Падший

10. Что такое ад на Земле?  Каждому он видится по-своему: кто-то верит в пришествие дьявола, наступление засух, голода и войн, кто-то — в бесконечность круга Сансары, угасание кармы для всех грешников и приближение Суда. Но для древнейших религий Востока ад — это точка нарушения равновесия, космического и социального порядка. Смещение тонкого баланса святости, власти и силы, существующего тысячи лет. Где нет правителя, там нет народа. Где нет наследия, там нет души.  Феликс склонился над стеклянной раковиной и опустил лицо в ледяную воду, в который раз задерживая дыхание на самом дне — так долго, как только позволяло человеческое тело. Мысли метались и били по стенкам черепной коробки. Желудок норовил вывернуться наизнанку жгучими пульсирующими позывами. Так не должно было быть. Ангелы не убивают Святых. Они — лишь оружие поддержания порядка. А династия Хванов — и есть порядок. Бездумно следовать Цели, не задавать лишних вопросов — простые правила, вбитые в голову с рождения. Не гнушаться ничем. Не чувствовать. Не любить.  Но при этом ещё и слепо верить. Ангелы не должны покушаться на божественное. Они должны быть его частью. А если не так — то белоснежные крылья обречены на гниль. Разрушать мироздание, плевать в лицо Вечности — это не вера. Это падение. Постыдное, кишащее червями и гнойными ранами деяние. «Нет». На террасе особняка Наследника тепло и укромно — высокие реликтовые деревья полукругом обволакивают дом, создавая уютное, скрытое от посторонних глаз пространство. С широким видом на Ханган и тёмное, усыпанное мельчайшими звёздами небо. Уже глубокая ночь. — Я наконец справился, — Хёнджин, в длинном шёлковом халате, таком же чёрном, как и его лисьи глаза, осторожно опустился в мягкое кресло и перекинул на грудь огненные сияющие волосы. Вино зажурчало, спускаясь в бокал по узкому горлышку бутылки. — Пробка сидела как влитая, — он улыбнулся, протягивая напиток Феликсу. Тот нерешительно вышел из дома, закрывая за собой панорамную дверь. — Ты молодец, — принимая вино двумя руками и опускаясь на колени перед статной расслабленной фигурой. — Я хотел поговорить с тобой. — Конечно, — Наследник наполнил второй бокал и поднёс к носу, оценивая терпкий виноградный аромат. — Минхо уехал на всю ночь, мы можем болтать хоть до утра. Но для начала попробуем эту человеческую роскошь. — Он сказал, что тебе нельзя… — Потомки не решают, что мне можно. Никто не решает. Власть и величие. Прекрасное, могущественное и чистокровное существо. Феликс сглотнул и замер, наблюдая за движением кадыка на белоснежной шее: Хёнджин не умел обращаться с вином и сейчас просто залпом опустошал бокал — судя по запаху, довольно крепкого напитка. — М-м! — он вытер уголки рта тыльной стороной изящной кисти. — Очень даже неплохо! Я купил почти ящик. Ты будешь? Феликс отрицательно мотнул головой, умиляясь тому, как и его порция резво исчезла за пухлыми алыми губами. Ждать долго не пришлось: Наследник икнул и закашлялся, прикрывая рот ладонями. Алкоголь быстро распространялся в крови, согревая и расслабляя тело, одновременно стирая остатки неловкости между ними. — Я никогда не чувствовал себя настолько свободным, Ликс, — тёмный взгляд устремился в небо, изучая мерное мерцание звёзд. — Я бесконечно благодарен тебе за то, что ты, наконец, появился в моей жизни, — Хёнджин протянул руки и мгновением позже запустил пальцы в светлые волосы прильнувшего лицом к его коленям Ангела. — Наконец? — Феликс обнял обнажившееся белокожее бедро и вдохнул нежный аромат гладкой кожи. — Да. Я ждал тебя все эти годы. Алкоголь не нужен, когда слышишь слова искренней привязанности. Сердце само пускается вскачь, распаляя