Всё в порядке, всё хорошо, я всё равно умру (хотя Пьеро этому препятствует)

Прошло три дня с момента инцидента между вами и Пьеро. Хотя нет, "прошло" — не совсем подходящее слово: оно подразумевало бы некую пассивность, спокойствие, не соответствующее ситуации. Правильнее было бы сказать, что три дня тянулись медленно, словно тёрка по сухой коже. К вашему удивлению, Пьеро вас не игнорирует. Он продолжает оказывать вам обычную похвалу, проявлять внимание и заботу. Он всегда такой внимательный парень (можно ли его так назвать? Технически он даже не приглашал вас на свидание) (не думайте об этом) — он идёт с вами в полицейский участок чтобы узнать о Кэрол; остаётся рядом когда вы расстраиваетесь из-за того, что не можете её увидеть; приносит вам воду когда вы смотрите на пустую страницу, пытаясь придумать что сказать. Казалось бы, всё это должно означать что у вас всё хорошо, но есть один решающий элемент, который превращает всё в ад: Пьеро практически перестал вас трогать. Помимо того что каждый вечер перед сном он прижимает вашу маску ко лбу, физического контакта нет вообще. Никаких поцелуев, объятий и рассеянных прикосновений к вашей коже, к которым вы так привыкли. В теории это не должно быть сложно: в конце концов, вам не привыкать к лишению прикосновений, вы прожили в таком состоянии гораздо дольше, чем готовы признать. Однако как оказалось, эта теория совершенно не соответствует действительности. Похоже, за последние несколько недель вы привыкли ко всем этим милым, непринуждённым прикосновениям, которые он так щедро одаривал. Возможно, было бы проще если бы он не был постоянно рядом, но он есть. Он есть, но пропасть настолько велика, что вы не можете её преодолеть. Не то чтобы у вас было на это право. Это ваша вина. О, как же это больно. Жжёт, как адское пламя в груди. Бывают моменты когда он идёт рядом, раздавая листовки всё более равнодушным прохожим, и кажется что всё твоё существование жаждет его: малейшего прикосновения, тепла, давления чьего-то тела, кроме твоего собственного. Эта потребность настолько громкая, настолько отчаянная, что она резонирует в каждой клеточке твоей души и тела. Однако ты не попросишь об этом. Не сейчас. Даже когда видишь как Пьеро теряет рассудок, как его топят собственные тревоги, ты утешаешь его одними словами, хотя тебе так хочется прижать его к себе и успокоить биением своего сердца так, как ты знаешь что он любит. К четвёртому дню вы сходите с ума. У вас нет на это права, но вы чувствуете как всё больше отвлекаетесь во время своего выступления, ваши угрожающие слова порой обрываются, и вы забываете как должны были закончить мысль. К счастью, это только усиливает тревогу того, кто пристёгнут в кресле Доктора, но вас это всё равно раздражает. Несмотря на ваши попытки убежать от стресса, он начинает вас поглощать. Вы могли бы поговорить с Пьеро, но это кажется неправильным. Он может сократить дистанцию, прежде чем почувствует себя комфортно, просто чтобы вас успокоить, а этого допустить нельзя. Ты не можешь поговорить с Шутом. Он всё ещё немного пугает тебя, и осознание того что он заглядывал тебе в разум, тяжело давит на тебя с тех пор, как исчезло твоё равнодушие. Вы могли бы поговорить с Доктором, но не хотите волновать его ещё больше, чем уже волнуете. Хотя он и не говорит об этом вслух, вы ясно видите это по тому, как он смотрит в вашу сторону. Как его голос становится мягче, когда он обращён к вам. Ты НЕ можешь разговаривать с Арлекином. Ты даже не знаешь с чего начать. Эти разговоры нужно вести, когда(если) тебе станет лучше. Не сейчас.  Таким образом, методом исключения остаётся только один член труппы, с которым можно поговорить. Сначала он не вариант — какой совет он мог бы дать? Да, его аналогия с программой вскоре после инцидента с кислотой была полезна, но это было тогда. Вы почти никогда не разговариваете, и кажется неправильным внезапно обратиться к нему со своими проблемами. Однако эта уверенность быстро угасает после неприятного случая с одним из посетителей Доктора, когда ваша голова находится в слишком хрупком состоянии чтобы поднять её, и вы обнаруживаете себя во главе маленькой синей палатки, в которой вы и Шут разговаривали несколько дней назад.

