Изгнанники

Почти стемнело. Небо заслонял градиентный закат. Мягкий ветер касался кончиков волос и играл с ними, как кошка с клубком ниток, запутывая пряди. Показались первые звезды. Мелкие белые пятнышки озарили высокие небеса. Под ногами шуршала влажная после дождя трава. Прямо перед лицом пролетела стрекоза — светящаяся, сказочная. Она остановилась на долю секунды перед глазами и полетела дальше. А в голове пустота. Ветер, что разлетался и кружил лопасти мельниц в Мондштадте. Холодный, спокойный, как где-то в бескрайней степи далеко-далеко за городом, за этим домом, за этим миром. Где-то в параллельной реальности, в далёкой стране. Пели птицы в небесной вышине. Шуршала листва, стрекотали сверчки. И это так естественно, природно, что кажется волшебным. Таким далёким. Хотелось прикоснуться и раствориться в этой эфемерной сказке. Жалко, что эта сказка рассыпается от звона мыслей в голове. Дилюк шёл в сторону Мондштадта. Розария и так ему поблажку дала. Отец давал карманные деньги, да и после службы он накопил некоторую сумму. Изначально, конечно, договор был на бутылки, а не на мору. Рагнвиндр не хотел тратить свои деньги. Но что ж поделать, если Крепус чуть ли не каждый день начал проверять погреб. А если он что-то заметил? И это ещё один повод для беспокойства. Но есть и иная причина... Спрингвейл. Небольшое охотничье поселение рядом с городом. Здесь всегда пахло шикарно. Говорят, тут замечательный повар. Вообще, вся мондштадтская кухня прекрасна. Жаль только, что он не сможет наслаждаться ей всю жизнь. Юноша свернул на каменный мост. Родной мост, на котором он любил разгонять голубей в детстве. Дилюк остановился и взглянул на Мондштадт. Родной город, в котором он провёл всё своё детство. А теперь обстоятельства не позволяют ему находиться здесь. И разве виноваты стены, мельницы, степи, озера? Виновны ли птицы, кошки, жуки? Виновна луна, что освещает город ночами? Или солнце, что греет зверьков? А может, вина вся на балладах, что говорят о свежести мондштадтских ветров? Виноваты люди. И это не вопрос. Виноваты те, кто ходят по тем улицам. Чьи грязные слова разносятся по ветру. Виноваты их лица. Они борются друг с другом, как крысы за крошку хлеба. Они готовы изгнать за глупость, неудачу, боль или радость. Изгнать за то и за это. И виновато их гнусное эго. Дилюк двинулся дальше. Вскоре показались рыцари на посту у ворот. И Дилюку на них больно смотреть. Каждый раз, проходя мимо, он старается не зажмуриться. Зависть. Раньше это чувство ограничивалось чем-то мелким, игрушечным, детским. Раньше это чувство не жгло раскалённой кислотой. Они могут стоять на посту, а он — нет. Они могут держать меч, — а он — нет. Не потому что слабый. А потому что нельзя. Не по правилам. Барбатос, разве ты писал эти правила?! Посмотри, что стало с твоим народом! Где ты, Архонт, пропадаешь?! Посмотри! Путь до Доли Ангелов проходит как в тумане. Монахиня, как и предполагалось, стояла около бочек за таверной. — Сестра Розария, — Дилюк кивнул, приветствуя. Женщина подняла на него холодный взгляд и кивнула в сторону заведения: — Зайдём? И вот их окружает едкий запах спиртного, громкие пьяные возгласы и смех. Они выбрали столик на втором этаже, в самом углу, в самой тени. И он знает каждую скрипучую доску в этой таверне. Жаль, что это знание останется безделушкой в его сознании. Как старая музыкальная шкатулка, что пылится где-то в далёком углу. А в редкие случаи, когда её включают, она поёт свою мелодию — старую, заезженную, надоевшую, но до слёз родную и забытую — причиняет жгучую боль. Розария скользнула карими очами по юноше. Затем сложила руки и прямо спросила: — И где же обещанный алкоголь, Мастер? Дилюк кинул на стол мешок с морой. Авансом были две штуки. За месяц он должен был принести шесть бутылок. Но в мешочке