под дубом, плечом к плечу, и Уилл, наконец успокоившись, вёл пальцами по шершавой ладони Майкла, а тот смотрел в ночное небо, на те самые звёзды-призраки, и думал, что их ситуация ничем не лучше: они светят друг для друга, но их свет, всего лишь эхо прошлого, обречённое на вечную задержку. Они разошлись перед самым рассветом, как всегда, по разным тропинкам, к разным крыльям теперь уже дворца, к разным жизням, которые были одной жизнью, разорванной надвое страхом и долгом. А через три дня король созвал большой совет в тронном зале...