Изгнанники

В кабинете царила устрашающая атмосфера. Хотелось открыть окно, чтоб она выветрилась. Хотелось протереть все полки, пол. Хотелось выбить ковёр. Эта атмосфера душит. Она обволакивает, сдавливает. Она разливается внутри чем-то вязким. Киселем, болотом. Тяжело дышать. Мастер Крепус сегодня... Мягко говоря совсем не в духе. С рассветом Аделинде приказали собрать всех горничных в его кабинете. И вот несколько девушек стояли, сложив руки за спиной, и смотрели на молчавшего Господина. Служанок на Винокурне было не так много — обычно хозяева живут в поместье в городе. Господин Рагнвиндр молчал. Долго. Девушки уже стоят минут десять. Мужчина сложил руки на столе и наконец заговорил: — Кто из вас обслуживал Господина Аято в день смотрин? Ясно. Одна из них в чем-то ужасно провинилась перед Господином Аято. Понятно было, что из вызвали не по головке погладить. Но неужели кто-то смог не угодить гостю? Девушки молчали. Вопрос автоматически свалился на Аделинду — главную горничную. Она осмотрела служанок, вспоминая. — Мокко, — ответила Аделинда. Эта новенькая была на испытательном сроке. Аделинда долго думала стоит ли ей давать право обслуживать гостя ей. С одной стороны девчушка ещё молода да глупа. А с другой если она решила работать на столь уважаемого человека, ей стоит учиться. Главная горничная не думала, что Мокко может настолько нагрешить. Конечно, когда сама Аделинда была молода, она ошибалась, но не настолько тяжко. — Мокко... Так, и какую же комнату ты выделила Господину Аято? — мужчина нахмурился пуще прежнего. Хорошо, что на Винокурне все работники беты и не ощущают феромонов. — Гостевую, — уверенно ответила горничная. — Так, а какого черта рядом с комнатой моего сына?! И почему я узнал об этом только вчера?! — рявкнул Крепус. Затем он выдохнул и продолжил, — Ты поселила Аято рядом с комнатой Дилюка? Мокко кивнула: — Аделинда сказала, что все комнаты заняты... Я подумала, лучше поселить Господина Аято здесь, чем в нежилом корпусе. Меня учили, что это невежливо... Крепус стиснул зубы. Не так давно он продал охотничий домик в Спрингвейле. Был совсем на мели. Там хранилось достаточно много ценных вещей. Он распорядился освободить гостевые комнаты на Винокурне под хранение — чердак забит. И в поместье тоже месте нет под ценные безделушки. Особенно под старинную мебель. Он сам распорядился. И сам забыл. Идиот. Все валится из рук. — Свободны! Крепус напоследок взглянул на испуганных служанок. Он понимал, что они не виноваты. Он дал распоряжение, забыл о нем, а они сделали, как смогли. Но сейчас ему нужно было выплеснуть эту ярость, как ребёнку. Девушки покинули кабинет. Мужчина остался наедине с мыслями. Крепус обдумывал последние дни. На него столько навалилось. Больше семидесяти процентов винограда погибло от экстремальных зим, спустившихся с Драконьего Хребта. Такие были только в детстве самого Крепуса. Мужчина, будучи уверенным в этом винограде, наподписывал договоров, уверяя, что вино будет. А вина не будет! Если он не выполнит свою часть договора, знатные виноделы просто выпрут его с рынка. Для них задавить конкуренцией и авторитетом не большой труд. А знать в этом сейчас особенно заинтересована. Весть о будущем союзе Рагнвиндров и Камисато быстро разлетелась среди знати. Породнится с виноделами Мондштадта хотели многие. Их род оставался влиятельным не одну сотню лет. Но как только пришёл упадок, они обратились за помощью к иноземцам, к Камисато. Многие кланы отвернулись от Рагнвиндров после таких новостей. Люди в Мондштадте шепчутся, что Рассвет идет ко дну. О, Мастер Крепус объездил кажется всех. Крепус умолял партнёров пойти на уступки, войти в ситуацию. Но никто не хочет опускаться вместе с Рассветом. Недавно проходило собрание с некоторыми виноделами из Фонтейна и Натлана. Его тогда выгнали. Буквально. Закрыли дверь перед носом. А затем мерзкий голос лицемера из Фонтейна крикнул: — «Приходите, когда станете платежеспособны, Господин Рагнвиндр!» То есть никогда. Крепус, помнится, тогда