Аргентинская партия

На вторые сутки после прибытия Александр сразу же отправился в наградной отдел, как и велел Барышев. Там он пробыл всего то пару часов — пока сверяли все документы, пока уточняли детали... По истечении второго часа, когда Белов сидел в коридоре и задумчиво смотрел в потолок, в ожидании, когда его наконец пригласят в кабинет, в отдел явилось несколько человек в штатском. На обоих шерстяные костюмы серого цвета и пальто. Один, тот что покрупнее, встал рядом с Беловым и сложил руки на груди, второй, худощавый и с желтой кожей, сел на стул, справа от Александра, и вежливо поинтересовался: — Давно сидите? — редкие волосы, зализанные набок, пробор с левой стороны.. Внимательные, темные глаза с читавшейся в них усмешкой. Светлые, почти невидимые брови. — Не очень. А что? — Вайс напрягся и развернулся лицом к мужчине. — Да вот... Вы ведь Йоганн Вайс? Александр дёрнулся в попытке встать, и с удивлением посмотрел на худого. Стоящий позади него человек положил руку Белову на плечо и крепко сжал его. Белов остался сидеть. Рука у крупного была мясистая, пальцы чем-то похожие на колбасы с короткими, неровными ногтями. — Я Александр Белов. Майор госбезопасности. Худощавый шумно выдохнул и ткнул в лицо Белову "корочку" — Сухачев Иван Иванович. Сотрудник НКВД... Убрав удостоверение, он достал из кармана карандаш немецкой марки. Непонятно для чего ему необходимый. Сухачев улыбнулся, но глаза остались холодными. НКВДшник медленно повертел в длинных и узловатых пальцах карандаш, пока тот не хрустнул и не сломался на две половины, а стержень не вылетел на пол. — А по нашим сведениям, майор госбезопасности Александр Белов умер при исполнении... Будьте любезны — пройдемте с нами. Белов встал. Его всё ещё держали за плечо сзади. Сухачев же шел впереди и, как показалось Вайсу, насвистывал какую-то смутно знакомую песню. Где же он мог ее слышать? Саше хотелось скрыться. Сжаться в комок. Но скрипучий пол выдавал каждый шаг, а это песня... Господи, слишком много внимания. Белову казалось, что из каждой щёлки и трещенки в сухом дереве за ним следят. Хотелось исчезнуть. В чем же он виновен?! Вайс шел сощурив слегка глаза и пристально смотря в затылок Сухачеву. Он судорожно соображал, что же ему делать. *** Я сижу на жёстком табурете в этом мрачном полуподвале, а в глаза бьёт яркая лампа. На контрасте играют. Голос следователя — визгливый, дерганный. Уже второй час долбит одно и то же: — Вы! Когда вы предали Советский Союз?! Когда вы предали партию?! Как по накатанной. Одно и тоже из раза в раз. Я устал. Ужасно устал. Но это лишь проверка, временная мера? Разберутся — отпустят... Отпустят ведь?! Кажется. Я дрожу. Мелкая дрожь во всем теле... Лишь бы она не передалась в голос. Нет. Нет. С трудом сглатываю горький комок в горле и отвечаю — снова, в который раз: — Я никого не предавал. Я выехал в Германию в тридцать седьмом по заданию разведки… — да. В тридцать седьмом. Когда тут творилось черт знает что... Но мне тогда верили. Верили, оттого и послали! А сейчас... Удар слева. Я едва удерживаюсь на стуле. Резкая боль в скуле, губа, кажется, лопнула — чувствую на языке солоноватый привкус крови и боль в зубах, которые, к моему счастью, не выбили. Выпрямляюсь... Стараюсь выпрямиться. Так надо. Смотрю прямо в лицо лейтенанту. Он ждёт. Ждет от меня нужной только ему лжи. Но я не могу. Не имею права. Нет.... Я не имею такого приказа. Приказа лгать своим мне никто и никогда не давал. Трое суток. Кажется, именно столько длится этот бесконечный допрос. Следователи сменяются, вопросы звучат по‑разному, но суть не меняется. Они все одинаковые — эти солдаты с холодным огнём в глазах. Их, работа, как кажется — расписаться на моём лице: то кулак, то ножка стула, то сам стул. Хотя этот особенно озверевший. Какую-то дубинку достал, как из подвалов гес... Нет. Не смей сравнивать! Это не гестапо. Меня лишь проверяют... Да. Жёстко. Но... Есть ли у него иной путь? Вайс! Чёрт... Нет. Саша! Ты