Глава 7. Кокон тишины
7 марта 2026 г., 10:00
Пощёчина от тётушки заставила мою голову откинуться в сторону, и я почувствовала жгучее покалывание на щеке.
— Ты осквернила не только эти одежды, но и память своей матери. Она отдала жизнь, чтобы выжечь скверну из твоей крови, а ты… — с отвращением взглянув на кровь, что осталась на её ладони, тётушка вытерла её о чистый край моей одежды. — Позволила её стараниям стать пеплом быстрее чем сгорает одно благовоние.
Я медленно повернула лицо к ней. Мне хотелось сказать, что если бы не этот «мясник» во мне, Лэн Суяо уже была бы мертва. Но я смиренно промолчала. Она была права. Моя вина заключалась в том, что я выбрала легкий путь жестокости, вместо правильного пути Лэн. Для старшей жрицы Луны это не просто нарушение устава, а предательство самой сути нашего бытия.
Я отпустила голову демоницы и окровавленной рукой вынула из волос первую серебряную шпильку.
— Грязь клана Мэн не смывается молитвой, — мой голос прозвучал на удивление спокойно, лишенный всяких эмоций, пока пряди свободно падали мне на плечи. — Она выжигается только тишиной. Я осознаю свой грех и понесу за это наказание.
Следом полетел расшитый лунами пояс, главный символ Дома Лэн, и даже обувь. Лишив себя всех жреческий атрибутов я передала их Лэн Суяо, которая смотрела на меня с негодованием.
— Сегодня я не переступлю порог нашего святилища, — произнесла я, глядя на запястья. Когда в доме Лэн рождается дочь, ей одевают серебрянные браслеты, которые с неё должны снять только после смерти. — Там я буду искать то, что потеряла холодом и тьмой, столько сколько потребуется, пока не очищу свою душу от скверны.
Выполнив уважительный поклон перед тётей и Лэн Суяо, пошла прочь, чувствуя, как неровные камни тропы впиваются в подошвы. Я не привыкла ходить босиком и каждый шаг причинял боль. Но эта боль была необходима.
***
Дождь не смог отмыть въевшуюся в серебряные одежды кровь.
Рассвет я встретила в Инеевом укрытии, чьи каменные стены, казалось, вытягивали само тепло жизни из моих костей. Я сидела в позе лотоса на ледяном полу. Мои пальцы, сложенные в мудру, уже давно потеряли чувствительность, а дыхание вырывалось изо рта облачками пара, пока я повторяла сутру покаяния.
Найти в себе ту точку покоя, где затихает рокот «барабанов Мэн», оказалось труднее, чем во все предыдущие разы. Пещера отторгала меня своим холодом вместо того, чтобы дарить умиротворение. Слишком много красного стояло перед глазами. Слишком много ярости, страсти.
Легенда гласила, что основатель Лунного Ордена Лэн обрёл познание в этой самой пещере, увидев свет Богини, когда сидел лицом к стене. Сейчас на этом месте стоял алтарь духу Ханьмо, над которым висела табличка с поэмой, пересказывающей эту историю.
Наверное, основатель смог стать лучшим мастером Инь просто потому, что обладал спокойным и миролюбивым характером от природы. Мне же никогда не достичь его уровня совершенства.
Тяжело вздохнув, я заставила мысли отступить. Я была обязана стараться усерднее, чтобы поскорее вернуть себе церемониальную мантию и шпильки. За свою жизнь я потеряла столько, что уважение Жрицы осталось единственным, что я ещё могла удержать. И ради этого я была готова сидеть неподвижно, пока конечности не покроются инеем.
Шорох у входа заставил меня сжать зубы.
— Ох, ну и выбрала же ты себе местечко, — жалобно произнёс ты, переводя дыхание и растирая затекшую шею. — Подумать только! Десять тысяч ступеней до храма, и ещё две тысячи досюда. Твои предки знали толк в самоистязании.
Твои слова отозвались эхом от каменных стен. Я не открыла глаз, даже когда почувствовала, как рядом на камни упало что-то шуршащее.
— На, подложи это под себя, Мэн Цуэр, — твой голос прозвучал необычайно серьезно. — Будет немыслимо, если целительнице самой понадобится помощь, когда она сляжет в лихорадке.
