Всё в порядке, всё хорошо, я всё равно умру (хотя Пьеро этому препятствует)

Пьеро за свою жизнь обзывали разными словами, большинство из которых были произнесены с намерением ранить его так, как физический удар не может. Однако со временем он обнаружил странную закономерность в том, какие из этих слов задевают его больше, чем другие. Самым распространённым оскорблением ещё до смерти Колумбины было то, что он был отвратителен. Мерзок. Конечно, это было больно, но не больше чем голод, избиения и унижения которым он подвергался ежедневно в то время. Грубые слова от людей которые никогда не видели в нём равных, никогда не воспринимали его ни во что иное, кроме животного. Как ни странно, к нему прилипают не эти оскорбления. Нет, больше всего его ранит слово, которое он часто произносит идя по улицам со своими листовками, и за ним в каждом городе, в каждом поселке следуют тихие шепотки. Его называли "неприятным типом". Долгое время он не мог понять почему именно это причиняло ему наибольшую боль, но в конце концов он всё понял. Все эти другие оскорбления ясно давали понять что его никогда не примут, что его воспринимают как нечто иное. Но это? Это свидетельствует о том, что как бы он ни старался казаться человеком, как бы ни пытался улыбаться, притворяться и вести себя как человек, в нём есть что-то, что отличает его от других. Он никогда не будет достаточно хорош. Чувство принадлежности, к которому он так стремится всегда будет ускользать от него, отступая в тот же миг, как кончики его когтей коснутся кожи. Это больнее, чем если бы он никогда и не приблизился к этому. Однажды, вскоре после того как труппа обнаружила что их облик меняется после употребления человеческого мяса, и когда он ещё тонул в горе, он отправился в чёрный шатёр и съел за один присест недельный запас еды для всей труппы. Хуже того, он сделал это до тошноты, запихивая сырое мясо в желудок, пока не смог больше его удерживать. О, какое зрелище он представлял, когда Шут его нашёл: присевший перед зеркалом, кровь покрывала его мех и кожу, он дрожал от рвоты. Он не хотел признаваться зачем совершил это, но Шут вырвал правду. Пьеро надеялся, что если он выпьет достаточно, то в конце концов тоже станет человеком. Он изменится. Он не станет уязвимым. Да, он останется одним из тех кого он мучил, но его больше никогда не ранят таким образом. Шут не наказал его, но этот инцидент надолго остался в памяти обоих. Фиолетовый — физически моложе, но душой старше, долго пытался убедить Пьеро что его инаковость — это не слабость, а сила, признак превосходства над слабой человеческой расой. Он думал что это поможет, но красному клоуну это так и не помогло. В конце концов, он не хотел быть выше других. Он хотел принадлежать к чему-то. Учитывая всё это, легко понять почему Пьеро так волновался, когда пришло время показаться вам. Он, конечно знал что может передумать — вы достаточно ясно дали понять, что если он произнесёт хоть слово, вы позволите ему переодеться и не будете настаивать на большем. Однако он не хотел отступать. Он любит тебя.

...

