Падший

7. Просыпаться от чужого пристального взгляда — неприятно, но Феликс привык. В стенах Школы двери было запрещено закрывать на замок — ученики с малых лет не знали стеснения и самого факта существования личного пространства. Оставаться всегда начеку — вот главный козырь в борьбе за выживание. И поэтому, едва почувствовав волну отступающего сна, Феликс ощутил явное присутствие в комнате кого-то ещё. Играть старую пластинку не хотелось: если это истинный Потомок — это бессмысленно, если кто-то другой — плевать. — Доброе утро, — открывая глаза и осторожно потягиваясь, чтобы снова не разорвать уже зашитую рану на груди. Минхо в углу комнаты прищурился. — Сегодня у господина приём в штаб-квартире министерства национальной обороны. Не знаю зачем, — татуированные руки зачесали назад аккуратно уложенные чёрные волосы, — но он берёт тебя с собой. Сейчас ты собираешься, — Минхо сунул кулаки в карманы, принимая недовольную, напряжённую позу, — и выдвигаемся. Если ты в пути или на месте хоть раз криво шевельнёшься, если мне не понравится хотя бы одно выражение твоего миловидного личика, ты умрёшь. Ты понял? Феликс утвердительно кивнул. Это не было обычной угрозой. Это было констатацией факта. Уже через пару минут, стоя под тёплыми струями воды в роскошном, выложенном мерцающей мозаикой помещении душевой, Феликс обильно намыливался шампунем, готовясь к предстоящей поездке. Шёл третий день его пребывания в доме Святого. Особняк, как он и предположил ранее, не был постоянным местом жительства Наследника — тот владел бесчисленным количеством объектов недвижимости как в Сеуле, так и за его пределами. Но именно это — хоть и залитое кровью и теперь опороченное смертями здание — было его любимым. На втором этаже даже оборудовали комнату для творчества — Святой что-то рисовал. Это считывалось по характерным запахам масла, лака и деревянных мольбертов, доносящимся из противоположного крыла. Самого Феликса разместили в красивой просторной комнате с панорамными окнами. Оставшись здесь в первую ночь, он зарылся в шёлковые простыни с головой и спал так сладко и глубоко, что наутро даже не мог разогнуть руки — они затекли и побелели, проведя без малого десять часов в одном положении. Это ощущалось как каникулы. Хоть Феликс и не знал их радости, но часто представлял, как ощутит что-то новое и светлое, покинув Школу.  Пусть ненадолго, но Ангелы имели счастье жить.  Небрежно отжав пшеничные волосы и набросив на голову полотенце, Феликс задумчиво протёр ладонью огромное запотевшее зеркало. Всмотрелся в отражение обнажённого тела. Нахмурился. Худой и мелкий, пусть и рельефный. Пусть даже сильный и проворный. Мог ли он понравиться кому-то? Сомнительно. Что нравится людям вообще? Быть может, они любят грацию и подачу? Прямую спину? Походку, движения рук, улыбку? Позвоночник непроизвольно вытянулся, раскрывая грудь и расправляя плечи. Мелкие, забытые полотенцем капли воды заиграли на стройном торсе в приглушённых отблесках светильников. Феликс помнил взгляд Святого, когда тот присел перед ним, чтобы расстегнуть наручники — такое не забывается. Он изучал и исследовал, скользил своими чёрными глазами от веснушки к веснушке, по щекам, скулам, губам. Читал поцелованную солнцем кожу, словно манускрипт, исчерченный древними письменами.  Сосед по комнате дразнил Феликса. Недолго, правда, он быстро умер, но не суть. Всё же дразнил. За эти самые веснушки, за светлые волосы и янтарный оттенок глаз.  