— Не называй меня так, — бросила я, не прерывая медитации, хотя само упоминание этого имени отозвалось почти физической горечью во рту. — Барышня Мэн мертва.
Ты так громко выдохнул, что я почти физически ощутила, как ты закатил глаза.
— Если бы она была мертва, госпоже Лэн Цуэр не пришлось бы здесь отсиживаться.
Я услышала сухой треск, когда ты поднёс хуочжэцы к древесине. Вскоре по сводам пещеры заплясали рыжие блики. Тяжёлый холод начал неохотно отступать, сменяясь запахом костра и горьковатого дыма. Каждое прикосновение тепла к моей коже казалось предательством.
— Погаси огонь и уходи, — спокойно сказала я, мысленно возвращаясь к той строке, на которой ты меня прервал. — Искупление ищут в холоде и тишине, где между мной и Богиней нет ничего мирского. Ты оскверняешь меня одним своим присутствием.
В воздухе поплыл густой, издевательски сладкий аромат поджаренных в меду каштанов. Моих любимых.
Желудок отозвался резким спазмом. Я сильнее сцепила пальцы в мудре, пытаясь подавить этот животный зов.
— Дисциплина в твоём храме, признаюсь, крепче топоров Мэн. И в бою не подведёт, и временем не источится. Пришлось применить все свои навыки. Ешь, — ты положил каштаны прямо передо мной. — Я никому не скажу, клянусь своей… ну, тем, что у меня осталось вместо чести.
Рот наполнился вязкой слюной. Мой «зверь» внутри не хотел молиться — он хотел вгрызться в это лакомство. Но я осталась неподвижной.
— Не знала, что пятым твоим грехом является опустошение моей кухни, вор Ван, — я едва заметно улыбнулась.
— Обижаешь! Вовсе нет. Мне их передал Ли Тао. Мальчишка крепкий. Уже на ногах.
Я почувствовала, как от этой новости внутри расходится мягкое тепло, не сопоставимое с волнами жара, которыми обдавал костёр.
— Чего ты добиваешься? — мой вопрос прозвучал мягко, но прямо. В нём не было ни благодарности, ни гнева. — Может, ты тоже пришёл за покаянием? Потому что вчера почти проиграл голоду Кольца, когда защищал Ли Тао?
Я открыла глаза. Каштаны лежали прямо передо мной, искушая. Я могла съесть один, и никто бы не заметил. И даже если бы ты проболтался — моё слово в пределах Ханьмо имело больший вес, чем твоё. Но вместо этого я их отодвинула от себя.
— Называешь себя мудрой, а готова замерзнуть из принципа, — ты потянулся ко мне и забрал один каштан, внимательно следя за моей реакцией. — Мудрость в том, чтобы принять дар, когда он тебе предложен. Ешь.
Я знала, каким он был в тот момент, когда ты положил его в рот: сладким, липким и ослепительно вкусным. Такие готовила тётушка Лэн Вэнцю, когда понимала, что перешла черту. Она, как и все, ждала моего возвращения молча — Луна ведь не знает солнечных капризов.
Если я хотела поскорее их увидеть, мне стоило постараться. Не ради Богини, а ради себя.
— Уходи, Ван Цилин, — сказала я, возвращаясь к медитации. — От того, что ты будешь мне мешать, моя вина не станет меньше.
Вместо ответа ты поудобнее уселся и вытянул ладони вперёд, грея их над пламенем. Отблески света делали твои черты непривычно резкими. Пришлось действовать самой. Коротким жестом руки, не разрывая мудры, я призвала резкий вихрь, который погасил костёр.
Ты замер в недоумении.
— Ладно, пусть будет по-твоему, — сказал ты, примирительно поднимая ладони. — В темноте так в темноте. Но скажи, ты ведь знаешь какую-нибудь сказку? За годы скитаний я понял: золото в карманах не удержишь, а вот хорошую историю можно унести с собой куда угодно. Это единственная ноша, которая не давит на плечи. Ну же, не жадничай!
Я задумалась. Жриц Луны учили толковать знамения, а не плести небылицы для случайных гостей. Да и как я могла рассказать то, чего никогда не знала? В моём детстве были тренировки до кровавого пота и тишина, пахнущая сандалом, но никак не истории перед сном со счастливым финалом.
