Аргентинская партия

Белов долго не мог заснуть из-за внезапно накатившей боли во всем теле. Голову, по ощущениям, стянули стальным обручем, а сверху вкрутили парочку болтов, которые периодически расслабляли, а иногда вкручивали еще сильнее в голову. Рука, раздробленная несколько месяцев назад при освобождении заключённых, онемела — ниже локтя она лежала мёртвой плотью на застиранных простынях. Во рту пересохло, но встать и налить воды сил не было. Таблетки от головы, которые Саша выпил часом ранее, помогать так и не начали. Белов смотрел в потолок остекленевшим взглядом. Больно. Ни пошевелиться, ни вздохнуть. Веки, тяжёлые, свинцом налитые, то закрываются, то распахиваются вновь. Глаза воспалены, их жжёт, когда закрыты. Саша тяжело дышит, рот приоткрыт, он чувствует как с подбородка капает пот. К шее липнет ворот рубашки, всё тело мокрое, а в желудке — тугой узел. Белову кажется, что потолок заволокло белой дымкой. Густой и непроглядной. Где‑то вдалеке, будто сквозь вату, доносится гул самолёта. Звук, знакомый с детства… Берлин, 1944‑й… Саша закрывает глаза — и перед ним возникает тяжёлый дубовый стол, покрытый лаком. Камин, украшенный лепниной, пачка сигарет на нём. У окна, заклеенного крест‑накрест скотчем, стоит невысокая фигура в сером гражданском костюме. Волосы аккуратно зализаны набок. «Нет… не надо…» — мысли Белова путаются, ускользают. Мужчина отходит от окна и поворачивается лицом к Вайсу. Йоганн стоит прямо. Руки вытянуты по швам, в одной руке папка с докладом. Кривая ухмылка человека напротив и краткий кивок в знак разрешения. Вайс чисто механически, отточенными до автоматизма движениями, раскрывает папку и начинает зачитывать документ. Его голос — безэмоциональный, ровный: — Одним из результатов работы на восточном направлении стало создание агентуры, состоящей из бывших красноармейцев, перешедших на нашу сторону добровольно... — Они в самом деле нам преданы? — Шелленберг ухмыляется. — Они заинтересованы в сотрудничестве с нами. Проявляют интерес. Но выражают озабоченность в необходимости пополнения агентуры лагерными заключёнными. Это даст им гарантии. — А нам какие это даст гарантии? — Гарантий никто нам дать не может. Голос Вайса — холодный, стальной. Глаза серые, усталые, неживые. Губы сжаты в тонкую линию, а красивое, почти кукольное лицо неподвижно. Шелленберг медленно отходит от окна к камину, берет пачку сигарет и вытягивает одну. Лицо Вальтера было красивым, хотя и исхудавшим обтянутым желтоватой кожей и белеющими шрамами после дуэлей. Шелленберг закуривает. — В целом. — Вальтер усмехнулся. — Это козырь. Несмотря ни на что. Действительно козырь. Спасение заключенных из концлагерей зачтётся Вальтеру. «Козырь… — мысли Белова проносятся где‑то на краю создания. — А дома сейчас зима...» Белов опустил взгляд в пол. Он разглядывал персидский ковер с витиеватым узором и собственные сапоги. Начищенные и новенькие. В целом он был одет как с иголочки — форма с нашивкой СД и новыми погонами. Повышение... Саша тяжело вздыхает и поднимает взгляд на начальника, и, замирает. Перед ним стоит он сам. Но какой‑то другой Белов. Та же форма, те же черты лица, но взгляд… Стальной. Свежий. Злой. Безумный. Вайс смотрит на Белова широко раскрытыми глазами, злобно ухмыляясь. Он делает шаг вперёд. Белов чувствует, как его собственная рука непроизвольно тянется к кобуре — но кобуры нет. Только боль в раздробленной руке возвращает его в реальность. Саша вскривает и садится на кровати. Перед ним сидит человек. Сквозь тьму можно разглядеть лишь серые глаза, блестящие в темноте. Неизвестный тянет к Саше руку и гладит его по плечу, поднимаясь по шее к голове. Тонкие пальцы треплят волосы, проводят по огрубевшим шрамам на голове. Гладят как-то нежно, заботливо. Холодные руки остаются ненадолго на лбу, стремясь как бы ослабить боль. За окном начинает капать дождь. Он льётся все сильнее и сильнее. Вот чего у Белова болела голова — это теперь естественная реакция, после контузий и сотрясений. Чужие холодные руки укладывают Белова на подушку, гладят по щекам и спускаются к шее. Большими пальцами слегка надавливают на яременную ямку, гладят ключицы и поднимаются вновь к шее, к кадыку. Белов не может пошевелиться. Ему, кажется, стало чуточку легче. Не так больно. Он блаженно прикрывает глаза и с тихим стоном выдыхает... А руки тем временем смыкаются у него на шее и начинают давить. Саша распахивает глаза. За окном гремит гром и сверкает молния. В ее свете Белову, слегка помутневшим взглядом удается разглядеть душителя. Серые стальные глаза, аккуратные черты лица и жесткая усмешка. Мужчина давит сильнее, большими пальцами вдавливая гланды — дышать от этого становится невозможно. Белов словно смотрит в свое отражение. Его душит он сам...

