Всё в порядке, всё хорошо, я всё равно умру (хотя Пьеро этому препятствует)

Вы смотрите на тёмный потолок, гирлянды из огоньков мягко освещают пространство оранжевым светом, который на удивление успокаивает. Рано. Очень рано. Когда вы проверили телефон было четыре утра, но сколько времени прошло с тех пор — загадка. Минуты, потерянные в умиротворяющем покое руки Пьеро, нежно поглаживающей ваши рёбра, прикосновение которой было таким же успокаивающим для вас, как и для клоуна, свернувшегося калачиком рядом с вами. И всё же что-то не даёт покоя— его слова, сказанные позавчера. «Когда мы вернёмся, дорогая. Я хочу рассказать тебе о кое-ком. Одного из нас, с которым ты так и не познакомилась». Но он этого не сделал. В этом твоя вина: ты совершенно забыла об этом в своем стремлении поцеловать его (одна только мысль об этом заставляет твои щёки пылать). Потом ты уснула. Он не успел тебе сказать. Сейчас, правда поднимать эту тему кажется неуместным. Сейчас, когда он прижимается щекой к вашей груди, практически мурлыкая от удовольствия. К сожалению (или к счастью, в зависимости от того как на это посмотреть), Пьеро гораздо проницательнее чем вы когда-либо думали, потому что он замечает что что-то не так раньше, чем вы. «Ты совсем запуталась в своих мыслях, дорогая» — тихо говорит он, не отрывая руки от твоей талии. «Могу я спросить, о чём ты так глубоко думаешь?» Вы полусмеётесь, полувыдыхаете. «Неужели меня так легко понять?» «Только тем, кто внимательно слушает» — отвечает он, нежно сжимая вас в объятиях. На мгновение вы позволяете себе обдумать свои слова, размышляя над тем, что сказать. «На днях ты сказал, что хочешь рассказать мне об одном человеке». Он останавливается. «Это… Ты всё ещё чувствуешь себя комфортно, рассказывая о таких вещах?» Он сильнее прижимает щёку к вашей груди, подтягивает ноги ближе к себе, и в итоге поджимает их под ваши бёдра.  «Это неприятная история, — тихо говорит он. — И я никогда не рассказывал её вслух. Боюсь, я могу оговориться или пропустить слова, или…» «Всё в порядке, Пьеро», — успокаиваешь ты, кладя свободную руку ему на плечо. «Говори то, что тебе кажется правильным. Я соберусь с силами. Ты сделал то же самое для меня». Он кивает, крепче обнимая вас. «Ты слишком добра ко мне, мой свет». Вам хочется (с любовью) отругать его, но вы решаете отложить это на потом. Вместо этого вы даёте ему возможность высказаться. И он говорит. «Мы с труппой не всегда были вместе, — начинает он, не отрывая взгляда от экрана. — Я мало что помню из детства, но знаю что не всегда был один. А потом какое-то время был. Я бродил, прятался, пытался дожить до следующего дня. Это было трудно, но это было всё что у меня было. Без группы далеко не продвинешься». В памяти всплывает образ маленького Пьеро: бедняги, ютящегося в каком-нибудь переулке в поисках тепла. Хотя этот образ новый, он настолько душераздирающий, что сердце сжимается в груди. Возможно, вы не получали от родителей той любви которой хотели бы, но вам никогда не недоставало необходимого. У вас была еда. У вас была чистая вода. У вас была кровать, где можно было спрятаться. Вы не можете представить, как такому маленькому существу приходится добывать всё это, хотя и знаете что для многих это реальность. Но когда это кто-то прямо перед вами, а не на экране телевизора, всё совсем по-другому.  «Первым, кого я встретил был Арлекин — он был в похожей ситуации, что и я». В его голосе нет той злобы, которая обычно звучит когда он говорит о зелёном клоуне. «Мы сблизились. Было приятно не быть таким одиноким. Остальные приходили один за другим на протяжении многих лет, и в какой-то момент появилась и Колумбина». Колумбина. Новое имя, но такое, которое кажется почти знакомым. Кажется, Пьеро физически больно его произносит. «Она была не похожа на нас, — продолжает он. — Она была нежнее. Маленькая, шмыгающая носом, тихая. Её клыки были тупее, тело слабее. Она натыкалась на нас и убегала, как какое-то маленькое существо. Честно говоря, те из нас кто уже объединился, понятия не имели как она так долго выживала». Он тихо смеётся, улыбка едва заметно появляется на его губах. «Потом, пройдя несколько шагов, мы поняли что у нас пропала половина буханки хлеба, которую мы взяли с собой. Она была такой мягкой, такой неприметной, что мы почти сразу же отмахнулись от неё». Пьеро проводит пальцем по вашей талии, на его лице появляется задумчивое выражение. «В конце концов, она присоединилась к нам в наших путешествиях. Думаю, она была самой умной из нас. Так и должно было быть. Но по мере того как мы росли, мы научились заботиться о ней. Защищать её от тех, кто хотел причинить ей вред, оберегать её, когда её собственный ум был бессилен». До тебя постепенно доходит, но ты понимаешь что эта мысль не вызывает у тебя ревности. В каком-то смысле она даже мила. «Ты ведь любил её, правда?» Он дрожащим голосом выдыхает: «Да. Да, я любил. Как и Арлекин, в конце концов». Его голос понижается, становясь холоднее и отстранённее. «А потом мы встретили того человека».  