Несмотря на это, в момент перед тем как он попросит вас обернуться, его охватывает острое чувство страха. Он знает, что вы не покинете его — ни вас, ни его свет, ни его звезду. Однако его внутренняя, более глубокая сторона больше всего на свете хочет спрятаться, свернуться калачиком в темноте и исчезнуть из вашего поля зрения, когда он так открыт. А что если всё закончится так же плохо как когда вы узнали, что они чудовища?Что если показав себя, всё станет ещё хуже? Но потом вы спрашиваете его всё ли с ним в порядке, проявляя заботу даже в такой момент, и он отбрасывает страх. Он говорит вам посмотреть. Хотя он находится рядом с вами, кажется целую вечность, он обнаруживает что не может прочитать выражение вашего лица, когда вы подходите к нему ближе. А вдруг он ошибся в оценке? Он знает что привлекает людей, ведь он видел плакаты с моделями во многих городах. А вдруг он вам не кажется привлекательным, или даже просто симпатичным, или даже невыносимым?  А что, если он и вас беспокоит? Он нервно озвучивает эту мысль когда вы подходите ближе, надеясь спасти, казалось бы проигранную ситуацию, предложив вам отступить. Но вы этого не делаете. Вместо этого ваша рука тянется к его щеке, на вашем лице отражается шок, да. Но и удивление. «Боже, Пьеро» — говорите вы, и благоговейный тон вашего голоса повергает его в шок. «Ты прекрасен». Он не знает что сказать. Он просто молча смотрит на вас, наблюдая как ваши глаза без тени злобы или отвращения оценивают его облик. «Правда?» — шепчет он, не смея надеяться. «Правда». Ты убираешь руку с его щеки и проводишь ею по шерсти на его плечах, любопытство в твоих глазах заставляет его сердце таять. «Я… ты другой, да. Но ты… потрясающий». Он замирает, пока твои пальцы продолжают свой путь, двигаясь вниз к шрамам на его груди, выражение твоего лица слегка меняется. В этот миг он чувствует как в нём вспыхивает неуверенность — почему ты должна быть свидетельницей его прошлых страданий? Почему ты должна испытывать грусть? «Я могу рассказать об этом, если вы того пожелаете» — шепчет Пьеро, всё ещё переполненный эмоциями. «Вам не стоит об этом беспокоиться». Он наблюдает как вы моргаете, хмуря брови. Затем ваши руки тянутся к халату, и он инстинктивно останавливает это движение. В ответ вы качаете головой. «Я здесь с тобой, Пьеро» — твёрдо и доброжелательно говоришь ты. «Доверься мне». Услышав вашу уверенность, живость в вашем голосе, его руки отстраняются, позволяя вам снять халат. Затем леггинсы. Затем майку. Он пылает любовью и похотью, наблюдая как вы раздеваетесь, пока не остаётесь только в самом необходимом для вашего пола, демонстрируя все ваши шрамы — на бёдрах и лодыжках, спускающиеся по груди, намёк на шрам от кислоты. Который как он знает, есть и на вашей спине — и когда вы смотрите на него, вы одновременно кажетесь такой встревоженной, и такой уверенной в себе. «У нас обоих есть шрамы», — говоришь ты ему, с трудом сглатывая. «Ты не стесняешься моих, так что никогда не думай что я буду стесняться твоих». Если бы Пьеро мог влюбиться в тебя ещё сильнее чем уже влюбился, он бы это сделал. Для тебя его инаковость не делает его ни выше, ни ниже себя. Она просто делает его самим собой. И именно это ему и нужно чувствовать. Хотя он видит у вас уверенность, в момент когда вы раздеваетесь, вас охватывает тревога. В конце концов, в последний раз вас видели в таком виде когда вы были ребёнком — волнение вполне естественно. Но вы всё равно это делаете: не для того чтобы убежать, не для того чтобы притупить боль. А потому что прежде всего, вы ему доверяете. Вы смотрите на Пьеро когда говорите о своих шрамах, его зрачки заметно расширяются, и это зрелище вызывает у вас сильное волнение. Он делает шаг вперёд достаточно медленно, чтобы вы могли отстраниться если захотите, и укладывает вас на кровать, обнимая вас руками. Его дыхание становится прерывистым, щёки ярко-багровыми, когда он наклоняется ближе.  «Как далеко я могу зайти, моя любовь?» — шепчет он, руки у твоей головы дрожат от сдерживаемого волнения, низкий тон его голоса перехватывает дыхание. На таком расстоянии ты ещё отчётливее видишь его узоры. Они завораживают. «Думаю, я не готова ни к чему, что 18+», — робко признаёшься ты. «Но я бы очень хотела тебя поцеловать, если ты не против…»  Ты даже не успеваешь закончить, как его губы уже прижаты к твоим. Руки обвиваются вокруг твоих плеч и поясницы, и он целует тебя с такой силой, что ты вопреки себе, издаёшь тихий стон. И ты отвечаешь ему тем же, с таким же нетерпением, наслаждаясь всепоглощающим теплом его и чувством безопасности, которое дарят его объятия.  Затем вы чувствуете как что-то влажное нежно скользит по вашим губам, словно спрашивая разрешения войти. Вы целовались только с Пьеро, и даже тот поцелуй был целомудренным, поэтому на полсекунды вы испытываете то же волнение от неудачи, которое всегда возникает когда пытаешься сделать что-то новое. На этот раз, однако вы решаете рискнуть. Вы раздвигаете губы. Вы знали что у него длинный язык — невероятно длинный — но вы никак не могли подготовиться к восхитительному ощущению, когда он наполнял ваш рот, когда он прижимался к вашему собственному языку так, как вы предполагали что это будет неловко, но на самом деле это совсем не так. Ваши руки скользнули вверх, чтобы обхватить его спину. Одна схватила прядь волос у основания шеи, и Пьеро издал стон, который эхом разнёсся по вам, когда он протолкнул язык глубже, прижимаясь к задней стенке вашего горла и отступая только тогда, когда вас затошнило от вторжения. Вы продолжали целовать его, пока у вас не закружилась голова от недостатка кислорода, отстраняясь только тогда когда чувствовали, что вот-вот потеряете сознание. Губы и подбородок были влажными от страсти поцелуя. Он воспользовался этим случаем, чтобы провести языком по вашей пульсирующей точке, покусывая и посасывая чувствительную кожу там, и мурлыкая когда вы дрожите. «Можно укусить?» — хрипло спрашивает он, впиваясь зубами в вас как только вы киваете, и боль от этого укуса поражает своей сладкой интенсивностью. Это не просто укус — это притязание, и вы принимаете его всем сердцем. Он ваш. Вы его. Никакое другое сочетание не может существовать. Этот танец между вами двумя продолжается до поздней ночи, несмотря на то что он никогда не затрагивает тему сексуального характера, но это нисколько не уменьшает интимности происходящего. Это прекрасное чувство, которое вы разделяете в эту ночь: он целует ваши шрамы, а вы целуете его; он оставляет следы на вашей шее, которые как вы знаете останутся там на несколько дней; вы рассматриваете каждую обнажённую, бесчеловечную часть его тела и лишь повторяете, как вас очаровывает каждый его сантиметр. К тому времени как Пьеро объявляет перерыв чтобы сходить в туалет(что он там делает вы оба знаете, но предпочитаете не говорить вслух). Ваша шея покрыта фиолетовыми и синими пятнами, а губы распухли как никогда до этого. Однако всё это перекрывает глубокое чувство удовлетворения, которое поселяется в трещинах вашего существа, где обычно таится ненависть к себе. Оно вернётся — вы знаете что вернётся. Но вы также знаете что не будете одни, когда это произойдёт.