предложил встать под чье-нибудь покровительство — отдавать большую часть дохода. И конечно ему отказали. Сказали, что брать Рассвет под своё крыло — бессмысленно. Никакого дохода всё равно не будет. А некоторые контракты уже просрочены. Кто-то требует выплаты компенсации, кто-то ожидает двойную поставку в следующем месяце. А где он это возьмёт?! Чем он будет платить?! Чем?! Крепус вздохнул и уронил голову в ладони. Он слышал о подобных случаях. Да что уж там слышал — он работал с таким человеком. И Рагнвиндр проклинал его за безответственность. Тот надеялся, что отсрочат, войдут в положение. Но никто никогда не входит в чужое положение. Все ищут только свою выгоду. И Крепус помнит глаза того человека, когда он смотрел на расторгнутый договор. Теперь эти глаза смотрят на него из зеркала. Мужчина осмотрел стол. Повсюду какие-то бумаги, отчёты, ручки. На краю лежит стопка писем. Крепус подцепил пальцами первое, а затем хмыкнул. Партнёр из Сумеру. Человек уважаемый. На нём держится добрая доля дохода. Что же в письме? Расторжение контракта? Рагнвиндр открыл письмо и пробежался по строкам. До сих пор тянут. До сих пор надеются, что Рассвет выкарабкается. Или ждут удачного момента, чтобы нанести удар. В письме не было чётких рамок. Не было ультиматума. Не было угроз. Была лишь неопределённость. Лишь «Решение пока не принято. Ждём ваших новостей». Вежливо. Дают время. Но сколько? Сколько, черт возьми, времени?! Сколько у него есть?! День? Два? Месяц? Лучше бы срок! Точная дата! Жизнь на пороховой бочке... Каждую ночь засыпать с мыслями о возможном крахе. Ворочаться в постели, думать «Завтра или нет?». И никогда не получать ответ. Разорвут контракты уже завтра или потянут ещё неделю? Подадут в суд завтра или потянут месяц? Рассвет рухнет завтра или послезавтра? Крепус вздохнул. На полке стояли фотографии. Родители... Что б они подумали, увидев, что происходит с их трудом? Они вложили жизнь в этот бизнес. Они построили это имя, этот дом, эту винодельню. Самый страшный кошмар бизнесменов — глупые дети, которые не смогут удержать бизнес. И Крепус является именно этим кошмаром. Ну почему его жизнь зависит от чёртовой погоды? Он устал. Устал от вечных отчётов, конкурентах, Аято. Устал от взгляда Дилюка, который смотрит, как на чужого. Устал от Мокко, устал от рыцарей. Устал от отсутствия сна. Где он свернул не туда? А ведь Мондштадт — город виноделия. А виноделие в нем не один десяток лет держалось на Рассвете. Люди привыкли видеть на полках вино Рагнвиндров. А его работники... Не одна сотня людей работала на его Винокурню. И эти люди рухнут вместе с ним? С уходом Дилюка из Ордена в таверне прибавилось рыцарей. А самым частым вопросом к Крепусу стал «А почему Господин Дилюк ушёл?». Эти рыцари — не проблема. Но они только подливают масла в огонь. Каждый их вопрос — как нож в спину. Они не желают зла, но от этого не легче. Они бьют по самому больному. Они тычут его носом в лужу, как беспомощного котенка. Крепус развалился на стуле, подняв голову к потолку. Разговор с Аято, произошедший вчера. Его тоже стоит обдумать. Если вкратце, Камисато официально объявил свои намерения на брак. Это и так было понятно. Только теперь они подписали договор о союзе Камисато и Рагнвиндров. Договор... Подпись далась тяжело. Между финансовым благополучием и сыном он не выбирал. Он выбирал между золотой клеткой для сына и гробом. Крепус предпочитает думать, что Дилюк это понимает. Часто в браках по расчету супруги даже никогда не видели друг друга. И по истечению времени его можно разорвать. Но эта идея смешна. Даже если договор будет расторгнут, Дилюк на Родину не сможет вернуться — Инадзума закрытая страна, и обычные люди, коим Рагнвиндр станет после расторжения брака, не могут оттуда выбраться. В общем, поэтому этот брак так важен Инадзуме — укрепляет взаимоотношения с Мондштадтом. Крепус бы хотел отсрочить отправление сына туда. Возможно, даже не допустить этого, если бы Аято не сказал: — «Господину Дилюку было бы неплохо