Вы чувствуете, как хмурятся ваши брови. Вам хочется спросить, но вы прикусываете язык. Вы позволяете ему говорить в своём темпе. «Он обещал нам регулярное питание, воду. Место для сна, где нам не нужно было бы беспокоиться ни о стихии, ни о животных, ни о людях, которые могли бы захотеть причинить нам вред. Безопасность — этого нам так давно не хватало. Поэтому мы согласились. Я согласился. Не столько ради себя, сколько ради неё. Я хотел, чтобы ей не приходилось беспокоиться о еде, чтобы ей не приходилось скрывать свой голод за улыбкой и шуткой». Хватка Пьеро усиливается почти до боли, но вы ничего не говорите. Вы понимаете, что ему это нужно. «Этот человек привёл ещё людей. Они смотрели. Они смеялись. Они насмехались, словно мы были всего лишь животными. Полагаю, для них мы и животными не были. Потом он начал получать плату. Медь, в обмен на наши страдания. Серебро за мучения. Золото за каждую слезу, скатившуюся по её лицу». Ситуация только ухудшается. «Чем больше золота собирал этот человек, тем сильнее он его жаждал. Поэтому нас дольше выставляли напоказ. Нас кормили реже. И чем слабее мы становились, тем меньше могли сопротивляться. Это был порочный круг. По глупости я сначала подумал, что, возможно еда просто подорожала. Это Колумбина утверждала, что нас намеренно ослабляют. И она, конечно была права». Его голос постепенно становится всё более резким, теряя часть своей человеческой выразительности и переходя во что-то иное. Но это не пугает вас. Он видел, как вы наносили себе удары ножом. Вы можете быть с ним в этой ситуации. «Мы гнили в этих клетках, дорогая моя, — шипит он. — Нас всех держали отдельно, так что у нас не было даже ощущения присутствия другого человека, на которого мы могли бы положиться. Нас били. Нас морили голодом. Они говорили о том, чтобы убить нас всех и продать Колумбину ради её внешности, чтобы использовать её. А меня тогда так жестоко избили, что я едва мог оставаться в сознании. Было много ночей, когда мы вспоминали о мысли стать людьми, стать свободными. Но это всегда были лишь идеи. Гипотетические мечты, слишком далёкие, чтобы когда-либо их воплотить». Слёзы наворачиваются ему на глаза. Что может быть ещё хуже? «Однажды ночью я был на грани смерти. Я знаю, что это правда: я никогда прежде не ощущал этого так сильно, и с тех пор я этого не чувствовал. Я точно не знаю что произошло, но внезапно передо мной появилась еда. Сырая. Кровавая. Свежая. Кто-то обхватил мою голову, подсунул её под мои губы, двигал мою челюсть, пока я инстинктивно не начал делать это сам. И чем больше я ел, тем больше ко мне возвращались разум и силы. Сначала я заметил, что меня держит и кормит Арлекин. Потом я заметил кровь на полу, сломанные клетки». Теперь по его лицу текут горячие, тяжёлые слёзы. И ты с тревогой обнимаешь его щёку, когда он произносит последнюю, душераздирающую фразу. «И тут я увидел, что Колумбины нигде не было видно». Вы можете физически почувствовать, как ваш желудок сжимается в такт с движением челюсти. Он что-? Он что-? «О Боже, Пьеро» — запинаешься ты, крепче обнимая его и прижимая к себе. — «Прости. Мне очень-очень жаль». Он рыдает у тебя на груди, и тебе становится больно. Потому что ты никогда не видела его таким убитым горем, поэтому ты обнимаешь его ещё крепче, позволяя ему выплакаться у тебя на груди. Через некоторое время он успокаивается и продолжает, хотя его голос приглушён. «Когда этот человек вернулся утром, мы разорвали его на куски. Мы съели его. И мы обнаружили что поедая таких как он, мы получаем возможность выглядеть больше похожими на тебя. Слиться с толпой. Жить, не подвергаясь опасности». Теперь вам всё понятно: почему Пьеро такой привязчивый, такой чрезмерно заботливый. Почему Шут так осторожен в защите близких, почему клоуны должны убивать людей чтобы их съесть. Всё встаёт на свои места, каждая мелочь. Всё, кроме одной. «Если позволишь, Пьеро, — начинаете вы неуверенно, поглаживая его по спине, — как… как она умерла? Она…» Вы не хотите говорить "умерла от голода". Это звучит слишком резко, слишком жестоко. Но он понимает, понижая голос на октаву. «Её смерть не была делом рук человека», — шипит он. Голос его дрожит не только от печали, но и от ярости. «Её убили». «Что?» — с ужасом спрашиваете вы. «Кем?» Он дрожит, в его словах смешались предательство, печаль и гнев. «Клянусь, этим мерзавцем Арлекином!»