Падший

11. Если кожа — это бархат, то пальцы — это гребень, оставляющий на ней белеющие полосы. Если солёная влага, скопившаяся в пупке — изысканный алкоголь, значит, губы — орудие зависимого, жадно пьющего её до самого дна. Грубо вывернуть белокожую руку и тащить, тяжело дыша, рослое тело к кровати. Терзать и пытать скулящее, изнывающее от желания божество. Ласкать его. Кусать и раскрашивать пошлыми, мгновенно синеющими засосами. Ударить? Возможно, но чуть позже. Сначала — выдернуть длинный шелковый пояс из шлёвок халата, ловким движением туго стягивая вместе краснеющие, заведённые за спину запястья. Смять ладонью правую ягодицу, другой рукой вдавливая голову Святого в чёрную скользящую постель. Намотать длинные огненные волосы на кулак. Дёрнуть, извлекая высокий болезненный стон. — Уже больно? А я ещё не начал, — шептать Ему на ухо, широко и влажно облизывая мочку и скулу. Получать в ответ сдавленный, дрожащий хрип и движение рельефных мышц спины, сводящих вместе покрытые испариной лопатки. А потом заломить Наследнику руки, натягивая пояс вверх до упора — чтобы тот не двигался, пока избавляешь себя от одежды. Вернуться обнажённым и прижаться всем телом, разводя шире предвкушающие наказание бёдра. Толкнуться между ними — показать всю серьёзность настроя, дать почувствовать своё желание и налитую кровью твёрдость. Ударить? О, да. Размашистым, влажным шлепком, предварительно облизав зудящую ладонь. С минуту любоваться красным набухающим оттиском. Отпечатком своей власти. Знаком своего превосходства. Впиться зубами в поясницу, сдавливать нежную кожу до глубоких вмятин, и пусть завтра они расцветут яркими, похожими на полумесяцы следами. Перекинуть свободный конец пояса вперёд и пропустить вокруг длинной белоснежной шеи. Затянуть, забирая возможность дышать полной грудью. Обуздать, заставить его прогнуться и испуганно дёрнуться, как необъезженного жеребца.  Пусть Хенджин плачет. Пусть попробует позвать на помощь. Кого? В особняке полно охраны. Достаточно одного осмысленного крика. Но они все видели уезжающего Потомка. Они предупреждены, что у чистокровного Хвана сегодня свои, очень личные планы. Никто не придёт на эти стоны. Никто не спасёт нежное существо от надвигающегося безумия. Но существо и само не желает спасения. Наследник сдавленно дышит, хватая едва проходящий по гортани кислород, позволяя охоте продолжаться. Обезумевшее сердце колотится и глухо сотрясает выгнутую грудную клетку, вторя движениям горячего языка, грубо вторгающегося за колечко сжавшихся от ярких ощущений мышц. Боль везде: в стянутых запястьях, алеющих щеках, под кадыком и на поверхности неостывающей растерзанной кожи. Но только не там, между разведёнными ягодицами, где сейчас так явственно разгорается возбуждающий, сводящий с ума пожар. Позабытые гордость и честь, осыпающиеся пеплом костяные колья опалённых крыльев. Всё это — в нём одном, сейчас скользящем веснушчатыми щеками там, где он никогда не должен был оказаться. Это прекрасно. Это восхитительно правильно. Отупляюще, унижающе грязно. Именно так, как и должно быть, когда шагаешь в ад. Хочется стонать и метаться. Хочется рыдать. Подставляться под грубо сжимающие тело пальцы и молча молить о пощаде с каждым движением влажного языка где-то внутри. Просить его войти глубже. Просить. Просить. — Ещё… Пожалуйста, ещё… Внутри — что-то более твёрдое: оно двигается, словно змея. Скользит и то расширяется, то сужается, принося с собой неудержимое, распирающее натяжение. Это приятно и странно. И непременно нужно узнать, что будет дальше. Прямо сейчас. Перейти черту. — Я готов, Ликс… — Умоляй. Кожу на затылке саднит под цепкими, почти вырывающими огненные волосы пальцами, пока другие пальцы нежно, но настойчиво вторгаются в вибрирующее желанием тело. Терпеть невыносимо. Естественная влага тонкой струйкой спускается по бедру, щекоча покрытую мурашками кожу.  