же теперь только Саша. Йоганн Вайс мертв. Он похоронен в Германии. Саша, пойми... У них такая работа. Ну уж слишком ты хорошо выполнил свой труд. Это считай комплимент тебе, что тебя подозревают в предательстве. Но ты то не предавал! Не предавал ведь?... В желудке пусто, во рту пересохло. Воды не дают — только выливают ведро на голову, когда я начинаю засыпать. Я уже почти не чувствую тела. Только боль — везде, всюду... Суровая. Жесткая мера. Но... Столько мразей было здесь в годы войны. Мразей, которые считались советскими гражданами. Так же пили и ели с теми, кто погибал в окопах Сталинграда. Те погибали, а они стреляли в своих и служили нацистам. Самое страшное если они убивали тех, кто им искренне верил... Ну нельзя действовать со мной по-другому. Пойми их. Они выполняютьсвою работу. Нужную, суровую работу. Мы ведь, можно сказать, коллеги. Я искал в сволчах людей, а он в людях сволочей. Разведка и контрразведка.. Две неприметные, но родные сестры... Глаза сами закрываются. Я проваливаюсь в тяжёлую дремоту, но тут же получаю удар по голове. Падаю на пол — руки связаны за спиной, сил встать нет. Да и желания, кажется, тоже. Хотя обязан! Но кому?... Самому себе? Сил нет. — Пожалуйста, хватит… — вырывается у меня почти шёпотом. Вайс... Саша! Я же Саша. Саша, возьми себя в руки. Офицер хватает меня за шкирку, рывком поднимает над землёй. Я вижу своё отражение в его глазах — опухшее, синее лицо с кровавыми подтёками. Страх то какой. Глаза блестят, как будто в лихорадке... Лихорадка! Бред у меня. И все это бред. Это не может быть правдой... Волосы — тёмные, но на висках давно поседевшие — слиплись от крови и грязи. Нет-нет. Все это бред! Но где же правда? — Я больше не могу, — говорю я, и это не ложь. Я действительно на грани. А если я в бреду... Он криво ухмыляется, швыряет меня на пол. Отходит, садится за стол, наливает из графина воду в стакан. Смотрит на меня. Но как-то странно, голова больше не болит. Я ее вообще не чувствую. Хотя приложили сильно. — Воды дать? — голос тихий. Спокойный. — Да, пожалуйста… — ну вот! Понял, что я свой. Я же свой! Ну и работа у тебя, братец... Лейтенант встаёт, наклоняется ко мне. Тонкая струйка воды льётся в ухо. Я инстинктивно дергаю головой, хотя, как мне кажется, не от боли в ранах, которая, скорее всего, была. А от прохлады.. Хоть и приятной. — Прости, брат, у тебя теперь не поймёшь, где рот, а где ухо. Но пить‑то ещё хочется, да? — его смех звучит как скрежет металла. Я сжимаю зуб и закрываю глаза. В голове — пустота. Только одно ощущение: я больше не принадлежу себе. Моё тело — поле битвы, моя воля — на волоске. Но где‑то глубоко внутри ещё теплится искра. Искра, которая шепчет: «Держись. Ты должен». Вдыхаю судорожно... Через полчаса следователь сменился вновь. Зашел какой-то толстый, весь вспотевший офицер. Он с прищуром улыбнулся и подошел ко мне. Схватил за волосы на затылке и поднял голову на себя. Потное сальное лицо и отвратительный запах от тела и из-за рта. — Красивый.... Пить хочешь?.. *** Очнулся Александр в одиночном карцере. Шконка поднята и надежно прикреплена к стенке. Ни лечь, ни сесть. Все тело болело, а руки все так же были связаны за спиной. Пальцы онемели, горло саднило и ощущался привкус крови на губах. Вспомнив последнее мгновенье перед отключкой, к горлу подступил комок тошноты. Вырвало на пол. Теперь к противному соленому привкусу прибавился привкус желчи. Белов облокотился лбом о влажную стену. В окошко камеры заглянул рядовой. -- Чего это ты? -- Воды.... -- Не положено. -- глаза в окошке сощурились. -- Лихо ты нашего лейтенанта хозяйства лишил. Откусил. Но и он мудак хорош. -- Что? -- Член ему ты же откусил. Будто не помнишь. Поит он... Желудок Белова скрутило в спазме. Вновь рвота. -- Твою ж... -- рядовой выругался и побежал в противоположный конец коридора звать врача. *** Вновь допросная. Но следователь иной, какой-то усталый. Пожилой. Не такой энергичный, как прошлые. Стараюсь запомнить и его