the shadow of the obsession

Сознание вернулось не мгновенным щелчком, а медленным, тягучим приливом. Сначала — тактильные ощущения. Мягкость под спиной, тяжесть одеяла, знакомый запах свежего белья, от которого пахло «весенним утром» — мамин кондиционер. Это обманчивое, уютное ощущение длилось ровно до того момента, как включилось обоняние. Под тонким ароматом чистоты сквозили другие, чуждые запахи: пыль старых деревянных балок, сладковатая затхлость закрытого помещения, едва уловимый химический шлейф… и сосна. Резкая, свежая нота сосны. Где я? Мысль была туманной, неоформленной. Уилл попытался пошевелиться, и мир мягко качнулся, словно он лежал на палубе корабля. Голова была тяжелой, ватной, язык прилип к небу. Похмелье без веселья. Пост-наркотический синдром. Он заставил себя открыть глаза. Потолок. Не его потолок с трещинкой, похожей на Италию, а другой. Низкий, деревянный, из темных балок. Свет проникал откуда-то сбоку, полосами, прочерчивая в полумраке пыльные дорожки. Он медленно повернул голову. Комната. Знакомая до мурашек и в то же время абсолютно чужая. Его рисунки на стенах. Его же постер с «DnD» над столом. Книжная полка, заставленная фантастикой в потрепанных обложках. На тумбочке — его старая лампа в виде дракона, подарок на десять лет от Майка. Это была его комната. Точная копия. Но… не та. Окно. Вернее, то, что должно было быть окном — его заколотили. Не просто завесили, а наглухо, с какой-то методичной жестокостью, забили широкими, неструганными досками. Через щели между ними пробивался солнечный свет, разрезая комнату на полосы. Эти полосы лежали на полу, на кровати, на его руках, как тюремная решетка, нарисованная светом. Паника, дремавшая под слоем седативных средств, рванулась наверх, холодной, липкой волной. Уилл сел на кровати, и мир снова поплыл. Он вцепился пальцами в одеяло — то самое, синее в звездочку, с его старой кровати. Воспоминание ударило, как молоток по стеклу. Майк. Укол в шею. Темнота. И теперь это. Значит, не кошмар. Это и есть реальность. Та, которую построил Майк. Дверь в комнату была закрыта. Он не стал сразу проверять, заперта ли. Он сидел, переводя взгляд с заколоченного окна на знакомые-незнакомые стены. Майк не просто привез его сюда. Он воссоздал его комнату. Перенес его вещи. Устроил ему… гнездо. Клетку с привычным интерьером, чтобы пленнику было уютнее. От этой мысли стало физически плохо. Это была не импульсивная жестокость. Это был расчет. Долгий, тщательный, безумный расчет. Майк готовился. Собирал его вещи, вероятно, тайком. Обставлял эту комнату. Заколачивал окна. Все это время, пока Уилл рисовал, смеялся, тайно влюблялся, Майк строил для них эту альтернативную реальность. И теперь эта реальность была единственной, что осталось. Шаги за дверью. Негромкие, уверенные. Уилл замер, сердце колотилось где-то в горле. Щелчок ключа. Скрип петли. В дверном проеме возник Майк. Он выглядел… отдохнувшим. Спокойным. На нем были простые серые треники и футболка, он зашел босиком. В руках — поднос. Пахло тостом и какао. Самый обычный, домашний запах субботнего утра. — Доброе утро, — сказал Майк, и его голос был мягким, теплым, совершенно нормальным. Он вошел и поставил поднос на тумбу, рядом с драконьей лампой. — Ты проспал почти восемнадцать часов. Я волновался, но пульс и дыхание были в норме. Как самочувствие? Уилл молчал. Он смотрел на Майка, искал в его глазах тень вчерашнего монстра, того, кто хладнокровно констатировал смерть Ченса. Но там была лишь заботливая, даже немного робкая внимательность. — Где мы? — наконец выдавил Уилл. Его голос звучал хрипло, чужим. — В безопасности, — ответил Майк, как будто это объясняло всё. Он сел на краешек стула у стола, сохраняя дистанцию. — Это наш летний домик. Вернее, мой… наш теперь. Папа купил его давно, почти не пользовался. Никто сюда не ездит. Никто не знает, что мы здесь. Он помолчал, изучая лицо Уилла. — Ты напуган, я понимаю. Но страх пройдет, когда ты поймешь, что здесь тебе ничего не угрожает. — Не угрожает? — Уилл засмеялся, и смех получился скомканным, истеричным. Он указал на заколоченное окно. — Это что, не угроза? Ты… ты меня похитил, Майк! Ты убил человека и похитил меня! При упоминании убийства в глазах Майка промелькнула тень. Но не раскаяния. Скорее, досады, как от неприятного, но необходимого упоминания. — Я устранил внешнюю угрозу. И я обеспечил нашу внутреннюю безопасность. Это разные вещи, Уилл. Окно заколочено не чтобы запереть тебя, а чтобы защитить от внешнего мира. От холода. От чужих глаз. — Он говорил это с убежденностью фанатика, объясняющего догмат. — Здесь, внутри, ты свободен. В рамках нашей реальности. — Твоей реальности! — выкрикнул Уилл. Он вскочил с кровати, шатаясь. — Я не хочу твоей реальности! Я хочу домой! Майк не встал. Он лишь слегка наклонил голову, как взрослый слушает истерику ребенка.  — Домой? — тихо переспросил он. — Какой дом? Тот, где отец орал на тебя и мать, пока ты не затыкал уши и не прятался в углу? Тот, куда ты приходил после того, как в школе на тебя тыкали пальцем и обзывали педиком? Тот, где ты был одинок, даже среди друзей, потому что боялся сказать, кто ты на самом деле? Каждый вопрос был ударом, точным и безжалостным.  — Это не дом, Уилл. Это клетка побольше. А здесь… здесь тоже клетка, но зато в ней только ты и я. И я никогда не сделаю тебе больно. Никогда не отвергну. Я буду беречь каждую твою мысль, как драгоценность. В его словах была страшная, извращенная правда. Уилл чувствовал, как его ярость наталкивается на эту правду и дает трещину. Да, его старый мир не был идеален. Да, он часто чувствовал себя одиноким и непонятым. Да, только с Майком он ощущал… полноту. Но цена! Цена была немыслимой. — Ты сумасшедший, — прошептал Уилл, отступая к стене. Майк вздохнул, в его глазах мелькнула грусть.  — Нет. Я просто первый, кто посмотрел на нашу дружбу без иллюзий. Дружба — это слабое слово. То, что между нами, сильнее. Это симбиоз. Ты — творческая, светлая часть. Я — практическая, защищающая. Вместе мы целое. А целое должно быть неделимым. Это аксиома. Он встал и подошел к подносу.  — Ешь. Тебе нужно силы. Потом, если захочешь, можешь порисовать. Я принес твои альбомы. Все. — Он сделал паузу у двери. — Дверь я не буду запирать днем. Ты можешь выходить в коридор, в туалет. Но, Уилл… пожалуйста, не пытайся сделать что-то глупое. Не заставляй меня… усиливать меры безопасности. Я не хочу, чтобы наше убежище напоминало тебе тюрьму больше, чем это необходимо. И он вышел, оставив дверь открытой. Уилл стоял, прислонившись к стене, и дрожал. Дрожал от страха, от беспомощности, от ярости. Но также и от странного, предательского любопытства. Дверь открыта. Значит, какая-то, хоть и иллюзорная, свобода передвижения есть. Он подошел к столу, посмотрел на тост с джемом и кружку какао. Его желудок свело от голода. Он ненавидел себя в этот момент, но взял тост и откусил. Вкус был привычным, вкус детства. Еще один элемент нормальности в этом ненормальном мире. Он жевал, глядя на открытую дверь. За ней был темный коридор. Побег? Сейчас? Он был слаб, голова кружилась, а Майк, вероятно, где-то рядом. Но нужно было разведать местность. Крадучись, словно в доме мог быть кто-то еще, он вышел в коридор. Дом не был особо старым, все было сделано в современном стиле, пол был деревянным, скрипел под ногами. Кроме его комнаты, здесь было еще две двери в коридоре. Одна — приоткрыта. Туалет. Другая — закрыта. Он осторожно толкнул ее. Заперта. Вероятно, комната Майка. На другом конце коридора — лестница вниз. Он подошел к перилам и заглянул. Внизу была гостиная, кухня, еще какие-то двери. Тишина. Полная, гнетущая. Ни звука телевизора, ни радио. Только тиканье старых часов откуда-то из глубин дома. И тогда его взгляд упал на входную дверь. Массивную, деревянную, с тяжелой железной задвижкой. Сердце Уилла забилось чаще. Он медленно стал спускаться по лестнице, прислушиваясь к каждому скрипу ступеней. Дверь была не просто заперта. Она была забаррикадирована. Изнутри к ней были прикручены мощные металлические петли, в которые был продет толстый железный лом, служивший засовом. Сдвинуть его в одиночку было бы невозможно. Рядом, на стене, висели ключи — несколько ржавых связок. Но даже с ключами, чтобы открыть дверь, нужно было сначала убрать этот лом. Уилл потянулся, попробовал сдвинуть его. Лом не поддался ни на миллиметр. Он был слишком тяжел, слишком плотно сидел в петлях. — Проверка периметра? Голос прозвучал прямо за его спиной. Уилл вздрогнул и резко обернулся. Майк стоял в дверном проеме кухни, вытирая руки полотенцем. Он смотрел на Уилла не с гневом, а с каким-то… одобрением. — Это разумно, — кивнул Майк. — Изучать территорию. Так чувствуешь себя увереннее. Лом — не чтобы запереть тебя, — он подошел и похлопал по металлической перекладине, как по плечу старого друга. — Это от непрошеных гостей. От мира. Дверь — наша граница. За ней — хаос. Здесь — порядок. — Порядок, в котором я пленник, — сказал Уилл, не отводя взгляда от лома. — Пленник своих страхов, может быть, — мягко поправил Майк. — Но не мой. Ты — гость. Почетный житель. Просто пока не привык к местным правилам. — Он положил руку на плечо Уилла. Тот вздрогнул, но не отстранился. Прикосновение было твердым, теплым, властным. — Давай я покажу тебе дом. Чтобы ты знал, что это твое пространство тоже.  