И этот звук. Ритмичный и восхитительно пошлый, похожий на мокрые, набирающие темп поцелуи. Что сделать, чтобы это мучение прекратилось? Как заставить его наконец ответить за свои слова? Воплотить в жизнь угрозы? Как спровоцировать его сделать ещё больше, ещё больнее, ещё приятнее?  Как? Подминать под себя послушное тело легко. Особенно, если оно слабее и меньше твоего. Если оно податливое и покорное. Но Наследник не такой, и Феликсу ещё придется увидеть его настоящим. Святой вынудит его применить полную силу.  Всё просто. Подогнуть одно колено и рвануть связанные руки в стороны, на секунду рискуя задохнуться от шёлковой удавки, натянувшейся на горле до предела. Резко перевернуться, отталкивая в сторону худое, усыпанное веснушками тело, и набросить пояс на затылок, под пшеничные пряди, грубо притягивая к себе. Успеть полюбоваться кубиками пресса и дорожкой светлых редких волосков от пупка.  Податься вниз, сталкиваясь с влагой его возбуждения. Схватить рукой и сжать, останавливая у самого входа. — Я не стану умолять. Я — Хван Хёнджин. И преклоняться перед моей святостью будешь ты. Готово. Ферзь повержен. Да здравствует король! На шахматной доске — лишь два янтарных глаза, неотвратимо тонущих в пучине бездонного лисьего взгляда. Они больше не принадлежат своему хозяину, отныне и вовек они Его. Они готовы служить. Готовы отдавать и отдаваться. Готовы на всё. Хёнджин резко разжимает пальцы, рывком притягивая Феликса к себе поднятыми скрещёнными ногами. Шипит и инстинктивно сжимается, принимая в себя Ангела на всю длину. Глубоко и больно. Неумело. — Джинни, погоди, — цепляясь за уносящиеся частицы разума и утопая в собственной боли, смешанной с удовольствием. — Так ты порвёшь нас обоих. Дыши и расслабься. Говорить — легко, сделать — труднее, особенно когда внутри тебя чужая горячая плоть, заполняющая, натягивающая тугие стенки до предела. Это обезоруживающе страшно. До потери сознания хорошо. И одновременно нестерпимо больно — двинешься, и точно будет кровь. Кровь. Точно. Хёнджин болезненно сморщился и откинул голову — пухлые губы сомкнулись и вновь открылись, выпуская изо рта окрасившийся алым язык. Прокушенная изнутри щека припухла и запульсировала, разнося по комнате тонкий запах железа. Если бы Ангелы могли питаться кровью, они стали бы бессмертными. Этот аромат прекрасен. Он пробирается в нос, проникая в каждую клеточку мозга. Забирая последние сомнения в деяниях ради достижения Цели. — Ты — мой бог, Хёнджин, — вылизывая наполнившийся кровью рот и медленно двигая тазом. Забывая о боли скулящего под ним. — Ты — как писание. Как лучшие труды Великих. Ты — мой канонический текст. Я молюсь тебе, — ускоряя темп и всё жаднее впиваясь в раскрасневшиеся губы, — Ты — моя мелодия. Мой звук и весь мой мир. Ты — моя Книга Музыки. И я искал тебя всю жизнь. Ускорившихся толчков достаточно, чтобы сойти с ума. Рывков, переходящих в оттянутые, мучительные шлепки — чтобы забиться крупной дрожью и ощутить что-то разрывающееся нервными окончаниями внутри. Что-то пробивающее, как электрический разряд. — Я… сейчас… — Давай… — Белокурые волосы скользят по груди, удаляясь. Феликс выпрямляет спину, становясь на колени и прижимая к своим плечам светлые голени. С вожделением смотрит сверху, наслаждаясь видом влажного, уже прерывистого скольжения. — Ты самое грязное существо из всех, что я видел, Ликс, — вздрагивая от первых волн настигающего пальцы ног удовольствия. — И последнее, Джинни, — развратно сплёвывая смешанную с кровью слюну вниз и ещё жёстче входя по ней в уже бьющееся в оргазме тело. Высокий, будоражащий стон, граничащий с криком. Сломанные крылья. Густая собственная влага, забрызгивающая белокожий подтянутый торс. И чужая, толчками вытекающая на прилипшие к пояснице чёрные шёлковые простыни. — Я люблю тебя, Святой, — шумно дыша в ямочку ключицы и содрогаясь всем телом, распластавшись сверху и ощущаясь невероятно тяжелым. — Я знаю, Ангел.