лицо: седые волосы, морщинистая кожа и светлые, чуть злобные глаза из под нависающих век. — Имя. — Александр Белов. — Звание. — Майор госбезопасности. — секунда. Удар и щеку запекло. — Врешь, паскуда. Майор госбезопасности Александр Белов погиб при исполнении задания. А у тебя... Немецкий говорок. — Не вру. — голос кажется, задрожал. Впервые за столько лет. — Я работал в Германии по приказу советской разведки. Опять мне не верят! Я же не вру. Я никогда не вру своим!... Без надобности.... Черт. В голове как-то все перевернулось. Желудок скрутило в очередной спазм. Я сглотнул — во рту стоял привкус желчи. Врач сказал, что язва. Распустился ты, Йоганн. Еще этот акцент немецкий... Дурно. Очень дурно. — Name. Welcher Titel war in Deutschland? Antworte, als wärst du Deutscher! — странно, но услышать знакомую речь и эту интонацию довольно приятно. Напоминает о старых временах и службе в Германии... Напоминает властную интонацию одного генерала из тех, которые были растрелляны за заговор 20 июля. В гестапо он изменился Сталы нервный, с охраной заискивающий. Но то, что было до ареста... Я не забуду никогда. Слова на немецком вырвались сами — будто кто‑то другой управлял языком Белова. — SS-Hauptsturmführer. Mein Name ist Johann Weiss. Ich bin ein Geheimdienstmitarbeiter von Walter Schellenberg. — сразу и спина выровнялась, и голос жестче... Кулаки сжались как при докладе у Шелленберга. Вбили выправку мне эти нацисты.... Проклятые. *** Я вышел из госпиталя НКВД спустя только два месяца. Уже июль. Уже жара. Но как же красиво! Москва так быстро восстанавливается... Прямо чудо. На углу Кузнецкого Моста женщина в синем платье продавала гладиолусы — алые, как знамёна на параде. Я даже невольно замедлил шаг: цветы кажутся чудом посреди всё ещё заметных шрамов войны. Но они затянутся. Исчезнут из Москвы. Она обязательно преобразится. Станет лучше, краше. Но из сердец людей — никогда. Я верю, что никогда больше не повторится то, что происходило в предыдущие шесть, нет, в предыдущие тринадцать лет. Люди никогда этого не забудут. Никогда не простят и никогда не повторят. «Красиво... Цветы... Зализываются старые раны Москвы. Интересно, а как сейчас в Берлине? Как там наши? Несчастные люди — спустя столько лет вновь не могут вернуться домой ибо полно работы... Слышал, там готовится процесс над преступниками режима... Это хорошо. Это важно. Но опять таки предстоит много работы по сбору документов и доказательств. Мог бы я им помочь?... Я ведь со многими оттуда знаком лично... Но... Точно! Как Генрих там? Надо будет обязательно ему написать. Но сейчас домой. К матери и отцу.» Саша улыбнулся и, довольный, поспешил домой. Он был свободен! С него сняли все обвинения, и нашлись свидетели его безупречной работы. Это было как минимум важно. Гвоздю, который теперь человек уважаемый, надо отдельно выразить благодарность. С колхоза в разгар работ вызвали на дачу показаний. Саша был благодарен Барышеву и своему начальнику — Павлу Михайловичу Фитину, которого в своих шифровках Белов называл "Виктор" — "Победа". Как сказал Барышев, Павел Михайлович лично просил за Белова и ручался за него. Кажется, именно благодаря начальнику и вмешательству Барышева Белов вышел на свободу. Внутри, в голове Вайс ухмыльнулся и сказал: — Смотри не оплошай, Белов. Теперь ты на крючке. Доверяют тебе — пока. В вещмешке, оперативно выданном для конспирации, лежали ведомственные медали и документы на них. Щеголять по городу в наградах от разведки было как минимум глупо. Ему в целом запретили ходить в наградах. Сразу домой. Ни с кем в контакт не вступать и остальное время ходить в штатском. По легенде для всех он работал на одном из предприятий. Только семья и несколько особенно близких человек знала правду. И то, не всю. Никто не знал о мыслях и чувствах Белова. Что он чувствовал, когда делал тот или иной шаг. Никто. Наверное, кроме Генриха... Саша сжал кулаки. «Я Александр Белов. И я вернусь к нормальной жизни» Белов поджал