***

Саша просыпается под утро. На окне видны капли после прошедшего дождя. Белов садится на кровати и пытается понять, что с ним происходило ночью. На столе напротив звенит будильник. Пять утра. Саша моргает и мотает головой. Надо вставать. Несколько минут, и кровать заправлена, Белов стоит уже у зеркала с кружкой горячей воды, куском мыла и бритвой, на шею накинуто полотенце. Саша внимательно разглядывает свое лицо. Усталое, сероватое, с синяками под глазами и впалыми щеками. Он кладет все принадлежности на полочку у зеркала, снимает с шеи полотенце, смачивает его горячей водой и протирает им лицо. Щетина еще жесткая, ей не больше пары дней. Саша опускает помазок со свастикой и орлом в горячую воду, взбивает пену и наносит ее на лицо и шею. Вновь смотрит на себя в зеркало и слабо морщится. «И вновь путями вражьими ходить под чужим именем... Вновь притворяться, вновь угадывать и пытаться добиться расположения... Вновь держать марку...» Саша зажимает бритву в руке и медленно, от виска к подбородку, аккуратными движениями сбривает щетину. Хочется спать. Глаза слипаются. Уже вытирая лицо полотенцем от остатков пены, он замечает недобритый кусочек на шее. Саша тяжело вздыхает, слегка массирует виски, отгоняя сон, и вновь берет в руки бритву. Ручкой из пластика вверх, лезвием прижимает к шее. Белов замечает позади себя тень, когда слышит шёпот. «Надави сильнее. Ты же хочешь тишины? Так уйди» Белов дёргается и тут же морщится. На стальном, недавно наточенном лезвии виднеется капелька алой крови. Он смотрит в зеркало — там никого нет. Только его собственное отражение. Но в глазах — тот самый стальной, безумный взгляд. Взгляд Вайса. Йоганн усмехается и отходит от зеркала, вытаскивает чемодан с вещами и кладёт на кровать. Щелчок, чемодан раскрыт. Внутри виднеются аккуратно сложенные вещи: рубашки, бельё, документы и бутылек французского одеколона. Йоганн берет флакон и направляется к зеркалу. Открутив крышку Вайс капает на руки жидкость. Пахло хвойным лесом. Похлопывающими движениями Вайс втирает спирт в кожу, слегка морщится от боли, когда спирт попадает на рану. Придётся повязать платок... Ночью было жарко, Вайс весь вспотел, а нормально помыться возможности нет. Иоганн морщится и смачивает чистый край полотенца водой. Протирает плечи, грудь, живот и спину. В зеркале замечает синяки на шее и царапину с запёкшейся кровью. Перестарался. Вайс усмехается, надевает костюм и покидает комнату. В планах на сегодня было выйти на работу в радиомастерскую, как он выяснил, работает там пока только два человека — сам хозяин и один мастер; а также получить посылку у некоей Марии Сапатеро, 1867 года рождения, по адресу, данному Лаурой. Также Гессен попросила прийти к Сапатеро с цветами, следовательно, стоило найти и цветочный магазин. Вайс закрывает дверь в комнату и идёт по коридору к лестнице. Ему навстречу идет пожилой аргентинец — худой, с желтоватой кожей. — Доброе утро, сеньор! — Вайс улыбается и слегка кивает. Аргентинец кряхтит в ответ что-то невнятное и скрывается за углом. Внизу за стойкой регистрации сопит молодая девушка — внучка хозяйки. Вайс останавливается рядом, холодно смотрит на девушку и усмехается. Иоганн слегка стучит по стойке, привлекая внимание. Девушка нехотя просыпается. — Сеньора, я Рот из 16 комнаты. Хотел бы... — Вайс запинается. Испанский он знает не так хорошо, как хотел бы. Улыбнувшись, он кладет на стойку ключи. — Извините.. Я... Уходить... — Йоганн делает неопределенный жест рукой и машет в сторону выходной двери. Девушка сначала моргает, пытаясь понять, что от нее хотят. — А. Хорошо-хорошо. Девушка забирает из рук Вайса ключи и вешает на гвоздик с номером позади себя.. Парень улыбается, произносит короткое "спасибо" и покидает помещение. На улице царит летняя жара. В воздухе витает аромат недавнего дождя, кофе и бензина. Вайс спешит запрыгнуть в трамвай, следующего до окраин города, где расположена радиомастерская герра Шнайдера. Иоганн усмехается, отдавая деньги за билет — с пяти до семьи утра действует так называемый "рабочий тариф". Проехать в это время можно за пол цены. Вайс вспомнил, как Белов этому удивился и порадовался:хоть так, но о рабочих тут заботятся. Протяжённость трамвайных путей в Буэнос Айресе самая большая в мире: можно проехать практически в любую точку города, но увы. Все со временем приходит в упадок. Трамвай скрипел, вонял