явно было штук на десять. — Навряд ли я смогу приносить вино и дальше. Отец маячит в погребе каждый день. Да и Аято создал некоторые проблемы, — пробормотал Рагнвиндр, ссутулившись. Монахиня усмехнулась: — Вижу, ваш план не удался, — она подпёрла лицо ладонью и подняла мору, — Воспользуюсь вашей щедростью и вернусь. Девушка встала и направилась к стойке, проталкиваясь через толпу на первом этаже. Юноша осмотрел помещение. Мягкий тёплый свет привычно блестел на малочисленных растениях и бутылках, что Чарльз отдал Розарии. Вот уж не думал Рагнвиндр, что станет её собутыльником. Можно ли ей вообще доверять? Даже несмотря на то, что она служительница Собора и приятельница сестры Джинн, её вид не внушал доверия. Но Дилюк решил об этом не думать — мысли заняты только тем, что он стал товаром для отца. Можно ли было представить, что такое возможно? Что отец — его любящий и самый чудесный отец — мог стать таким чудовищем? Дилюк в это не верит. Это ложь. Но почему же Крепус молчит? Он мог бы сказать хоть пару слов. Хотя бы: «Сын, пойми меня». А понял бы его Дилюк? Понял. Но не принял. Он бы не смог принять. Как можно принять то, что ты — расходный материал? Даже если на то есть причина. Как это можно принять? Как можно жить дальше без боли в сердце? План действительно не удался. И остался ли смысл хоть что-то планировать? Остался ли смысл надеяться на что-то? Остался ли смысл жить, если жизнь теперь в чужих руках? Монахиня выдернула его из мыслей, поставив бутылку одуванчикового и два стакана: — Будешь? Пить с незнакомой девушкой? Жить с незнакомым мужчиной? Не узнавать взгляд родных глаз? А почему нет? Разве он решает? Дилюк кивнул. Будь что будет. Он не хочет думать, что будет. Хочется забыть о существовании будущего. Хочет не думать, не думать, не думать. Не знать. Он всё равно ничего не изменит. Он слабак. Бесхребетное, безвольное существо, неспособное решать за себя. У него всегда был стержень. Он всегда делал то, что искренне желал. Думал — перо, чьи чернила нестираемы. Пишет сказочно, но если клякса, то в пол-листа. Оказалось — грифель, что ломается, стоит чуть надавить. Что стирается, потерев пальцем. Розария разлила вино уже давно, а сейчас наблюдала за задумывшимся юношей. Она постучала ногтями по стакану, привлекая внимание. Дилюк взглянул на неё. Они... похожи чем-то? Её глаза — тёмные, бордовые. Были ли они когда-то яркими, как у Рагнвиндра? Был ли в них огонь? Парень не знал её истории. Была ли Розария когда-то такой же наивной? Или она родилась со сталью в руках? Или она получила её в муках? В её зрачках — его отражение. Осунувшееся, печальное, но всё ещё пытающееся схватиться за... за что? Ничего нет. Есть несколько недель. Или дней. За них? Они ускользают так же быстро, как и всё хорошее в этом мире. Дилюк отхлебнул вина. Горло обожгла пряная сладость. Крепус как-то наливал ему, так что вкус был знакомым. Тогда были чудные времена. Помнится, это были дни после Нового года. В один из дней после пышного бала — как на смотринах — они ужинали. Крепус рассказывал что-то забавное про гостей, попивая винцо. Затем предложил и сыну с фразой о том, что лучше с ним, чем с кем-то малознакомым. Тогда были чудные времена. Розария спросила уставшим голосом: — Как так вышло, мой хороший? Как так вышло? Как так вышло, что самый близкий человек стал таким чужим? Или как так вышло, что Дилюк теперь чужой в своём доме? Или как так вышло, что Дилюк теперь вынужден жить в чужой клетке, пусть и золотой? Или как так вышло, что побег не удался? Или как так вышло, что из Ордена ушёл? И хотелось бы сказать: случайность. Да только Дилюк знает верный ответ. Он — омега. Он уже успел и забыть об этом. А это ведь факт, от которого крутится его жизнь. И можно бесконечно рассуждать, как плохо живётся омегам. Да только не