губы. Его все же терзали сомнения, что он окажетсв нужен в этом, новом, послевоенном мире. Теперь придётся вживаться в новый образ. В образ Александра Белова. В голове промелькнули воспоминания о Бруно. Сердце заболело от тоски по старому товарищу. По еще одному другу, который никогда не вернутся с войны, который никогда не будет похоронен ни под чужим, ни под своим именем. «Вживаться, вживаться, вживаться. Больше не нужен Йоганн Вайс. Теперь нужен Саша Белов. » *** Через месяц после выписки, когда раны Белова успели зажить, а лицо все больше стало возвращать обычные черты, Александра вызвал к себе Барышев. Он строгим взглядом оглядел воспитанника, который при входе в кабинет вытянулся по струнке. Честь не отдал — Белов был в штатском, а к пустой голове, как говорится, рука не тянется. Белов серьезно, чуть с прищуром смотрел на начальника. Барышев, заметив взгляд Саши, смягчился. Заменил строгость на сочувствие и преодолев те пару шагов, их разделявших, крепко обнял Александра. В кабинете висели настенные часы, они тикали отсчитывая каждый момент их встречи — Ну как ты? — с теплотой, по-отечески спросил он. Белов улыбнулся. — Привыкаю к мирной жизни. Москву изучаю... Как она, однако, хорошеет! — А то нет... — Барышев отошел от Белова к двери и попросил секретаршу заварить им чай. — Ну, садись. Белов сел на стул и взглянул на Барышева, который снова смотрел на него тревожно. Белов замялся под этим взглядом, опустил взгляд на колени и потом, улыбнувшись, вновь посмотрел на Барышева. — Так, зачем вызывали? Барышев замешкался, закашлял. Потом заговорил. — Не удобно тебя просить... Но нам сейчас нужно позарез налаживать резидентуру в латиноамериканских странах. Людей не хватает, а направление серьезное. Много бывших нацистов сделало туда ноги, увезли семьи и данные... Сам понимаешь. Американцам и англичанам это тоже кусок лакомый. Надо их... Опередить. — Латинская Америка? — Вайс тяжело вздохнул и задумался. — В целом, я про это знаю... Вы тоже знаете то, что знаю я... Сколько времени на подготовку? — Месяц, полтора. — Барышев вздохнул. — Какая легенда? — Получены документы на швейцарского гражданина, инженера радиоэлектроника. — Язык бы изучить... Хотя бы минимально для понимания со всей терминологией. — Это не беда. — Барышев махнул рукой — Есть у нас соответствующие учебные пособия и спецы. Будешь приходить раз в неделю практиковать язык. Но изучать легенду и сам язык учить будешь сам. Дома. — Как скажите... А как... Генрих? Барышев улыбнулся. — Весь в делах, весь в работе. Сам понимаешь... Напиши письмо ему. Я отправлю через наших. Так быстрее будет. Барышев отдал Белову нужные бумаги и проводил из кабинета. По коридору вели на допрос какого-то человека. Ободранный и грязный. Странно, что его допрашивали в кабинете. Заметив взгляд Белова, человек набросился на него и прокричал на немецком: — Was glotzt du mich an?! Russisches Schwein! Вайс рефлектороно ударил нападавшего и тот осел. Йоганн усмехнулся и растянув губы в кривой улыбке тихо произнес на немецком. — Ich will und schaue dich an. *** Я, Белов, вернее, Клаус Рот, стою в очереди на таможне. Очередь продвигается довольно медленно, но это не такая уж и проблема. В руках у меня чемодан, в двойном дне которого запасные документы, в подкладке пальто — тоже. Молодой аргентинец внимательно смотрит на меня. — Su pasporte, por favor. — Tenga usted..