...

И вот так покой Контролёра был нарушен в этот прекрасный вечер. Он читал новый том «Журнал математики», и потягивал чудесный чай с лемонграссом и розмарином, когда в комнату заглянула маленькая фигурка в маске ворона. «Кассир?» — нервно спрашиваете вы. «У вас есть минутка?» Возможно это продиктовано с раздражением, но на самом деле это просто практичность. Он заглядывает в расписание, аккуратно лежащее в правом верхнем углу его стола. «Да, у меня сегодня вечером нет никаких дел. Садитесь». Вы так и делаете, усаживаясь в кресло напротив него и снимая маску, чтобы воздух лучше циркулировал. Но как только вы это делаете, он снова заговаривает. «Прошла минута. Вам всё ещё нужна моя помощь?» — спрашивает он, сложив руки на столе. Вы моргаете. Он просто наблюдает. «Э-э... да, это была метафора», — неловко бормочете вы. — «Наверное, это займёт больше минуты». Он кивает, наливая вам чашку чая. «Понятно. Пожалуйста, будьте точны в следующий раз, когда будете просить меня о времени: я не хочу никаких накладок в своем расписании». Он подвигает чашку к вам, снова сложив руки. «Ваш вклад в работу Доктора привёл к значительному увеличению числа посетителей за семь дней». Это вас удивляет — вы думали что Доктор лжёт чтобы вас успокоить, когда говорил об этом. «Тем не менее, я полагаю что вы не хотите обсуждать это со мной». «Да, я пришла за советом. Вся эта беседа о программе в прошлый раз очень помогла, и я…» Ваша фраза обрывается, и вы опускаете взгляд на руки, в которых держите чашку. «Ничего страшного, если это вас беспокоит. Можете меня не пускать, я не буду устраивать истерику». «Нельзя отвергать что-либо, не выслушав сначала» — просто отвечает он, наблюдая за вами. «Говорите». Вы киваете, отпивая глоток чая. На вкус он не очень. «Я чувствую себя невыносимой. Как будто… как будто я застряла в этом замкнутом круге: сначала становится лучше, потом снова становится плохо, потом вроде бы становится лучше, потом… вы поняли суть». Вы смотрите на жидкость, на едва заметную рябь, вызванную дрожанием рук. «Это как одни и те же сюжетные ходы: снова и снова. И я даже не могу представить как это должно раздражать всех остальных. А теперь стало ещё хуже, потому что обычно страдаю только я, но теперь Пьеро пытается меня "изучить", а я просто… я не знаю».  Он некоторое время молчит, задумываясь. «Позвольте мне на мгновение сравнить вас с машиной». Вы понятия не имеете к чему он клонит, поэтому киваете. «Допустим, эта машина востребована. Причина этого не имеет значения: важно то, что её нельзя заменить другой. Уместно ли такое сравнение?» Вы киваете. «Тогда позвольте мне продолжить». Он берёт ручку в свои длинные пальцы, хотя кажется только для того, чтобы удержать её в руке. «Машины — это великолепные вещи. Они работают неустанно: и те что в хорошем состоянии, и те с которыми в прошлом обращались плохо. Однако эта конкретная машина особенно дорога своему оператору. Видите ли, несмотря на многочисленные повреждения как внутри так и снаружи, она продолжает производить то, что доставляет ему огромное удовольствие. И поэтому он заботится о ней». Хотя вы понимаете метафору, вас не покидает вопрос, к чему он клонит. Вы же знаете что лучше не перебивать.  «Однако не существует машины, которая работала бы бесконечно без ремонта. Возможно это петля, которая скрипит после слишком долгого использования, или болт который время от времени откручивается, но это постоянная неисправность, которая кажется возвращается, независимо от того, сколько раз её заменяют. Оправдывает ли это выбрасывание всей машины?» «Ну, нет» — просто отвечаете вы. Билетный кассир, кажется улыбается. «Именно. Если автомат достаточно ценен для оператора, он будет продолжать устранять любые неисправности, пока они возникают. Это не делает автомат бесполезным». Вы