Падший

9. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — Феликс захлопнул дверь ванной, хмуро осматривая внезапного гостя. — Тебя не было дома целый месяц. Трубку не берёшь. Пришлось искать самой. Оливия оглядела широкое пространство душевой: сияющее зеркало, ровные рядки селекционных уходовых средств, два ещё влажных, явно недавно использованных полотенца. — У меня всё под контролем. — Ты трахаешь его? — Нет. — Когда будет Книга? Феликс свёл брови — веснушчатое лицо напряглось, выдавая настроение сквозящим холодом взглядом. — Ты не можешь вот так заваливаться в дом Святого. Это угроза для Истории. — Тогда бери трубку, когда я звоню, братик, — она тряхнула уже отрастающим каштановым каре и распахнула дверь, смело выходя обратно в украшенный редкими комнатными растениями холл. Очередной дом Наследника расположился на берегу Хангана — панорамные окна гостиной позволяли наслаждаться шикарным умиротворяющим видом. Оливия прошлёпала босыми ступнями в гостиную и развалилась на диване, небрежно закинув ноги на его спинку. — Вилла — что надо, — глубоко вздыхая и расслабляясь на бархатных подушках. — Повезло тебе с Предназначением. На каком вы этапе сейчас? — Он скоро вернётся с истинным Потомком, тебе нельзя быть здесь, — Феликс открыл холодильник и растерянно уставился в поисках минералки.  — Потомок Ли? Ого! И какой он? Названые родственники уселись друг напротив друга — Оливия ссутулилась и спустила ноги, принимая из рук Феликса запотевшую стеклянную бутылку. — Он жутковат. Силён, — янтарно-карие глаза Феликса улыбнулись, отпуская напряжение. — Они знакомы с Наследником с детства, как мы с тобой. Минхо чуть старше и охраняет господина, как пёс.  — Как получилось, что он позволил тебе остаться? — алюминиевая крышка скрипнула, выпуская скопившийся газ. Оливия крутанула её и принялась подбрасывать в воздух, ловя двумя пальцами. — Он не может быть настолько слеп. — Наследник так решил.  — Хм. — Но с тех пор, как мы стали чуть ближе, Потомок целыми днями в гневе, — Феликс усмехнулся, теребя пальцами длинные светлые волосы. — Ревнует хозяина к другому питомцу. Они захохотали. Громко и заливисто. Но звук ключа в дверях заставил резко смолкнуть. — Выходи уже на Книгу, Ликс. Помни, зачем ты здесь, — легкий шёпот растворился в тишине здания вместе с тонкой невысокой фигурой. Ли Минхо, появившийся в гостиной, хмуро окинул взглядом сначала Феликса, затем панорамное остекление за его спиной. Закрыто. В доме больше никого. — Что ржёшь, паломник? — он поставил на барный стол тяжёлые пакеты с фруктами и вином, а затем размял пальцы — из-за широкой спины выглянуло довольное, слегка раскрасневшееся от полуденного весеннего солнца лицо Святого. — Листал соцсети, — Феликс развернул телефон, показывая мельтешащие кадры очередного короткого видео. Потомок фыркнул. Хёнджин изящной огненной пантерой проскользнул к диванам, по пути захватив бутылку явно дорогого, залитого сургучом вина. — Смотри, — он погладил тиснёную этикетку и протянул бутылку Феликсу. — Я решил попробовать. — Господин, — Минхо зашарил по карманам пиджака в поисках зажигалки. Щёлкнула крышка — тёмная вишневая сигарета, зажатая зубами, зашипела и разнесла по дому сладкий удушливый дым. — Тебе нельзя алкоголь, ты же знаешь. — Знаю, — Наследник закатил глаза, и это показалось Феликсу просто очаровательным — такой возвышенный и статный, он всё больше раскрывался рядом с ним, превращаясь в игривого, а иногда даже капризного ребёнка. — Но сегодня ровно месяц, как… Хёнджин запнулся. Ярко-красные брови над лисьими омутами глаз дрогнули — он точно хотел что-то сказать, но не решался. И Ангел чуял это нутром — улавливал ускорившееся дыхание и напряжение длинных ровных пальцев, сжимающих края широкой шёлковой рубашки. С того поцелуя обе их жизни сделали мёртвую петлю. Феликс отчётливо осознал, что влип: тело, душа, разум — всё подчинилось и размякло, вверяя себя в нежные руки божества, с тех пор делившего с ним одну комнату. Каждую ночь, ложась рядом, он нежно убирал с прекрасного лица огненно-красные длинные пряди. Заправлял их за уши, усыпанные маленькими колечками. Гладил острые скулы и осторожно касался пухлых, алых и манящих губ своими. Они не переходили черту — Ангел не мог этого позволить. И втайне винил себя за когда-то несдержанный порыв, ведь чистокровный в его руках с каждым прикосновением распалялся всё сильнее. Распробовав запретное, сходил с ума. Желал Феликса всем естеством. Особенно во сне: стонал, метался и прижимался горящим телом, дрожа и выпрашивая ласки. Это было чистейшей пыткой. Но ещё большим мучением была ложь. Любимый, желанный и прекрасный — но он был Предназначением. Сейчас, заметив румянец, стремительно покрывающий лицо Наследника, его смятение и лёгкий изгиб улыбки в уголках губ, Феликс вдруг неистово захотел убежать. Сорваться с места и нестись со всех ног. Хоть куда, главное — прочь. Бежать, прилагая все усилия, крича и не оборачиваясь. Оставляя Его позади — подальше от Ангельского проклятия. Эти пунцовые щёки и учащённый пульс. Эта бутылка коллекционного вина, никогда ранее не касавшегося губ Святого, запретные плоды, которые уже пустили свои корни. Хёнджин влюблён. «Какая же ты мразь, Феликс! Какая же мразь». — Ровно месяц, — повторяя и попутно собираясь с мыслями, теребя концы длинных красных волос и не смея посмотреть Феликсу в глаза. — Я люблю тебя, Хёнджин. «Что?!» Слова, нестройным хрипловатым голосом высыпавшиеся изо рта, разлетелись по гостиной и замерли где-то под высокими сводами потолка. Минхо застыл, не донеся до губ дымящуюся сигарету. — Феликс? — Наследник округлил глаза — такие выразительные и чёрные, что если дёрнуться, то точно провалишься в их беспроглядную тьму. — Ты… что сказал? — Сказал, что люблю тебя, — бежать уже некуда: душа крикнула первой, ржавыми длинными гвоздями прибивая Ангела к порогу храма, в котором ему суждено умереть. — Любишь… Как Святого? Потому что я Хван? — Люблю. Тебя. Потому что ты — это ты. Я люблю тебя. Джинни. Ну вот и всё. Шах и мат. Дальше — лишь последствия мастерски спланированного поступка. Лёгкие, беспринципные шаги навстречу Цели. Выпроводить Потомка. Затем — вино. Секс. Ненавязчивый разговор о Книге, рисуя влажные дорожки на обнажённом изумительном теле, разморённом удовольствием. Тихий взмах ножа. Предательство, омываемое потоками алой влаги, толчками извергающейся из глубоко разрезанного белоснежного горла. В последний раз коснуться ещё теплых губ и раствориться бесследно. Уйти, не обернувшись на плоды своих трудов. Нежно улыбнуться и раскинуть руки, сливаясь с объятиями Вечности. Ферзь закрывает партию и покидает доску. «Мразь».