Но для Святого это было не просто признаками «белой вороны». Ему действительно было интересно. Он смотрел. Смотрел внимательно, словно пытался запомнить — глубоким, пронизывающим до костей взглядом. «А что, если он находит меня красивым? — Феликс коснулся маленькими пальцами рваных краёв уже заживающего пореза на груди. — Даже с потерянной Чистотой? Вдруг ему приятен мой вид?» Вопрос риторический, но сердце ощутимо ускорило бег, цепляясь за тонкую ниточку надежды. Что это? Так говорит с ним Цель? А может, ощущается шанс подобраться ближе и узнать про Книгу Музыки? Или это… личное? Феликс аккуратно повесил полотенце на крючок и, как был, голышом и с задумчивым видом, вышел из ванны. Минхо, продолжающий чёрной тучей следить за каждым его шагом, фыркнул и окинул белокожее тело тяжёлым прищуром. С каждой их встречей истинный Потомок всё больше походил для Феликса на большого угрюмого пса: лениво таскался следом, рычал, но не кусался, сдерживаемый строгой цепью хозяина. Он был безопасен, пока Святой не желал иного. Это забавляло. К машине, окружённой многочисленной свитой охраны, Феликса тоже вели под конвоем, но, заметив лёгкое движение длинных изящных пальцев из-за полуоткрытого тонированного окна, отпустили и позволили самостоятельно открыть заднюю дверь. Минхо раздражённо заскочил на переднее пассажирское сиденье. — Доброе утро, Феликс, — Святой, в это промозглое утро одетый в длинный чёрный плащ с глубоким капюшоном, приветственно кивнул. Огненно-красные волосы россыпью шёлковых прядей скользнули на идеально красивое, словно отражающее блики автомобильной подсветки, лицо. — Здравствуй, господин Хван, — низко поклонившись и помедлив, Феликс осторожно сел рядом. — Как твоя рана? Он снова невозможно пах цветами, тёплым телом и влагой затянутого облаками неба. Феликс вдохнул полной грудью и захлопнул дверь, наслаждаясь близостью их тел на широком сиденье авто. — Почти стянулась. Спасибо, что позволил задержаться в доме. Я спал как младенец. Лёгкая улыбка озарила лицо Наследника. Он плавным движением протянул руку — широкий рукав плаща соскользнул с кисти, обнажая гладкое белое предплечье, усыпанное изысканными бриллиантовыми браслетами. «Чего он хочет?» — Феликс опешил, мысленно заметался в предположениях, но в конце концов склонился и нерешительно коснулся тёплых пальцев лбом. Святой рассмеялся. Высоко и заливисто. Так искренне и открыто, что Минхо растерянно обернулся с переднего сиденья.  Машина тронулась. — Ты можешь звать меня Хёнджином, — наследник ласково скользнул по покрывшемуся от смущения испариной лбу и накрыл ладонью веснушчатую щёку. — Я пусть и Хван, но всё же человек. Я хотел поздороваться с тобой, — он снова очаровательно усмехнулся, теперь принявшись играючи наматывать длинную светлую прядь у виска Феликса на палец. — Но, если ты тактильный, я не против здороваться иначе.  — Прости… — низко и хрипло, почти срываясь на шёпот, задыхаясь от стыда за собственную глупость и плавясь от обжигающей нежности прикосновений. — Не извиняйся. Это я должен извиняться за череду бед, принесённых в твою жизнь, — Наследник отпустил мягкую пшеничного цвета прядь и задумчиво отвернулся к окну. — В последнее время всё не ладится. Эти наёмники оскверняют мои жилища уже который раз. Феликс, с трудом собравшись с мыслями, рассеянно заправил волосы за уши, ещё ощущая на себе теплоту будоражащих воображение пальцев. — Они что-то ищут, — прочистив горло и хрустнув шеей, чтобы прийти в себя. — Это так. И в этот раз они погибли от рук кого-то ещё. Этот кто-то был не один и тоже проник в мой дом. На камерах — слишком темно, чтобы различить лица, на тепловизорах — две невысокие фигуры, отлично владеющие холодным оружием. Я не знаю, кто они. Но обычные наёмники им — не соперники. — Наёмники для них, как стейк на доске, — Минхо приоткрыл окно и закурил, разглядывая хромированные диски одной из сопровождающих их машин охраны. — Порезали, словно те и вовсе не сопротивлялись. — Вот это да, — Феликс