пылью и маслом. За остановку до работы Вайс решил выйти и прогуляться, а заодно и рассмотреть район города, в котором он работает. Иоганн приметил магазин книг, частный магазин с продуктами и старушку торгующую цветами. Уже одна проблема решена. Вайс подошёл к старому дому, на первом этаже которого распологалась мастерская. Это был малозаметный магазин с выцветшей вывеской на испанском языке. Иоганн дернул ручку. Мастерская заперта. Вайс уткнулся головой в окно, пытаясь вглядеться во внутрь.. Он заметил, как внутри магазина что-то шелохнулось. Иоганн усмехнулся и обошел магазин с другой стороны. Черный ход в затхлом переулке. Вайс отстучал в дверь мелодию из Бетховена "К Элизе" и только тогда в двери появился тучный мужчина, быстро втянувший Иоганна внутрь за рукав. — Доброе утро. — как ни в чем не бывало произнес Вайс улыбнувшись. — Почему так поздно? Вайс на секунду опешил. Шнайдер — хозяин мастерской — помахал перед носом Вайса наручными часами. Одиннадцать часов дня. Иоганн побледнел и потом усмехнулся. — А вы время с Берлинского на местное не переводили? — Вайс постучал по циферблату своих часов. Шнайдер перевел взгляд с часов Вайса на свои. Поджал губы. — Мы все равно живём по Берлинскому времени. В этой мастерской и между собой, немцами, уж точно. Вы от Вебера? — Именно так. — Вайс кивнул. — Я Фридрих Шнайдер. Хозяин этой мастерской. А вы Клаус Рот или как вас звать на самом деле? Иоганн улыбнулся и склонил голову вбок. — Клаус я. У меня так в паспорте записано. Шнайдер фыркнул. — «В паспорте». Я по паспорту Хулио Кобронес, а по испански ни бельмеса. Вайс лишь улыбнулся, сузив глаза. — Я из Вермахта. Делопроизводством занимался. — И как же ты делопроизводитель в Аргентине оказался... — Делопроизводитель в Генштабе. — Писарь в штабе. Все понятно. До и во время войны Шнайдер был инженером в Люфтваффе. А если быть точнее в Y-Dienst. Отдел люфтваффе, отвечающий за перехват и анализ радиосообщений. Шнайдер профессионал в своём деле, поэтому ему сделали документы на имя гражданина Аргентины и помогли сбежать. Хотя характер у него не из легких, что отразилось в испанской фамилии... — Раз писарь, то серьезного ничего доверить не могу. Но работу дать обязан. Там на столе в углу коробка старых деталей. Рассортируй их и разбери те приемники. — Шнайдер кивнул на стол заваленный всяким хламом. Стол стоял в углу помещения и не очень был похож на рабочий. Вайс вскинул брови и медленно кивнул. Он сидел за рабочим столом с коробкой микросхем и включённым паяльником. Скучная, монотонная работа, от которой Вайса тянуло в сон. Глаза слипались. Воздух в мастерской был густым, неподвижным. Он пах расплавленной канифолью, пластиком и застарелой пылью, осевшей на полках с радиолампами. Он в сотый раз за день вставлял микросхему в плату, прижимал жалом, слышал короткий пшик расплавленного припоя. Движения были отточенными, механическими. Мысли тонули в этом однообразии. Он не думал ни о Берлине, ни о Белове, ни о задании. Был только жар, дым и навязчивый пшик паяльника. Парень окинул взглядом проделанную работу и отложил паяльник на подставку. Размял кисть руки. Раздробленная рука с уродливым шрамом, та, что он так тщательно прятал под рукавом, вновь напомнила о себе. Не болью, а мертвой тяжестью — будто чужая конечность, приросшая к телу. Пальцы непроизвольно подрагивали. Иоганн поморщился и взглянул на часы, ощущая усталость. Его тошнило от этого однообразия. Раньше он этим не занимался. Это больше нравилось Белову. Этот дурак вообще уважал монотонность. Монотонность равно спокойствие. Тишины ему хотелось. Следовало пройтись, к тому же время было обеденное. Вайс отпросился у Шнайдера и вышел в ближайшее кафе. Крепкий, густой кофе и суп. Это ему было остро необходимо — с утра он ничего не ел. Дверь скрипнула, впуская его в прохладу. Воздух здесь был свежее, но всё равно насыщен запахом жареного, даже скорее горелого масла и кофе. Вайс выбрал столик у стены в углу. Оттуда был прекрасный вид на все помещение и улицу из окна. Хотя стекло поросло слоем грязи. Иоганн, несмотря на всю свою сдержанность, почти накинулся на суп. Томатный, прохладный, хотя и не очень вкусный. Вайс вытер рот салфеткой и взглянул на часы. У него есть ещё более получаса времени. А спать хотелось очень сильно. Иоганн выругался про себя и положил голову на сложенные на столе руки. Уснул он довольно быстро.