всем омегам везёт так же, как и Дилюку. Многие живут свою лучшую — спокойную — жизнь с любимой работой, любящим партнёром и прекрасной семьёй. А Дилюк должен создать это с кем-то — ха — малознакомым, с кем нельзя сидеть за одним столом. Только потому что он — знатный род. Рагнвиндр. — Если ты про побег, то был чрезмерно самоуверенным. И глупым, — парень огладил край бокала, — Я-то сбегать насовсем не планировал... Хотел, чтоб отец испугался, что я могу что-то, — вздох, — Что-то сделать... Рагнвиндр отхлебнул ещё. Когда-то он думал, что действительно может что-то сделать... — Но оказалось, что моя жизнь в чужих руках... — продолжил свою мысль. Лучше бы он был самым обычным рабочим. Вот уж не думал он в детстве, что знать, что ест самые сладкие десерты, живёт самую горькую жизнь. Монахиня вздохнула и сложила руки на столе. В её взгляде читалось нечто похожее на понимание. Будто она уже знает, что будет. Будто ведьма, что видит будущее. На деле же уже читала историю в таком же жанре. Она знает конец. — В следующий раз не допусти той же ошибки, — строго сказала Розария и подняла взгляд, — Так. Достаточно. Рагнвиндр сам себя не узнает. Выпить чуть ли не полбутылки с незнакомкой раньше для него казалось страшным сном. В целом вся его реальность раньше снилась в кошмарах. И каждый раз он успокаивал себя фразами о том, что это всего лишь сон. И отец его никогда не предаст. И он не останется один. Да лучше бы он остался один. Чем в лапах инадзумского змея. — Я не понимаю, как так... Когда всё так перевернулось? Почему отец ко мне так относится? — Дилюк поднял на Розарию вопрошающий взгляд. — Я не стану говорить тебе. Ты воспримешь моё мнение как истину. А мне не нужно тебе врать. Дилюка накрыл ожидаемый прилив раскрепощения: — Отец подписал договор с Аято о браке... — Я видела на площади Мастера Крепуса в компании... одного джентльмена в белом с голубыми волосами. Это случайно не Аято? — Именно он, — Рагнвиндр утвердительно мотнул головой. — Ему надо, чтоб я жил у него в Инадзуме. Поэтому, думаю, следующего раза не будет. Конечно, его не будет. Конечно. Разве у него есть какие-то шансы? Розария хмыкнула. Входная дверь хлопнула. Казалось бы, надежды уже нет, но вот он — знакомый силуэт. — О боже, это чудо. Юноша подскочил к перилам и начал быстро махать рукой, немым криком пытаясь позвать своего рыцаря. Мир перед глазами плыл ужасно, но главное золотце он все равно увидел. — Посмотри наверх. Ну с кем ты там общаешься?! На меня! Ну подними ты свои глазки! Ну давай! — зашептал Рагнвиндр. О, чудо! Он увидел! Он идёт сюда! Дилюк подбежал к лестнице. Он поднимается! Хотелось спуститься, но вдруг его пьяным увидят...

***

Кэйа зашёл в таверну. Он больше не мог ждать — ему нужно срочно встретиться с Дилюком. А его, как назло, нигде нет. Альберих уже даже на Винокурню успел заявиться. Парень весь день провел в жуткой тревоге. С самого утра у него все валится из рук. Он даже проиграл в нескольких спаррингах! А дело в том, что он не знает, что выкинул Аято. На что он тогда вообще рассчитывал, когда пошёл за ними? Хотел побесить Аято. А в итоге этот Аято его уже с ума сводит. За стойкой сидело несколько рыцарей. Кэйа перекинулся с ними парой фраз, а затем, заметив краем глаза агрессивно жестикулирующего Дилюка, поднялся наверх. Ещё на лестнице его накрыла волна перегара. Рагнвиндр. Юноша влетел в Альбериха и вцепился в него. — Обними меня, — Кэйа, стоявший до того в ступоре, послушно заключил в кольцо этого мелкого пьянчугу с поплывшим взглядом. — Ты хоть знаешь, с кем ты пьёшь? — снисходительным тоном спросил рыцарь, и этот вопрос, пожалуй, волновал сейчас даже больше, чем Аято. — Во-первых, с Розарией, — Дилюк сжал руки на чужой шее, — А во-вторых, мне все равно... Давай проведём последние дни вместе... счастливо.