начать привыкать к Инадзуме, — Камисато выглядел довольно, — Местные обычаи и народ кардинально отличаются. И брак с одним из управляющих страной предполагает знание этого. Так что...» Так что надо, чтоб Дилюк переехал к Аято! Лорд продолжил почти ласково: — «Мастер Крепус, я понимаю вас. Вам тяжело, но время не будет вас ждать.» И разумеется опешивший Крепус отказался. Омега в чужой стране, в чужой семье. Крепус знает как это. Какой бы клан не был благородным. Его сильный, несгибаемый Дилюк — сломается ли он? Сломают ли его? А затем выбросят в чужой стране. Крепус знал: он не согласится на такие условия. Только на столе лежал ещё никем не подписанный договор... Он бы мог и остаться пустым, если бы... Если бы Рагнвиндр не согласился. Он мог бы встать и уйти. Сохранить сына. Но сможет ли выжить сын потом? Сможет ли Дилюк выкарабкаться из нищеты и неуважения? Сможет ли построить новую жизнь с нуля? Крепус не знает... Неужели он не мог связаться с кем-то другим? Почему именно Камисато? И Крепус задавал себе этот вопрос сотню раз. И всегда ответ один: нет. Он единственный, кто может дать то, что нужно. Выход на рынок Инадзумы — это опора на долгий срок. Если Рагнвиндры породнятся с Главой комиссии Ясиро, ни один мондштадский знатный род не сможет их замять. Между знатью устанавливаются положительные взаимоотношения, пока это выгодно обеим сторонам. Аято вежлив. Но в этой вежливости сквозит сталь. Тогда, рассматривая полки в кабинете Крепуса, он ясно дал понять: если Рагнвиндры откажутся, он найдёт других кандидатов на союз. И вероятнее всего из мондштадтской знати, которая так и хочет потопить Крепуса. Мужчина подошёл к окну. На улице ревел ветер, и дождь заливал безжизненные поля виноградников. И Крепус говорил на эту тему перед смотринами. И Дилюк должно быть понял. Но он всё равно решил попытаться сбежать в тот вечер. Мальчик думал, что отец не заметит его выпад. И Рагнвиндр понимает. Он понимает, почему взгляд Дилюка столь холоден. Юноша не хочет плясать под его дудку. Он не простил ему уход из рыцарей. И хотелось поговорить с ним по-человечески. Объясниться. Сказать «Пойми меня, сын». Он бы рассказал ему многое. Начиная с самого детства. Полностью раскрывая чувства. Если бы Дилюк не отгородился стеной. И если бы в этой стене была дверь, Крепус бы стучался, не переставая. Рагнвиндр вспоминал молодость. Тогда не было этой стены. Было проще. Десять лет назад жизнь была противоположенной. Каждый ужин семья встречалась за одним столом. И Дилюк хвалился успехами в рыцарстве. И он говорил, говорил, говорил. И мужчина уверен — ему и сейчас есть что сказать. Но юноша молчит. Решил, что отцу бесполезно что-то говорить. И он абсолютно прав.

***

Вечер растворился в темноте. Крепус сам не заметил, как часы пробили полночь. Как оказался в постели. И теперь он уже не один час лежит и смотрит в потолок, а тиканье часов бьёт по вискам. Ночь. За окном всё ещё выл ветер. Из приоткрытой шторы лился слабый холодный свет на ковёр. В этом столбе света плавали пылинки, как маленькие светлячки, кружащиеся над виноградными пустыми ветвями. Ночь тянулась медленно. Так же медленно и томительно, как и ожидание. Ожидание чего? Рассвета? Или заката? Крепус долго отмахивался от этих мыслей. Но ночная темнота загребла его в свои лапы, связала, оставила напротив самого себя. Вечер тянулся так же медленно. Он перебирал письма от коллег, слышалось тиканье часов, но время начало замедляться. На ужине, прошедшем без сына, оно замедлилось, кажется, до пика. А сейчас время встало. Оно отрезало от его мира, где все идёт своим чередом. Отрезало жёстко и чётко, как взмах меча разрезает плоть. Отрезало, оставив напротив ровной глади воды, напротив тысячи зеркал в полном одиночестве. Простыня прилипла к телу. В поисках спокойствия подушки оказались сбоку, а одеяло — где-то в ногах. И теперь остался только он. Свет скользнул по полкам. Будто ночь отчаянно хочет напомнить ему о фото, стоящих там. Крепус помнит, что на первом. Тогда он