Обладатель Пяти Грехов | 五罪之主 (Wǔ Zuì Zhī Zhǔ)

В какой момент ты стал чудовищем, Ван Цилин, когда совершил свои пять злодеяний или когда весь мир решил, что тебя стоит бояться и ненавидеть? Дорога к Лунной Обители заняла у тебя семнадцать дней. Всё это время ты шёл сквозь деревни, где крестьяне забыли, что такое милосердие. Ты питался тем, что находил в лесу и спал на голой земле или, если фортуна благоволила, то в пещере, где холод пробирался до костей. Но хуже холода были те самые взгляды, что преследовали тебя. В каждой деревне люди оборачивались. Сначала они смотрели на молодого господина в поношенном, почти монашеском одеянии, с любопытством, но вскоре это сменялось ужасом. Ты не знал, что именно выдавало тебя: усталость в глазах или та самая походка, человека, который когда-то имел право не кланяться никому кроме Неба. Или, все таки, кольцо, что тускло поблёскивало на твоём пальце, хотя ты тщательно прятал его в рукаве. И вот тогда начиналось. Двери захлопывались перед тобой одна за другой. Женщины бросали корзины и убегали с визгом, мужчины падали на колени, умоляя, чтобы ужасный Обладатель Пяти Грехов пощадил их. Ты не оборачивался, просто шёл дальше, слыша, как за спиной люди перешептываются, что Династия Ван Первозданного Источника поплатилась за своё высокомерие. Теперь её последний представитель был обречён скитаться по миру как изгой — отвергнутый и Небесами и теми, кто ещё недавно сжигал ему благовония, почитая почти как небожителя. На седьмой день, в очередной мелкой деревушке, старуха вышла на порог и бросила тебе под ноги горсть сушёных листьев. Она рухнула на колени и уткнулась лбом в землю. Но это не было знаком почтения. Она боялась, что иначе принесешь беду в её дом. — Господин... — слёзы текли по морщинистым щекам, размывая грязь на загорелом лице. — Умоляю, уйди. У меня внуки... маленькие ещё. И семья у нас бедная. Временами сами голодаем. Я не могу дать тебе большего. Ты усмехнулся. Это был обычный чай, который здесь выращивали. Она пыталась таким способом задобрить тебя, словно некоего демона. Хотя так тебя тоже называли, мол, сама Шижань Юаньцзюнь сослала тебя на землю, дабы карать твоими руками Малые и Великие кланы. Ты убрал чай в сумку и пошёл дальше. На двенадцатый день дождь стал литься не переставая. Ты промок до нитки, шагая по вязкой тропе. И тогда-то ты подумал о том, что раньше слуги бегали за тобой повсюду с зонтами. Тогда тебе казалось, что так будет всегда. В Молангане, откуда ты родом, непогода могла стоять неделями. Ты любил дождь и ещё больше — смотреть, как он бушует над морем, а вот матушка опасалась, дабы младший господин не простыл. И каждый раз, когда ты пренебрегал этой заботой, тебе потом попадало от старшего брата. Мол, нечего заставлять её переживать. Теперь-то ты понимал, что никогда не ценил этого — ни слуг, ни удушающей заботы, ни тепла дома, куда всегда мог вернуться. К семнадцатому дню ноги и поясница ныли так, что казалось, тебя неудачно переехала повозка несколько раз. Но ты всё шёл. Потому что знал: если остановишься и обернёшься назад, то не найдёшь позади ничего, кроме воспоминаний, которые тянули тебя на дно подобно якорю. А на вершине этой горы была хоть какая-то, но всё же надежда. И если даже там тебя не примут, то уйти будет попросту некуда. И тогда ты увидел храм. Когда-то давно это было домом Лунного клана Лэн. Первые жрецы высекли Обитель вокруг древней святыни внутри горы Ханьмо, откуда им было удобно наблюдать за фазами луны и звёздами. А те, кто искал милости здешней Богини, построили деревню, где паломники могли найти ночлег и покой. Чем больше процветал культ Луны, тем больше росла деревня. Через неё стали проходить караваны, а торговцы предлагали товары со всех уголков мира. Но всему приходит конец. Когда храм сгорел за одну ночь, люди бежали, оставив меньше дюжины послушников восстанавливать святилище. Ты остановился у подножия и запрокинул голову. Десять тысяч ступеней вели к Лунной Обители. Она казалась недосягаемой, как луна, к которой можно протянуть руку, но нельзя коснуться её. — Ну что ж, — хрипло прошептал ты. — Надежда умирает последней. Ты начал подниматься, считая ступени, чтобы не думать о том, что будет, если никто не откроет. Тысяча. Две тысячи. Три. На четырёх тысячах ты остановился дабы перевести дух и оглянулся. Внизу, в долине, уже горели огни. Деревни казались крошечными и размытыми, как нарисованные тушью. Ты смотрел на них и думал: