Без депозита

Кирара всегда корчит забавные рожицы. Когда возмущается, когда ест что-то невкусное. Когда поворачивает голову через плечо, стоя раком на матрасе. Это умиляет и словно заводит ещё больше. Так, — Хакари уже изучил, — Кирара будто бы говорит без слов, что всё в полном порядке, всё до пляшущих чёртиков перед глазами хорошо. За эмоциональный диапазон в их отношениях, бесспорно, отвечает Хоши. По нему всегда видна честная и неподкупная реакция на ситуацию. Сейчас по Хоши видно лишь то, что в философии Кинджи Хакари трактуется как «лихорадка». Видно по расфокусированному взгляду, слегка высунутому язычку и зардевшим, влажным от пота щекам. Боже правый. Кинджи Хакари явно взяло под контроль проклятье-скорострел. Иного объяснения на резко накрывшую, болезненную пульсацию члена, обхваченного тугим кольцом мышц, быть просто не может. По подбородку стекает солёная капля пота, ударяется о спину Кирары. Такую утончённую, прогнувшуюся в районе поясницы спину. Становится жаль, что в глаза не вживлён фотоаппарат, потому что раскинувшаяся перед ним картина непременно должна быть задокументирована, распечатана и повешена на стену. Его Кирара, его по-юношески ребячливый, милый мальчик, сейчас толкается назад упругими бёдрами и глубже насаживается на член. Это осознание сносит башню даже спустя несколько лет, проведённых под одной крышей. И, по ощущениям, будет сносить вплоть до финального хриплого вздоха, лет так в восемьдесят. Смертельный, мать его, азарт. Восьмое чудо света. — Как ты, сладость? — интересуется. — Нравится? — А по мне не видно? — с нахальной усмешкой доносится снизу. Видно, хочется сказать, видно и осязаемо всеми нервными окончаниями. Просто хочется убедиться. Так поступают все неравнодушные к своим близким люди. Кинджи блаженно запрокидывает голову назад и закатывает глаза, сжимает мозолистыми руками бёдра, нашёптывает себе под нос какой-то несвязный полубред. Хоши оперативно реагирует на касание и стонет так, что смутился бы любой профессиональный порноактёр. Рвано и без толики стеснения. У порноактёров есть заранее спланированный режиссёром сценарий, есть однотипная гримаса на роже. У Кирары же есть только накатывающее с каждым новым толчком удовольствие и неподдельные эмоции. Кирара Хоши одним своим взглядом через плечо заставит дрочить и плакать каждого, кто решит с ним посоревноваться в искренности и полной отдаче процессу. Так не трахается никто, кроме него — это Хакари тоже изучил. Ни одна бывшая даже в подмётки не годится. Он наклоняется к уху: шепчет что-то вроде «мой грязный мальчишка» и разгибается обратно, получая заслуженную награду в виде в меру блядского, распутного стона, принадлежащего сейчас только ему. По подбородку в нный раз стекает солёная капелька пота, попадает прямиком в ложбинку между ягодиц, мешается с запахом клубничной смазки. Хакари уже, мягко говоря, себя не контролирует. Голову заполоняет собственный гул крови и хрипы, доносящиеся из крепко сжатых губ. Он с удвоенной силой хватается за грубоватые, хрупкие и костлявые бёдра, точно за последний шанс остаться здесь, в этой реальности, где в данный момент не существует ни долгов по кредитам, ни магов, ни проклятий. На глаза липнут ранее зачёсанные назад волосы, а короткие ноготки впиваются в молочную кожу Хоши. Понимает: четыре минуты и одиннадцать секунд вступили в действие, даже без указаний хозяина. Четыре минуты и одиннадцать секунд бессмертия, которое после сменится уязвимостью. Кирара сминает пальцами покрывало, рычит, охает. Кинджи не видит его лица, но знает как оно выглядит. Знает, что он тоже с каждым новым толчком прикусывает клычками нижнюю губу; знает, что он периодически блаженно прикрывает глаза и шумно пыхает носом. Ущипните. У Кирары мелко дрожат и разъезжаются в стороны колени. Дайте знак, что всё это взаправду. Кирару приходится придерживать, чтобы он не поцеловал мордашкой подушку, приходится шастать глазами по всей комнате, лишь бы не натыкаться на утончённый прогиб поясницы и острые плечи. Иначе Хакари сдастся первым. Хоши даже не подозревает, как сильно подначивает это сделать тупо своим внешним видом. Ахуенным внешним видом. Особенно сзади. — Кин, я почти вс… Не успевает договорить, не успевает кинуть предупреждающий, блядско-размазанный взгляд через плечо, успевает только громко финально охнуть и залиться краской в районе шеи и плеч. Тугие мышцы одурело сжимаются и вновь разжимаются, а мелкая дрожь сменяется крупной, судорожной, выбивающей землю из под ног. Вот оно. Кинджи больше не в силах противиться. Их уже не осталось. Он дышит часто и прерывисто, сердце сумасбродно бьётся о грудину, температура тела, по ощущениям, резко вскакивает до непозволительных сорока одного. Кирара Хоши куда страшнее, чем кажется, думается Хакари. Но он готов, готов падать в этот омут столько раз, сколько попросит его воспалённый мозг. Готов просить пододвинуться поближе, покачать бёдрами, выгнуться посильнее. Потому что секс с Кирарой Хоши — это что-то выходящее за рамки разумного, отчего в глазах пляшут искры, а тело грузно плюхается на кровать. — Кин-тян, вставай, ты меня сейчас раздавишь. Единственное, что заставляет перевалиться на спину и лениво потянуться за салфетками на тумбе. Опять менять постельное…