выдыхаете, чувствуя как сжимается живот. «Ну да, но это так односторонне. Мне кажется это просто замкнутый круг, когда мне нужно чтобы со мной поговорили и подтвердили мои чувства». «Вы считаете себя лишь машиной», — спокойно парирует он. «Вы уверены что это так? И для вас, и для кого-либо ещё?» Это заставляет задуматься. Теперь когда вы действительно сели и подумали об этом... разве у Пьеро нет своих собственных пороков, которые возвращаются как бы часто вы их ни пытались заглушить? Его одержимость, его потребность в подтверждении, его прилипчивость: возможно, для кого-то это было бы слишком. Возможно, это было бы чем-то, с чем они не смогли бы справиться. Но для вас это не так, не правда ли? Потому что это Пьеро. Это такая же часть его самого как его сердце, улыбка и теплота. Возможно, он видит вас в похожем свете. «Полагаю, моей метафоры было достаточно?» — спрашивает Контролёр билетов с оттенком гордости в голосе. Вы киваете. «Да. Да, думаю, так и есть». Однако произнеся это, вы замираете и, несмотря на себя, на вашем лице появляется беспокойство. В конце концов, вы до сих пор не решили главную проблему: как исправить разрыв, который вы создали с Пьеро. «Вас всё ещё что-то беспокоит?» — спрашивает тот, кто сидит перед вами, наклоняя голову. Вы думаете: «Если… хм». Кто бы мог подумать, что такому прямолинейному человеку как контролёр билетов, метафоры даются легче чем вам? Одно дело — придумывать их в письменном виде, и совсем другое — проговаривать вслух. «Если автомат начнёт работать со сбоями, так что оператор боится с ним взаимодействовать, опасаясь усугубить ситуацию... что же делать?» Ему приятно видеть как вы пытаетесь общаться на его языке — языке чисел и машин, — но он не произносит это вслух. «У каждой машины есть свой набор сигнальных лампочек, не так ли?» «А что если они не знают, как их расшифровать?» Вы наблюдаете за его размышлениями, грациозно вращая ручку пальцами. «Всё просто — замечает он. — Им достаточно просто заказать инструкцию или установить экран, чтобы отображались неисправности. Это даст машине средства для самостоятельной передачи информации о неполадках». Вы чувствуете как хмуритесь от такого намёка. Хотя и следовало ожидать что рано или поздно вам придётся открыться ему побольше. Вы думали что сможете отложить это на потом. Похоже нет. Судя по всему, Контролёр принял вашу тревогу за замешательство, потому что тихо вздыхает, наблюдая за вами. «Дорогая, я имею в виду что тебе нужно поговорить с Пьеро о том, что тебя беспокоит. Напрямую». Он НЕ хотел чтобы это прозвище вырвалось наружу. Он не использовал его уже много десятилетий, и раньше оно предназначалось только для неё. В конце концов, никто и близко не мог сравниться с ней по степени достойности этого ласкового обращения. Для Билетёра такой особой привязанности не существовало ни до неё, ни после. Это чувство навсегда осталось в прошлом. Несмотря на это, когда слово слетает с его горла. Кажется что обращаться к вам таким образом не неправильно и не непривычно. Вы, может быть и не одна из них, нет. Но вы и не просто какая-то незначительная заноза. Вы — ещё одна, кто случайно наткнулся на эту группу, кто принёс нечто неожиданное и поселился в щели между ними, никогда не требуя большего. Вы — ещё одно хрупкое существо с искрой, которую мир изо всех сил пытался погасить, и ещё одна кто боролся изо всех сил чтобы продолжать жить, знаете вы об этом или нет.  Когда вы через некоторое время встаёте и уходите, прощаясь с ним на ночь с уверенностью которой не было когда вы пришли, он некоторое время сидит за своим столом в одиночестве, просто размышляя и вспоминая. Затем, в присутствии только себя, он обращается к ночной тишине. «Думаю, они бы вам понравились — с ностальгией говорит Контролёр билетов, — моя дорогая Колумбина».