где-то там, среди этих огней, живут люди, которые боятся тебя. Которые ненавидят тебя. Которые когда-то кричали твоё имя иначе, осыпая лепестками, стоило войску Братсва «Трех Драгоценностей» войти в их город. — Ван Цилин! — кричали они. — Осколок Изначального Пламени! Спаситель! Теперь они кричали совершенно иное. Ты улыбнулся. В тот день алое солнце уже почти скрылось за горизонтом, когда, преодолев все десять тысяч ступеней, ведущих к обители, ты постучал в массивные деревянные двери. Но никто не открыл. Ты постучал снова. В ответ опять тишина. Решив, что даже здесь тебе не рады, ты уселся на ступени и склонил голову, не понимая, что делать дальше. Вдруг ты почувствовал как тебя мягко ударили по макушке. Подняв голову, ты увидел перед собой белую лань — ту самую, которую видел на склоне по дороге сюда. Она нагло обнюхивала тебя, явно что-то выпрашивая. — Ты это ищешь? — спросил ты, доставая свёрток с сушёными корешками и предлагая ей один. — Это всё, что у меня осталось, но могу поделиться. Лань наклонила голову, принюхалась и громко фыркнула, словно говоря: «Ты серьёзно предлагаешь мне эту гадость?» — Ну, ладно, — сказал ты, примирительно разводя руками. — Справедливости ради, я сам от них не в восторге. Лань чихнула и продолжила нюхать, пока не наткнулась на то, что заставило её отскочить назад, словно от удара хлыстом. — Ах, это, — ты посмотрел на свою руку, где красовалось золотое кольцо. — Понимаю. Даже я иногда его побаиваюсь. Война окончена, а я до сих пор от него не избавился. Ты попытался его снять, но сколько бы ни тянул, кольцо словно приросло к твоей плоти. — Если знаешь, что с ним делать, я буду весьма признателен, — с весёлой улыбкой на губах ты почтительно поклонился животному, словно старейшине, но церемониальность прервало урчание в животе. — Не возражаешь, если я все-таки съем оставшиеся корешки? Мне ведь ещё предстоит долгий путь вниз. Но когда ты хотел засунуть их в рот, лань бесцеремонно потянула тебя за рукав. Свёрток с корешками упал на пыльные ступени. — Эй! Можно было просто сказать, если сама хотела их съесть. Ты попытался поднять корешки, но лесная гостья вновь потянула тебя, заставляя встать. — Хорошо, хорошо. Не буду поднимать еду с земли. Признаюсь, это весьма гадко, даже для меня. Но тогда, может, покажешь сама то, чем питаешься? Лань развернулась и, бросив на тебя взгляд оскобленной императрицы, зашагала прочь. Движимый скорее любопытством, чем надеждой, ты последовал за ней. Она увела тебя по едва протоптанной тропинке, огибающей деревню, и вскоре скрылась в зарослях. Ты остался стоять на развилке, не понимая, куда идти дальше. А стоит ли вообще? Закрыв глаза, ты прислушался. До тебя донеслось журчание воды и… голоса? Это были две девушки — они радостно хихикали и что-то обсуждали между собой. Боясь, что внезапное появление незнакомца, да ещё и мужчины, спугнет их, ты присел возле кустов, откуда мог наблюдать за ними. Мы стояли возле каменного резервуара, куда вода стекала по системе бамбуковых труб из горного родника. — Вот бы узнать наконец, кого Лунный старец уготовил для меня, — сказала Мо Ань. — Надеюсь, он увезёт меня подальше отсюда. Надоело мне это вечное мытье храма! — Служить Богине — великое благо, — напомнила я. Мо Ань поёжилась, поняв, что сказала лишнее. — Конечно, конечно, — торопливо добавила она. — Просто… Просто было бы хорошо, если бы Богиня иногда сама следила за своим святилищем и давала верным слугам передохнуть. Она зачерпнула из резервуара глиняную чашу, доверху наполнив её чистой водой. Раньше жрицы заглядывали в будущее с её помощью, но после падения клана Юэшэн Лэн многие учения утратились навеки, и чаша превратилась в ещё одну бесполезную реликвию. Делая вид, что ничего особого не произошло, Мо Ань дождалась, пока лунный свет уляжется на поверхность воды, и внимательно вгляделась в отражение. Её брови сдвинулись в легком недоумении, а потом расслабились. — Опять ничего, — обиженно простонала она, протягивая мне чашу. Её платье было простым, без вышивки; лишь пояс с фазами луны выдавал в ней служительницу Лунной обители Ханьмо, а в движениях сквозила легкая неуклюжесть, подчёркивающая не знатное происхождение. Мой же наряд из серебристого шелка выглядел изящнее — в силу статуса. В белых волосах сверкала шпилька-полумесяц, знак моего дома. В нашем роду поговаривали, что когда богиня признаёт кого-то своим сосудом, она отмечает её избыточной Инь. Матушка называла