фотографировал маленького Дилюка на фоне моря Ли Юэ. Сам Рагнвиндр ездил по рабочим делам, но его сын закружил ему голову своими мольбами взять его с собой. Второе фото — Дилюк с новым мечом — подарком Крепуса на День рождения. Мальчишке тогда исполнилось четырнадцать Самому Крепусу долго размышлять не пришлось. Видя горящие глаза сына во время тренировок, идея для подарка пришла сама собой. Был ещё вариант купить щит, и он склонялся к нему больше, пока Варка — старый приятель — не сказал ему перестать так переживать за сына. Щит будет только мешать, да и на сложные задания с Похитителями сокровищ никто юношу не отправлял. Больно только то, что Дилюк защищается щитом не от Похитителей сокровищ, а от отца. Когда между ними выросла стена? В день смотрин? Или в момент, когда Дилюку пришлось уйти из Ордена? Определённо второе. В Кадетский корпус Ордо Фавониус можно вступить с двенадцати лет. Но так делали не часто. Если окажешься омегой — придётся уйти. Таковы правила. И Дилюк понимал эти правила. Пока Кэйа — как они вообще познакомились? — не оказался в его жизни. Мальчик, насколько Крепусу известно, жил в Кадетском корпусе с более юных лет. Вообще для сирот в Мондштадте есть приют, но рыцари заметили некий потенциал в мальчишке — забрали себе. Дилюк, узнав это, захотел осиротеть. Крепусу такой расклад не понравился, и он предложил компромисс: младший Рагнвиндр просто поступит в ряды кадетов. Рискованно. Но Крепус надеялся, что Дилюк не выдержит кадетских требований. А он не только выдержал. Он ещё и привязался. Каждый день он бежал на службу. Он вставал часа за три до выхода, чтобы успеть всё — для ребёнка это много. Он приходил и падал после тренировок. Он посвятил всю юность этому делу. А Крепус? Отнял. Отнял, не спросив. И он помнит горящие глаза сына, и он помнит трепет, с которым сын относился к мечу, и радость от успехов, и печаль от падений, которые стали для них общими. И всё равно отнял. Забрал, отрезал. Он бы ни за что это не сделал. Если бы не правила. Если бы у него была возможность. Если бы он имел чуть больше. Так же и у него отнимают дело жизни. Так же и его Рассвет рушится. Он в такой же ситуации. И он отчётливо понимает эту боль. Единственная разница: у Дилюка была чёткая дата, а у Крепуса — нет. На прикроватной тумбочке стоял недопитый чай. Мужчина взял кружку, покрутил её в руках, рассматривая лунные блики. И кинул её в дубовую дверь. Стекло разлетелось, чай брызнул в разные стороны. Звук был звонкий, живой. Но быстрый. Ох, если бы ему сказали «Завтра всё рухнет», он бы был рад. А ему не сказали. Это как ждать наступление вражеских войск, зная, что они превосходят по количеству в несколько раз. Как ждать хода соперника на шахматной доске, зная, что твоя жизнь висит на волоске. Противник будет бить в лоб или подождёт более удачного момента? Каждую ночь эта неопределённость, это незнание уносит его далеко по реке. Укачивает. Каждую ночь лодка переворачивается, и Крепус плюхается в холодную воду. Он подписал приговор сыну. Трясущимися руками с поплывшими глазами. Но подписал. Он смотрел на эту злосчастную бумагу. Ручка в ладони дрожала. Аято сидел напротив, а Крепус мельком взглянув на детское фото сына, стоящее на столе, поставил подпись. Мужчина долго сидел в кабинете после ухода Аято. Рассматривал. На стене не хватает коллекционных картин, которые были куплены родителями — проданы. Хотел достать портсигар — старинный, золотой — да и тот продан. Да если бы Дилюк сказал ему, что его тренировочный меч опять погнулся, Крепус бы не смог купить новый. Но он смог поставить чёртову подпись. Свадьба состоится в ближайшее время. И она решит все проблемы. Но... Что Крепус чувствует? Что чувствует родитель, когда его ребёнок умирает? Боль, страх... А когда родитель собственноручно убивает ребёнка? К коктейлю из боли и страха, прибавляется вина. Она лезет в самое сердце и разъедает его изнутри. Боль удваивается. Помимо гибели сына, боль от его убийства голыми руками и чёртовыми чернилами. Крепус