...

Когда Пьеро возвращается, он прижимается к вам, кладя голову на грудь. И кажется ему стало гораздо комфортнее, ведь ему больше не нужно лежать с вами в этом толстом костюме. Вы с удовольствием гладите его, поглаживая шерсть за рогами пока он прижимается к вам, усталость давит на вас обоих. Однако есть одна вещь, о которой вы вдруг понимаете что забыли спросить. «Мой любимый — тихо начинаешь ты, слушая как он мурлычет в ответ на твои слова — что ты слушал раньше, до того как я вошла?» Он наклоняет голову чтобы посмотреть на вас снизу вверх. Широко раскрытые глаза делают его визуально меньше, несмотря на внушительную фигуру. «На подаренном тобой устройстве была песня. Я случайно её нашёл». Вы моргаете. Вы моргаете ещё раз, потому что точно знаете что он имеет в виду. В конце концов, на вашем старом телефоне всего один номер — тот, о котором вы совершенно забыли. «Ты слушал Мицки?» — спрашиваешь ты, быстро понимая что это, вероятно ничего ему не говорит. «Тебе понравилось?» Он крепче прижимается к твоей груди, затем обнимает тебя ещё сильнее. «Это было грустно. Я бы не хотел чтобы ты снова испытывала это». После этого ты целуешь узоры у него на лбу, нежно улыбаясь и прижимаясь к нему. «Не буду». И даже произнося эти слова, ты знаешь что они правдивы. Тьма, неуверенность, прошлое: ты знаешь что всё это всё ещё здесь, всё ещё ждёт худшего дня чтобы снова показать своё уродливое лицо. И всё же песня которая когда-то так глубоко отзывалась в твоём сердце, больше не имеет там места. Больше нет. Извини Мицки: похоже, тебя всё-таки кто-то хочет видеть в своей команде.