И Майк повел его по первому этажу, как риэлтор по выставочному образцу. Вот кухня: плита, работающая на баллонном газе, холодильник (маленький, но полный), запасы консервов, круп, макарон на полках. Еды хватит на пару месяцев, легко. Вот гостиная: книжные полки, заставленные фантастикой и научпопом, пачка DVD-дисков с их любимыми фильмами, телевизор с видеомагнитофоном. — Генератор в подвале дает электричество на пару часов в день. Экономим на освещении, зато можем смотреть кино. Вот дверь в подвал — заперта. Там техника. И запасы. Лучше не соваться, можешь пораниться. Все было продумано. Уютно. И абсолютно безумно. — Зачем все это, Майк? — спросил Уилл, когда они вернулись в гостиную. Его голос был бессильным. — Ты что, планировал это годами? Майк сел на диван, приглашая жестом сесть рядом. Уилл остался стоять. — Не годами. Но… достаточно долго, — задумчиво сказал Майк. Он смотрел куда-то в пространство перед собой. — Я всегда знал, что наш мир хрупок. Что он держится только на моей способности отгонять от тебя всякую гадость. А потом я понял, что отгонять — неэффективно. Нужно создать новый мир. С нуля. Где правила пишем мы. Вернее, я пишу правила, чтобы защитить тебя, а ты… ты наполняешь этот мир красками. Звуками. Жизнью. Ты — художник. Он посмотрел на Уилла, и в его глазах горел тот самый огонь творца, с которым он когда-то придумывал вселенные для «D&D».  — Представь, Уилл. Никаких обязательств. Никакой школы, которая давит. Никаких чужих ожиданий. Только ты, твое искусство, и я, который обеспечивает тебе покой. Разве это не идеальная жизнь для тебя? Ты всегда хотел просто рисовать. Вот он, твой шанс. Безграничное время. Это было отвратительно. Майк не просто похитил его. Он похитил его мечту. Исказил ее, изнасиловал, но подал в красивой, соблазнительной упаковке. Уилл всегда мечтал убежать от суеты, от давления, просто творить. И Майк дал ему это. Вместе с решеткой на окне и трупом за плечами. — Я не могу… я не могу творить в неволе, — прошептал Уилл. — Сначала так кажется, — согласился Майк. — Но это потому, что ты еще думаешь категориями старого мира. Дай себе время. Отдохни. Осмотрись. А теперь иди наверх, поспи, развейся. Я приготовлю обед. Уилл молча поднялся по лестнице. Он прошел в свою комнату-клетку и сел на кровать. Он смотрел на полосы света на полу, на свои рисунки на стенах — свидетельства другой жизни. Он думал о Майке внизу, который сейчас, насвистывая, наверное, готовил им еду. О Майке, который убил. О Майке, который знал его лучше всех. О Майке, в которого он был влюблен. И он понимал, что самая страшная битва развернется не за дверь, забаррикадированную железным ломом. Она развернется внутри него. Между инстинктом самосохранения, кричащим «беги!», и извращенным, глубоким знанием, что там, снаружи, его ждет мир, который никогда не поймет его так, как понимает Майк. Даже если это понимание — путь в ад. Он взял с тумбочки карандаш, который лежал там, будто ждал его. Посмотрел на чистый лист бумаги там же. И непроизвольно, почти против своей воли, провел по нему линию. Потом еще одну. Формы начали проступать сами — неясные, угловатые, полные боли. Он рисовал. В клетке. Потому что это было единственное, что он еще мог делать. И потому что Майк был прав в одном — это приносило слабое, горькое утешение. А внизу, на кухне, Майк, нарезая овощи, улыбался про себя. Первый шаг был сделан. Уилл не сломался. Он исследует. Он творит. Он принимает. Это были маленькие победы. Зерна, которые он посеял в плодородную почву шока и изоляции. Теперь нужно было поливать их заботой, светить их вниманием и ждать, когда они прорастут принятием. Его мир, наконец, обрел свою ось. И он будет вращаться вокруг Уилла Байерса, даже если для этого придется остановить все остальные вселенные.