Падший

8. Вечер такой же промозглый, как и утонувшее в страхах и новых, неизведанных эмоциях утро. Тучи, низкими рваными клочьями повисшие на самой макушке небоскрёба, закрыли и без того скудный обзор на город. На последнем этаже такого же мрачного, как и вся столица, строения — темно. И только в одном из окон горит едва заметный приглушённый свет. — Ты уверен, господин? — Феликс замер возле широкой, заправленной иссиня-чёрными простынями кровати.  — Совершенно. Мягкий голос Святого послышался откуда-то из глубины скомканного одеяла — изящная рука, звякнув браслетами, показалась снаружи и снова исчезла, забрав с собой разметавшиеся по подушкам длинные огненные волосы. Помедлив ещё немного, Феликс несмело опустился на край постели и потёр колени вспотевшими ладонями.  Они приехали в пентхаус Наследника больше часа назад, и первое, что сделал Святой — прямо в одежде проскользнул под одеяло, жестом приказав Минхо покинуть спальню. Накрылся с головой и долго молчал, пока, наконец, не попросил Феликса лечь рядом.  — Идёшь? — чёрная гора ткани приподнялась, приглашая присоединиться к непроглядной тьме. — Да, — стягивая носки и осторожно пробираясь ближе. Тёмная комната. Место для мыслей и души. Воспоминания шипящими змеями принялись извиваться в черепной коробке: холодные стены и шершавый пол, тяжёлая серая дверь, настолько герметичная, что даже тонкий рассветный луч не мог проникнуть за её периметр. Тишина, одиночество. Наказание. А за ним — покой. Безмятежность пустоты разума, размеренное биение сердца, длинные вдохи и медленные, растянутые выдохи. В тёмной комнате не было ничего. Но сейчас, под гладкими чёрными простынями, нежные руки обвили его шею, притягивая к себе и прижимая головой куда-то в район груди — к бархатистой, невероятно приятно пахнущей коже за расстегнутой рубашкой. И тьма, окутавшая Феликса, ещё никогда не была такой наполненной. — Ли Феликс, — полное имя резануло слух, но сознание растворило тревогу, плавясь в дыхании, отражающемся от становящейся влажной груди. Аккуратный нос Ангела коснулся нагревающегося тела в нескольких сантиметрах ниже ключиц. Не удержавшись, Феликс поёжился и заёрзал, плотнее прижимаясь лицом: щекой, подбородком, губами. Это горячо. Душно. Сводит  с ума. — Ты слышишь?  — Угу. — Спасибо. — За что? — упругая грудь поднимается и опускается в такт дыханию. Стоит отстраниться на долю миллиметра, и можно ощутить на губах её мягкое скольжение. Сердце Наследника спокойно. Феликса — берёт разбег не меньше чем для Олимпийских игр. — Ты шутишь, да? — Святой чуть отстранился, словно пытаясь разглядеть в спутанной макушке под своим подбородком иронию. — За жизнь, конечно. Я был в шаге от Вечности. — Никакой Вечности, пока я здесь. «Очень круто, Ликс. Молодец. Сказал красиво. Да только это ложь». Опешив от собственных мыслей, Феликс вскинул голову и зарылся носом в ямочку острой ключицы — там ещё сильнее пахло цветами, спокойствием и чем-то, напоминающим лезвие ножа. Сталь? Железо? Разум Ангела мгновенно вернулся в тело, призывая инстинкты. Феликс принюхался и слегка приподнял одеяло — нужно было впустить свет, чтобы внимательно осмотреть Святого. Ведь именно так пахло то, что обожал каждый выпускник Школы. Кровь. — Хёнджин? Чёрные глаза приоткрылись. Наследник устало нахмурился и попытался укрыться снова, но Феликс осторожно перехватил белокожее запястье. — Хёнджин, — повторяя и настойчиво ища ответ на незаданный вопрос. — М? — взгляд под тёмными ресницами глубокий и расплавленный — он проникает в душу и тёплым маслом обволакивает нутро. — Ты ранен? — янтарные глаза обеспокоены, но в ответ лишь отрицательный жест головой — огненно-красные волосы спутались и налипли на покрывшуюся испариной высокую спинку носа. — Где больно? — Всё хорошо, Ликс. Я же могу звать тебя так? Он невообразимо красивый. Расщепляюще, восхитительно близкий. Расслабленный и горячий. Феликс сглотнул наполнившую рот слюну и сжал пальцы в попытке остановить предательскую мелкую дрожь. Находиться рядом с Предназначением было невыносимо приятно, особенно сейчас, когда это «рядом» составляло считаные сантиметры. В такой близи видно всё: текстуру нежной кожи, тёплую влагу мерцающих вдоль линии огненных волос мельчайших капель. Еле заметную трещинку в уголке пухлых, слегка поджатых губ. Он весь как на ладони. И всё, чего Феликсу хочется — это пустить эти ладони в ход. Погрузить пальцы в пожар густых прядей на затылке, другой рукой смазав испарину в длинные влажные дорожки на белоснежной, такой открытой и незащищённой шее. Коснуться губами где-то под скулой. Найти языком биение глубокой артерии и надавить, прикусывая и рыча. Заставляя тело под ним выгнуться и издать высокий, неприличный и сладко-протяжный стон. «Остановись». Чистота звала и металась, затевая войну между душой и телом. Но тело без боя сдалось в плен Ему. Кровь обжигающим потоком устремилась к лицу, окрашивая веснушчатые щеки в пунцовый. Затем — за линию ремня строгих брюк, сводя пульсацией плотно прижатое к Святому бедро. И надо бы отстраниться. Не дать Наследнику почувствовать происходящее. Но под чёрными простынями уже так влажно и горячо, что плевать. Пусть этот мир рухнет и рассыплется, но отступать некуда — их плоть так близко, и это так будоражаще хорошо, что шумный выдох сам срывается с губ.  — Да, — чуть прикрывая глаза и нежно убирая налипшие на лицо Наследника пряди. Приподнимаясь на локте и нависая сверху. — Зови меня как хочешь, господин. Святой вздохнул и расслабил зажатую пальцами Ангела кисть — она со звоном браслетов провалилась куда-то в глубину простыней, приближая их лица. Пухлые алые губы разомкнулись, выпуская заострённый кончик языка. А вместе с ним — тонкую дорожку ярко-красной жидкости из уголка рта. Кровь. Феликс рывком отбросил одеяло, перенося вес тела на колени. Маленькие ладони тревожно сжали лицо Святого. — Хёнджин? В чем дело? Когда это… КТО? — он заметался на кровати, порывисто срывая с Наследника рубашку вместе с оставшимися нерасстегнутыми пуговицами и обнажая гладкий подкачанный торс в поисках ран или увечий. Ничего. Только прекрасное стройное тело в приглушённом тёплом свете. Выпуклости рёбер и покрывшиеся мелкими мурашками  дорожки косых мышц, продолжающиеся манящими впадинками под тканью низко посаженных чёрных брюк. — Ш-ш, я в порядке, — Святой протянул руки, останавливая испуганного Ангела над собой. — Что тебя тревожит? — Я чую кровь. — Чуешь? — чёрные глаза сверкнули, вторя легкой улыбке. — Как зверь? Феликс мелко закивал. Инстинкты. Адреналин и кортизол. Чужая, так явно пахнущая слабостью и страстью, божественно чистая кровь. — Я сделал это сам, — Наследник продолжил, обнажая в промежутках окрасившиеся красным белоснежные зубы. — Мне нельзя иметь шрамов, нельзя набирать вес выше строгой нормы. Нельзя даже болеть. Меня берегут как символ божественного. Идеальную, вылизанную картинку. Но я — живой, Ликс. И когда в душе поднимается что-то, выходящее за рамки положенного Святому, будь то страх или сомнения, я останавливаю это болью. — Мне больно вместе с тобой. Мыслить уже не получается. В голове — лишь пульсирующая разноцветными фейерверками, сладкая и густая агония. Тело крупно дрожит, вторя гулким ударам сердца, которое вот-вот выскочит из опоясывающих его костяных тисков грудной клетки. Он один такой. Он — единственный. Звенящее истинной чистотой Предназначение. Божество. Основа бытия Ангела. Смысл. Медленное движение вниз, не отрывая глаз от алой полоски крови, уже достигшей увешенного сияющими колечками уха. Следуя за жаром влажных, бесстыже прекрасных распахнутых губ. Повинуясь внутреннему зверю — Наследник сам нашёл его в глубине души Феликса и теперь поплатится за то, что выпустил. Красная комната учила механике и убивала чувства — Ангелу на пути к Цели могли пригодиться любые навыки, и секс рассматривался исключительно как один из них. Феликс не раз был с другими учениками Школы — любых возрастов и половой принадлежности, они все лишь послушно играли свои роли, выполняя поставленные учителями задачи. Ангел отлично знал, как нужно целовать человека, но никогда в жизни не испытывал влечения. Обмен слюной. Игра языков. Простая анатомия. Сейчас же все было иначе. Губы Наследника и эта разбавленная кровь, размазанная тонким кончиком языка по их контуру. Влажный и вязкий, затягивающий в свою глубину взгляд. Невыносимо притягательный, естественный аромат тела. Не человек. Он — квинтэссенция всех удовольствий мира: вид, запах, бархат кожи, голос. Его вкус. Хёнджина хотелось не просто целовать. Его хотелось распробовать, как дорогое ресторанное блюдо. И сделать это, как настоящее животное. Лишенное принципов, грязное. Падшее. Схватить пальцами за огненные волосы, вдавить в постель всем весом. И облизать. Так мокро и откровенно, как только можешь. Заставить его кричать. Заставить вырываться и рыдать от удовольствия. — Феликс? — Наследник осторожно коснулся щеки замершего в сантиметре над ним Ангела. Тот вздрогнул и отпрянул, словно возвращаясь к реальности. — Прости меня, Хёнджин. Я… Я запутался в собственной душе. Ты неприкосновенен, но всё в тебе настолько прекрасно… И эта близость, она… — У меня никогда не было близости. «Он честен и чист. Убери руки, тебе не место рядом с ним». — Я не… — Но ты можешь прикоснуться. Я верю тебе. Это обжигающе больно. Божественное создание даже не подозревает, как сильно ошибается. Как подходит к краю собственной пропасти, но продолжает нежно тянуть на себя лицо злейшего врага. Подлой и недостойной даже его взгляда змеи. Но если Он этого хочет, Феликс не смеет отказать. А ещё, так проще отбелить собственную душу: это не Ангел поддается запретному влечению, это — Цель, оправдывающая средства. Кровь Наследника солёная и тёплая, Ангел лишь слегка касается его губ своими, чтобы затем облизнуться и вдохнуть этот стальной, пробирающий нервы аромат. Янтарный взгляд скользит вниз по шее, воспалённый слух выхватывает учащённую пульсацию ярёмной вены, чтобы мгновением позже получить самый желанный на свете звук — шумный выдох, извлекаемый жадным скольжением влажного языка. От скулы к уху. По щеке. К распахнутым, призывно дрожащим алым губам. Они мягкие и упругие. Податливые, послушно пропускающие Ангела глубже, позволяющие изучать, напирать и наслаждаться. Тонуть в ощущениях властного, поглощающего доминирования. Наследником хочется владеть полностью. Украсть его. Запереть под своим одеялом. И никому. Никогда. Не отдавать.