— акцент... Немецкий. Вполне естественно и понятно. Уши у пограничника слегка дергаются и он опускает взгляд в мои документы. — ¿Cual es el objeto de su viaje? — Viaje de servicio. — спешу добавить — Los documentos lo tienen todo. Он еще проверяет и их. Затем улыбается и говорит: — ¡Esta todo conforme! Ещё бы. Документы ведь делали наши специалисты. Если их немцы за свои принимали, то уж аргентинцы.. Мимо проходит человек в чёрном пальто со смутно знакомыми чертами лица. Сердце начинает колотиться и в голове что-то щелкает. *** Очнулся я уже утром в гостинице. Странное дело — о вчерашнем дне я ничего больше не помню. Только отчётливо таможня и смутно все остальное... Так... Тот человек. Потом дорога. Гостиница... И сон. Ну и перетрудился же ты, Саша. Вдох... Выдох... Ну и накурено же тут. Постель сбоку примята. Хотя я в номере один и пачка сигарет цела. Я не курил. Странно... Так. Ладно. Сегодня встреча с одной нашей агенткой. У неё я должен получить рацию и некоторые сведения. Встать... Умыться... Привести себя в порядок. Поесть можно в кафе на углу... Тело ломит. Странно. Выйти и дойти до кафе... Странное дело, на карте его нет. Данных в ссср — тоже. Вчера я его, кажется, не видел, но про его наличие тут точно знаю. Мельком заметил? Лихо. Захожу в кафе. Официантка спешит подбежать ко мне. Говорить пытается на немецком. — Сеньор, сеньор, как вы, сеньор? — Я... Что за вопросы? Я смотрю вокруг. Кафе как будто после драки. — Вас вчера не сильно избили? Чего? — Кто? — Тот мужчина вчера... Он... Он домогался наших официанток, а вы вступились за нас. Сеньор, спасибо вам. Я вдохнул. Ничего не понятно. Такого я не делал. — Я ничего не сделал... — Не скромничайте, сеньор. Вы голодны? Я киваю. — Я принесу Вам завтрак! Минуту, сеньор. Я сел за столик в углу. Ничего не понимаю... Ничего этого не было. Но... Из окна я заметил девушку в белом платье и с красной лентой в волосах. Агент. Я привстал, официантка принесла завтрак и ушла, улыбнувшись мне. — Gracias! Агентка заметила меня и направилась в кафе. Села за столик в тени и развернула газету. Попытавшись вчитаться в нее, она отбросила бумагу и взглянула в мою сторону. Девушка встала, сложила газету и подошла ко мне. — ¿Позвольте? — спросила она по-испански. — Да, конечно. — я кивнул. Девушка села напротив меня и развернула газету вновь. — За тем столиком ужасная тень. Ничего не видно. Тут окно и видно лучше. Девушка низко склонилась над газетой. У нее явно плохо со зрением. — Слышали новости? — Какие? Девушка развернула газету ко мне. — Убит бывший офицер гестапо. Его нашла чья-то собака на окраине города закопанным в землю. Улик особых нет. Я взглянул на фотографию в газете и замер. Сильнее сжал бумагу. На фотографии был изображён тот человек, которого я встретил вчера на таможне. На лбу была вырезана свастика и слово "свинья". Я сильнее сжал бумагу и только тогда заметил, что под ногтями у меня грязь и земля... *** Барышев ходил из стороны в сторону в своем кабинете. Как он мог позволить! Как он мог позволить послать Белова на задание в таком состоянии! На столе лежал отчет с новой информацией. Когда сначала местный врач-психиатр писал только про некоторую эмоциональную нестабильность в виду ранения головы и долгих лет напряженной работы, то сейчас он уже говорил, что у Белова провалы в памяти и странное поведение вызваны неким «распадом личности». — Понимаете... Он жил в состоянии постоянного стресса, и теперь... Он немного... Как это сказать... Отключается от своего настоящего «я» и переключается на несколько иной образ. В его случае образ нациста Йоганна Вайса. Это... Это своего рода защитная реакция на сильный стресс. Маска. Броня. — И как это... Переключается? — Ну... — психиатр замялся. — Сильный стресс. Если появляется в его поле зрения что-то, что может ему угрожать, происходит переключение на личность Вайса. Это... Интересный феномен. Сам Белов не будет помнить, что он «переключался» на личность Йоганна. "Интересный феномен"... Вот так просто он это называет. Только эти переключения являют для операции серьёзную опасность. И опасность для Белова. — А как это лечить? Психиатр развел руками. — Науке неизвестно. Осмелюсь предположить, что приятными воспоминаниями. Должен быть рядом кто-то, кто смог бы контролировать его состояние. — психиатр поджал губы. — Но... Такого человека не предвидится. Барышев отвел взгляд на стол. На зеленом сукне лежал треугольничек с письмом Саши Генриху. В голове у старого чекиста промелькнула одна мысль, идея, которую было необходимо реализовать.