стиснул зубы. Как он мог... Предал, продал. Он растер лицо руками. Он отвратителен. Он бы все равно не смог сохранить Дилюка. Либо он погибнет в доме Камисато, либо здесь из-за нищеты. Из нищеты он не выкарабкается никогда. Знать не даст продыху старому приятелю. Сколько таких случаев было... Хоть те же Лоуренсы. Разорились, а когда попытались выбиться, их затоптали. Да, Рагнвиндры — не Лоуренсы. Рагнвиндров любят. Но любовь быстро забывается. Если представить, что Рассвет пал и захотел вернуться, что произойдёт? Ни один винодел не захочет подписывать контракты — слишком рискованно и невыгодно. Любая попытка открыть таверну заново будет пресекаться знатью — никто не захочет видеть в своих кругах ещё один клан. Они найдут способы не дать открыться заведению. Фонтейн быстро напечатает миллионы газет о падении Рассвета. Сплетни. С каждой сплетней статус падает — в каждой есть доля правды. Что они напишут про Дилюка? «Мастер Дилюк, сын падшего рода Рагнвиндров, продаётся, как портовая шлюха ради крошки хлеба». И он никогда не отмоется от этой грязи, в которую его окунул отец. Нищета — это клетка. Но и брак — такая же клетка. Только золотая. Крепус долго пытался найти надежду, спасательный круг. Но не смог. Он в бескрайнем море, в котором нет даже соломинки. Надеяться на то, что брак будет не таким уж и плохим? Глупость. Это просто невозможно. Неизвестно как Камисато и инадзумский народ будет относиться к нему. Сбежать? Рагнвиндр хмыкнул. Он уже видел это на смотринах. Почему дал сбежать? Хотелось посмотреть на что способен сын. Что он сделает дальше. Только когда это затянулось, стало не до смеха. Особенно не до смеха стало, когда он услышал чужие мысли о том, как получить себе сына Рагнвиндров побыстрее и что с ним можно сделать. Смех... Когда последний раз он видел радость на лице сына? Наверное, в Ордене. Что ему нужно сказать, сделать, подарить, показать, чтобы увидеть улыбку на юношеском лице? Что? Мужчина сжал простыню до побелевших костяшек. От беспомощности хотелось выть. Он не может ничего. Ничего. Ничего. Ничего. Он не может сохранить сына. Он не может сохранить деньги. Он не может сохранить дом. Он не может сохранить себя. Его медленно, но верно убивает вина. С утра и до ночи. С ночи до утра. Когда встает с постели, так и не уснув, его гложет вина. На завтраке за пустым столом его гложет вина. Смотря на отчёты, бумаги, письма, его гложет вина. И сейчас тоже есть только он и его верная спутница — вина. Обратиться к вину? Ха! Чтобы спиться? Забыться? Он не достоин. Крепус предпочтет молчать и медленно гнить от табачного дыма. Отвратительно. Сколько он ещё будет лежать и смотреть в потолок? Сколько? Сколько он будет страдать? Сколько смотреть на страдающего сына? Сколько? День? Ещё неделю? Или месяц? Сколько ему дадут это делать? Сколько у него есть времени, пока его не съедят? Пока он не утонет в нищете и отчаянной надежде спастись? Крепус не хочет держать рядом Дилюка. Они утонут вместе. В одном и том же месте. Но унесёт их разными течениями. Но утонут — вместе. Крепус потянет на дно мальчишку. И когда Мондштадт стал таким ужасным? Когда в нем выросло столько дряни? Когда появились такие твари, которые только и жаждут другого сожрать? Крепус поднялся. Осколки стекла блеснули у выхода — пусть лежат. Он опустил ноги на мягкий ковёр, а затем вышел в коридор.  Пройди пару комнат — вот она, заветная дверь. Комната сына. Постучись, зайди, поговори, посиди. Выгоняют — уходи. И мужчина занёс руку для стука, но опустил. Слишком глупо. Не откроют, не пустят. Крепус утонет здесь один. Дилюк будет тонуть в другом месте. Но может быть в том море, в инадзумском, есть хоть капля надежды. Может там есть эта соломинка? Может быть Дилюк сможет не утонуть там — здесь Крепус ему не поможет. Мужчина вздохнул. Запутанно. Нужно подвести итог. Отчитаться. Если брака не будет, и Дилюк останется здесь — они погибнут вместе от нищеты. Их затопчут. Если он отправит его в Инадзуму — Дилюк его возненавидит. Но он будет жив.