— Что именно ты хочешь услышать, Ван Цилин? — горькая усмешка тронула мои губы. — Сказку про великого мастера, который так сильно ненавидел одну женщину, что сжёг её дом и вырезал весь род? Или, может, сказку про мать, которая так усердно топила свою дочь в ледяной реке, что та разучилась дышать, но так и не смогла захлебнуться?
Ты замахал руками, отгоняя мои слова, как назойливых мух.
— Фу, ну и сказки у тебя… Прямо как те снадобья, которыми ты меня травишь по вечерам.
Глядя на дымные кольца, тающие под потолком, твоё лицо утратило привычную беззаботность. Ты открыл рот, чтобы что-то возразить — возможно, признаться, что собственное прошлое не слаще моего. Но в результате лишь тряхнул головой, прогоняя лишние мысли, и снова нацепил маску неунывающего пройдохи.
— Нет, так дело не пойдет, — пробормотал ты. — С таким настроем ты и покаяния не найдешь, и новые дыры в душе проковыряешь. Я пытался дать тебе шанс блеснуть красноречием, честно! Но раз уж ты безнадёжна в искусстве слова, придется мне самому спасать положение. На этот раз герой моего рассказа — ловец жемчуга, который, пытаясь вернуться домой, уплыл ещё дальше…
Слова оборвались, оставшись за внезапно появившимся барьером. Я сложила руки на коленях, возвращаясь в кокон тишины. Я слышала, как ты колотишь в серебряную стену, и это приносило почти садистское удовлетворение: ты заперт снаружи, я — внутри.
Но удары прекратились слишком быстро.
Я приоткрыла глаза, чтобы проверить, ушел ли ты, и едва не вскрикнула. Ты сидел на корточках в цуне от меня. Рыжее сияние Кольца ехидно пульсировало, словно довольный зверь, пожирая остатки моей защиты.
— А ты такая, какой тебя описывала Фань Гуаньюй, — в твоём шёпоте не было ни тени насмешки, лишь мягкая, продавливающая уверенность, от которой по моей коже пробежала дрожь.
— Отойди, — пригрозила я понизив голос. Это было предупреждение, за которым обычно следовал удар. — Даже здесь тебе не стоит забываться о приличиях, Ван Цилин.
— Отойду. Даю слово, но только Барышне Мэн. — Ты не шелохнулся. Напротив, подался вперёд, сокращая расстояние. — В Фанхуа скоро расцветут пионы, а великие кланы соберутся для почтения павших во время Разрушения «Ложной Дхармы». И я отрекусь от Кольца перед главами Малых и Великих кланов. Не знаю как оно на это отреагирует. Я никогда не снимал его с момента как оно выбрало меня в Храме Молчания. Поэтому мне нужна твоя помощь. Целительница не удержит обезумевшего зверя, а вот «мясник» Ордена Мэн Летающих Топоров — да.
Ты сидел нахально близко ко мне, и твои губы ещё блестели от мёда, а в глазах читалось торжество охотника, считавшего, что уже победил, когда лишь загнал дичь в тупик.
— Мэн Цуэр не существует, — отрезала я. Мои слова должны были звучать как приговор, но в этой тесноте они казались лишь слабой попыткой отгородиться. Ты не слушал. Ты смотрел на мои губы, на мои дрожащие ресницы, и я поняла: ты выигрываешь. Ты заставляешь меня оправдываться, злиться, чувствовать. Ты вытягиваешь «мясника» наружу не силой, а наглостью. — Есть лишь Жрица Лэн, чей путь…
— Ложь, — выдохнул ты прямо мне в губы.
Я застыла, ожидая, что внутри запылает праведный гнев Жрицы. Но вместо этого твоё дыхание обожгло мою кожу, и на мгновение всё о чём я могла думать стало о липкой сладости каштанов на твоих губах. Ты втянул мою нижнюю губу, слегка прикусил — не больно, но заставляя вздрогнуть, — и снова поглотил её с глухим, низким стоном. Этот звук зародился где-то в твоей груди и отозвался ощутимой вибрацией в моей.
Ладонь с размаху встретилась с твоей щекой. Хлест от пощечины эхом отразился от сводов пещеры.
— Вон из моего храма, — яростно прошипела я вставая на ноги. — Чтобы к утру тебя здесь не было.
Холод пещеры теперь проникал не просто до костей, но и в ту брешь, которую ты только что пробил во мне. Не глядя на тебя, я направилась к выходу.