это благословением, но для других это был клеймом покойницы. Я взяла чашу. Стоило мне склониться над ней, как тишину нарушила короткая трель серебряных подвесок и браслетов, заскользивших по запястьям. Лунный свет лёг на поверхность воды и осветил моё лицо. В тот миг ты впервые увидел так называемую принцессу Дома Луны, последнюю наследницу угасающего рода, а я — клубящуюся, голодную ауру тёмного артефакта, на твоём пальце. Только глухие не были наслышаны о тебе, Обладатель Пяти Грехов. Говорят, твоим первым грехом было убийство собственной матери при рождении. Она считалась самой близкой к небесам — культиватором, которой предрекали вознесение, чего не случалось со времен Жрицы Ван. Но ты «выпил» её жизнь, чтобы выжить самому. Героям прощают кровь врагов, но никогда — кровь своих. Вторым грехом стало разжигание войны. Поначалу твой кровный отец посчитал, что ты не станешь угрозой. Вода гасит огонь. Клан твоей матери, Цзя Муссонного Берега, веками оттачивал мастерство укрощения морских бездн. И если второй названный сын Госпожи Муссонных Ветров был ещё весьма посредственным культиватором, то ты считался самым бездарным и величайшим разочарованием для тех, кто называл Ван «свергнутыми небожителями». Когда Ван Чэнсин взошёл на престол, то решил расчистить путь для законного наследника, избавившись от бастарда. Но он не учёл преданности Клана Цзя собственной крови. Глава Муссонного Берега отказался выдать тебя — и поплатился головой. Его казнь стала поводом для супруги объявить войну клану Ван Первозданного Источника, правившему веками. Третьим грехом стало святотатство в Храме Молчания. Монахи четыреста лет хранили там Кольцо Жрицы. Последний его владелец сошёл с ума, и в народе ходили слухи о проклятии. Но ты просто взял его, словно оно всегда принадлежало именно тебе. Для монахов это стало чудом: артефакт сам выбрал тебя. Но для остальных это было дурным предзнаменованием, ведь как на небесах может быть только один Божественный император, так на земле может быть только один сильнейший культиватор. А таким уже по праву считался Ван Сяньчжэнь. Ты солгал миру, сказав, что если будешь больше развивать культивацию, то будешь способен держать эту силу под контролем. И, быть может, сильнее всего ты солгал себе, поверив, что избежишь расплаты, раз используешь кольцо во благо. Четвёртым грехом стало клятвопреступление. Ты обещал клану Цзя, который тебя приютил, хранить их честь. Но в конце войны, когда Ван были повержены, а новый владыка Муссонного Берега, твой брат, стоял на пороге воцарения, ты уничтожил символ легитимности Императора, заявив, что «мир, рождённый в крови, не заслуживает нового тирана». Братство «Трёх Драгоценностей» затрещало по швам. Семья Цзя так и осталась «одной из многих», потерявших тысячу людей впустую. И тогда Цзя Цзюэмин дал клятву, что не найдёт покоя, пока ты не заплатишь за престол, который он потерял. И лишь с пятым, последним, мнения расходились. Одни шептались, что этим грехом стало соучастие, но не могли сказать, в чём именно. Другие нарекали, что ты выжил, когда все достойные погибли. Третьи же связывали его с четвёртым грехом, поговаривая, что ты передал символ власти Жуань Лису из Клана Жуань Священного Древа, с которым вырос в Цитадели Восьми Ветров, посадив его тем самым во главу мира культиваторов. Но, наверное, только ты знал на это ответ. Священная чаша выскользнула из моих рук и со звоном разбилась. Осколки разлетелись по траве. — Что случилось? Ты что-то увидела? — испугалась Мо Ань. — Нам надо идти, — прошептала я, хватая её за руку. — Но чаша… Богиня разгневается! Я потянула Мо Ань за собой, игнорируя её возмущённые визги. Но стоило мне обернуться, как наши взгляды встретились сквозь листву, и тогда-то я впервые подумала, что твой пятый грех, возможно, заключался не в том, что ты сделал, а в том, кем ты стал — и кем продолжал оставаться, когда весь мир отвернулся от тебя. Ты был затаившимся в кустах тигром, который предпочёл голодать, нежели снова почувствовать вкус крови. Тем, кто просто прятал свои когти и ждал — терпеливо, молчаливо, — пока смертные устанут его бояться, а бессмертные вспомнят и пошлют хоть одно благословение. И сейчас, откинув голову назад, ты горько рассмеялся. Луна раскрыла не только присутствие Кольца Жрицы, но и твою личность. Но ты решил не отступать. В тебе тлела крошечная надежда и желание узнать, отворю ли я тебе дверь или запру её поплотнее, как все остальные.