тело и сознание. Нестерпимо хочется забрать Наследника себе — скрутить рослое, подтянутое тело тугими веревками, до слёз, до жалобной мольбы о пощаде, и уволочь в неизвестном направлении — туда, где больше никто и никогда его не найдёт. Феликс нежно коснулся тонкой кожи губами. Святой вздрогнул и опустил голову, внимательно следя за действиями Ангела: пухлые губы поджались, а бедро мгновенно покрылось мурашками. Он предвкушал ласки, и это читалось в каждой клеточке его существа. — Я хочу украсть тебя и спрятать, — янтарно-карие глаза впились в тёмный, стремительно затуманивающийся взгляд. Губы двинулись выше, пуская в ход влажный кончик языка. Хёнджин зашипел и выгнулся, подаваясь навстречу, непроизвольно разводя колени и сжимая подлокотники кресла. — Хочу мучить тебя.  — Мучить? — он улыбнулся. — А ты думаешь, тебе это позволено? Изящные пальцы заскользили по веснушчатому лицу, погладили подбородок и встретились с влагой губ, смыкающихся в откровенном поцелуе. Феликс вынул язык, пропуская пальцы глубоко в глотку и утвердительно замычал. Ему позволено. Позволено всё. Целовать Хёнджина — восхитительно. Целовать Хёнджина везде — восхитительно вдвойне. Феликс прикрыл глаза, принимая Наследника в рот на всю длину. Под тонким шёлком халата тот был без белья — и неудивительно: после столь внезапного признания в любви нежное тело жаждало подтверждения слов. Он сам выдворил Минхо и приказал тому не возвращаться до утра. Святой знал, что будет дальше. Хотел этого и был готов. Стремительное, пикирующее падение. Прямо в бездну порока, в пучину разрушающих святость действий и неотвратимости их последствий. Сжигая крылья и теряя себя в плавных, восхитительно сладких движениях горячего языка и краснеющих с каждым непростительно развратным звуком губ. — Ликс, м-м… — Он задрожал и притянул беловолосую голову ещё ближе. Феликс под его руками заурчал и сильнее расслабил горло, поддаваясь нарастающему давлению за гландами — Наследник был прекрасно сложен во всех своих пропорциях, и, если бы не опыт Школы, Ангелу пришлось бы сильно побороться с рефлексами. — Это… Потрясающе… Действительно потрясающе. Совсем не так, как Феликс себе представлял. Плоть на языке горячая и твёрдая, с каждым всё более смелым толчком она посылает импульсы нарастающего возбуждения от губ до кончиков пальцев ног. Это останавливает мысли, заставляет маленькие пальцы суетливо развязывать пояс халата и жадно сжиматься на напряжённом гладком торсе. Играть с твердеющими сосками, чертя от них подрагивающие дорожки вниз, к плотным кубикам пресса и впадинкам косых мышц. Искать выступы рёбер, изгибы узкой талии. Впиваться ногтями в бархатистую кожу поясницы. Наследник — совершенство. Чистый. Идеальный. Безупречный настолько, что его невыносимо хочется испортить. Испачкать, растоптать, окунуть в страдания. Показать хотя бы каплю истинной души того, кто сейчас стоит перед ним на коленях. — Я уничтожу тебя, — прерывая ласки и сильно сжимая пальцы, чтобы остановить нарастающее удовольствие — заставляя Хёнджина опешить и расфокусированно  взглянуть в янтарные глаза сверху вниз. — Разрушу и навсегда лишу святости. Ты пожалеешь, что впустил меня в свою жизнь. Грязное, беспринципное существо на коленях — никаких человеческих ценностей или убеждений, только Цель. Но Наследник совсем его не видит, лишь ласково тянет руки, гладя красивое, усыпанное поцелуями солнца лицо. Разглядывает большие, как у ребёнка, выразительные глаза. Чётко очерченные пухлые губы. Светлые пряди чёлки, обрамляющей скулы.  Он не видит. И шепчет, крупно вздрагивая: «Давай…» Вот и всё. Ферзь забывает правила игры. Делает ход и падает с края доски.