удивленно уставился на сизый дым, затягивающий салон авто, потом на Хёнджина. Но тот был явно не против отравляющей привычки Потомка. Похоже, они с Минхо были рядом друг с другом очень давно. Возможно, даже дружили. — Меня наёмник сильно напугал. Какой-то он… дурной. — Дурной? — смех Наследника можно было слушать вечно. — Это самая необразованная, беспринципная, буквально достигшая дна социума прослойка общества. Даже не пытайся их понять. Ты совершенно другой. «Другой?» Где-то на загривке гудящей толпой забегали колючие мурашки. Феликс не был другим. Он просто был лучше подготовлен. И упомянутая Наследником беспринципность как нельзя лучше описывала каждого выпускника Школы: холодные, расчётливые, не ведающие сомнений орудия достижения Целей. Отвернувшись к окну, Ангел непроизвольно поджал губы. Он не был обязан соответствовать чьим-либо ожиданиям, даже ожиданиям самого Предназначения. Но отчего-то этого безумно хотелось. Поэтому несколькими часами позже он совершил фатальный для достижения Цели поступок, ни на секунду не усомнившись в его правильности. Это произошло в центральном зале министерства национальной обороны — тяжёлом сером здании, похожем на высоченный гроб. Святой был приглашён туда по настоянию теневого правительства как символ незыблемости истинной императорской власти. Министрам и военачальникам полезно было иногда напоминать, кто кормит их избалованные семьи. Встреча проходила в формате официального обеда: на зашарканном бесчисленными поклонами паркете разместили массивный длинный стол, накрыв его накрахмаленной белоснежной скатертью. Из угощений — неброские, но со вкусом оформленные закуски, прохладительные напитки и некрепкий алкоголь. Повестка — стратегия поддержания устойчивости власти в рамках бурного развития экономики страны. Феликс зевнул. Скукота. Переливание из пустого в порожнее. Министру и его приспешникам явно не помешало бы вернуться к изучению основополагающих трудов управления государством. Если они, конечно, вообще хоть раз открывали эти книги. Сам он знал их содержание от корки до корки и сейчас едва сдерживал лицо от нарочито измученного выражения. Хёнджин справа от него справлялся значительно лучше — он сидел прямо и источал такое внимание и заинтересованность, что присутствующие непроизвольно улыбались, каждый обращая свою речь исключительно в сторону статной, облачённой в строгий костюм фигуры. Каждый, кроме одного. На противоположном конце стола находился человек, на первый взгляд ничем не выделяющийся: лет сорока, среднего роста и неприметной внешности — он перебирал в пальцах тонкую золотую ручку, опустив глаза на листы лежащего перед ним блокнота. Но что-то, очевидно, было не так. Феликс незаметно взглянул на Минхо за спиной Святого — поза всё та же: ни напряжения, ни излишней осторожности. Он либо не видел, либо не принимал угрозу всерьёз. Янтарные глаза заскользили в поисках причины опасений. Пиджак наглажен и притален, карманы плоские — Феликс кашлянул, изобразив что подавился, чтобы украдкой наклониться к столу — и в брюках ничего: стрелки на них накрахмалены по-военному и оттопыриваются, оголяя носки и полоску кожи над ними, туфли стандартные. Он безоружен. В традиционном смысле. Время движется очень медленно, когда Ангел выкручивает свои реакции на максимум — это как тумблер мощности микроволновки, повёрнутый до предела в процессе разогрева: секунды идут, а частота микроволн, производимых магнетроном, превращает молекулы пищи в пылающее, вибрирующее месиво. И это уже не остановить. Когда тонкая золотая ручка щёлкает, выпуская остро заточенное длинное перо, Феликс поглощает этот звук всем телом: упругие мышцы напрягаются, готовя скелет к рывку. Сердце ускоряется, удар за ударом. Сопровождающие жизнедеятельность процессы в организме останавливаются, направляя энергию в базовые инстинкты. Бей или беги.  Но Ангелы не убегают. Нам кажется, что мысли рождаются довольно медленно. Вот мы обдумываем сказанное другими, анализируем ситуацию, слышим в голове собственный голос и только потом принимаем решение. Но это не так. Пока мы рассуждаем, решение уже давно принято на уровне нейронов. Именно оно и подталкивает нас к рассуждениям. Срываясь с места, ловя летящее с невероятной скоростью золотое острие пера и останавливая его в считаных миллиметрах от не успевших даже широко распахнуться бездонных чёрных глаз, Феликс принимает для себя смертельно опасное решение. Сделав это, он всё равно себя раскроет — Минхо поймёт: всё, что было проделано ради сближения со Святым — ложь. Ну и плевать. Ни одна человеческая тварь не смеет поднимать руку на его Предназначение.  Ни. Одна. Тварь. Перо взмывает в воздух, разворачиваемое ловкими пальцами. Удар. Сильно и точно, направляя в траекторию спокойный, холодный расчёт. Злость будет потом. А пока — чистая, молниеносная смерть. Мужчина на противоположном конце стола покачнулся на стуле и замер — деревянные ножки накренились, принимая инерцию входящего в левый глаз длинного заточенного предмета. Мгновенье тишины. Тихий скрип, провожаемый растерянными взглядами присутствующих. Тяжёлый шлепок ещё пульсирующего в предсмертной агонии тела.  Выдох. А дальше шум. Испуганные перешёптывания и вздохи. Шарканье отодвигаемой мебели и топот многочисленных ног. Суета. Вооружённые до зубов солдаты, распахивающие двери зала. Запах пота и оружейной смазки. Бьющиеся об пол бокалы. Святого в помещении уже нет. Как и Потомка. Кто-то хватает Феликса за рукав и настойчиво тянет к выходу, провожает до автомобиля и спешно захлопывает дверь. Затем стучит по крыше, сигналя водителю о скорейшей отправке. В салоне душно и необычно темно — это поднялись бронированные сетки на окнах. Водитель выжимает педаль до отказа. Машина ревёт и рывком срывается с места. «Я провалился. Мне никогда не достичь Цели». Слёзы жгут глаза и подступают к горлу. Но выбор сделан, и для Феликса он — единственно верный. Кто-то другой отыщет Книгу. Кто-то другой заберёт себе его Предназначение.  Кто-то другой. Так больно на душе, что реальность словно раскалывается на части. Звенит и содрогается, обжигая внутренности колючими стеклянными искрами. Феликс прижимает ладони к глазам, стараясь как можно точнее воспроизвести в памяти прекрасное, обезоруживающе нежное лицо Предназначения.  Совсем скоро истинный Потомок настигнет Ангела и лишит его едва начавшейся жизни. Лишит возможности ещё хотя бы раз коснуться белокожей, пахнущей цветами и свежим морским бризом руки Наследника. «Запоминай его, Ликс. Запоминай изо всех сил». — Кто ты такой? Голос с переднего сиденья холодный и хриплый, словно сталь клинка, скользящая по точильному кругу. Минхо оборачивается назад — Феликс чувствует это сквозь густую тьму. Но что-то тёплое и дрожащее вдруг прижимается к рассечённой груди, срывая пуговицы рубашки. Дыхание. Влажное и горячее. Мягкая щека касается кожи и замирает, словно прислушиваясь к биению уже попрощавшегося с жизнью сердца. Руки сами отрываются от лица и плотным кольцом обнимают стремящееся слиться с ним воедино изящное тело. Запутываются в длинных шелковистых волосах. Гладят и успокаивают, обещая защиту и верность. Невероятно. Потрясающе правильно. Удушающе и одновременно возрождающе хорошо. — Меня зовут Ли Феликс. И я спас жизнь твоему хозяину, истинный Потомок. Пока ты зевал. Отныне я буду с ним рядом каждую минуту, что отведена мне Вечностью. И это не обсуждается. Ферзю больше не нужно притворяться пешкой. Шах.