Обладатель Пяти Грехов | 五罪之主 (Wǔ Zuì Zhī Zhǔ)

— Какая разница?! — я топнула ногой так сильно, что рыжая пыль на каменных плитах взметнулась вверх. — Отец, ты же воин! И я тоже! Такая выходка ничуть не возмутила его. Мэн Ханьдэ, отдавая должное своему вежливому имени «Улыбчивый генерал», усмехнулся. Перед ним на столике были разложены пожелтевшие листы с Цзяьцзыпу. Его пальцы мягко коснулись струн гуцина, извлекая чистый, глубокий звук, который, казалось, должен был меня успокоить, но лишь подлил масла в огонь. — Прежде чем метнуть клинок, нужно отточить слух, — он подтянул колок и, сверившись с Цзяьцзыпу, взял новую ноту. — Подумай ещё раз над моей загадкой, Цуэр. Что рождается в тишине, но решает исход прежде, чем поднят клинок? — Я ненавижу загадки! — отрезала я. — Это пустая трата слов. Они не помогут мне сбить ястреба в небе или отразить удар врага. Прямо за моей спиной, подобно назойливому духу, возникла Фань Гуаньюй. На ней было ханьфу бледно-персикового оттенка — цвета, которым её клан пытался подражать нашим рыжим скалам, а в волосах поблескивала заколка в виде горной камелии — символа Шаньча Фань. В её родной туманной Линьюнь этот оттенок, может и казался живым и сочным, но здесь, среди Алых Скал, он выглядел выцветшим, как старая тряпка, забытая на солнцепёке. — Прошу прощения за моё вмешательство, глава Мэн — она сложила руки перед собой и совершила изящный, наигранный поклон, прежде чем продолжить. — Осмелюсь предположить, что это замысел — тонкое искусство стратегии, рождающееся в тишине ума и направляющее исход всякого противостояния. Мэн Ханьдэ поднял на неё взгляд, и его губы тронула та самая неизменная добрая улыбка. — Верно, Фань-сяоцзе! Образованность — это тоже оружие, и порой куда более острое, чем сталь. Раз ты отгадала, скажи: что привело тебя ко мне? Какова твоя просьба? Она снова склонилась в глубоком, идеальном поклоне. Каждое её движение было выверено, словно она репетировала его перед зеркалом тысячу раз. — Мне ничего не нужно от хозяина Медного Сердца, кроме его благорасположения, — пропела она. Лёгкий ветер коснулся прядей её волос, что свисали над светлым и юным лицом, словно раскрывшийся бутон белого лотоса. Меня едва не вывернуло. Со слов отца, он велел именно мне обучать Фань Гуаньюй техникам нашего клана потому что среди дядей и кузенов я — единственная женщина, которой дозволено держать оружие. Хотя от меня не укрылось, что это в первую очередь акт жалости по отношению ко мне. У младшей госпожи этого дома столько дел и ответственностей, что времени заводить друзей просто не оставалось. Но эта святоша была чужой, и я не понимала, почему должна тратить драгоценное время на её «правильные» шаги и слабые взмахи мечом. Отец, всё так же улыбаясь, вновь обратился ко мне. Он видел меня насквозь и знал о моём гневе, и о моей неозвученной просьбе. — Мэн Цуэр, я готов дать тебе второй шанс. Если ты отгадаешь следующую загадку, я выслушаю тебя с особым вниманием. Ты ведь хотела о чём-то попросить? Должно быть дело особой важности. В его мягком голосе звучала доля укора. Это была уже моя третья попытка отослать Фань Гуаньюй обратно в её орден, и он продолжал дразнить меня, предлагая играть по его правилам. И что мне теперь смотреть, как Фань Гуаньюй опять сияет своим умом на моём фоне? — Не нужно, — буркнула я, резко развернувшись. Я стремительно зашагала прочь из павильона, не желая больше видеть ни его понимающей улыбки, ни кроткого облика этой святоши. Фань Гуаньюй, отвесив последний учтивый поклон главе клана, поспешила следом за мной, сохраняя на лице всё то же невозмутимое и правильное выражение. Она была воплощением всего, что я презирала: спокойная, непоколебимая и послушная. Тогда, в пятнадцать лет, я и представить не могла, чем обернется моя ненависть к ровеснице, которая пожаловала к нам на полугодовалое обучение боевому искусству. Ускорив шаг, я надеялась оставить её позади, но эта девица была словно приклеенная ко мне. Куда младшая госпожа — туда и она. Я почти перешла на бег по крытой галерее, но стоило замедлиться, как и шорох её подола стихал, подстраиваясь под мой ритм. Эта её манера быть моей тенью, соблюдая безупречную дистанцию в три шага, не обгоняя и не отставая, раздражала сильнее, чем открытый вызов. Справа от галереи разверзлась пропасть. Наши Алые Скалы уходили вниз на сотни метров, расцвеченные полосами оранжевого и багряного, словно застывшее пламя земли. Из самого дна каньона, на тяжёлых железных цепях медленно поднимались корзины торгового каравана. Скрежет механизмов перекрывал свист ветра. Огромные плетёные корзины с рисом, укрытые рогожей, медленно поднимались вверх, на кухню резиденции «Медное Сердце». Одна из корзин качнулась, задев острый выступ скалы, и поток белого зерна хлынул вниз, исчезая в рыжем мареве каньона. Всё величие клана Мэн, неприступные стены нашей крепости и слава непобедимых воинов — всё держалось на таких вот «подачках» с равнин. Мы были хозяевами скал и мастерами войны, но оставались рабами собственных желудков и мой отец продолжал «улыбаться» купцам Жуань, кланяясь им за каждую горсть риса. Дом Фань «Горной Камелии» славился тем, что располагался на Сычуанской равнине, где выращивали рис, лекарственные травы, чай и разводили декоративных птиц. Их товар высоко ценился во всей Поднебесной, но между Линьюнем и Чиянь Ди не было прямых дорог — лишь шаткие горные мосты и тропы шириной в ладонь, по которым не пройдёт ни один караван. Чтобы продать нам свой рис или шёлк, Фань были вынуждены идти в обход через земли Жуань, делая крюк в сотни миль и платя двойную пошлину, что завышало конечную цену, делая низкокачественный товар Жуаней более выгодным. У них не было выбора, ведь прямо под моими ногами ревели горные потоки, несущие талую воду ледников в их «персиковый рай». Клан Мэн держал руку на самом горле Дома Фань: стоило лишь перекрыть русла или отравить истоки, и их цветущие сады превратились бы в пустошь. Мы душили их жаждой, а Жуань — налогами. Я хотела видеть наш клан самодостаточным, а не зависящим от чужой милости, будь то еда или навязанные ученицы. Дойдя до своих покоев, не оборачиваясь, я шагнула внутрь и с силой захлопнула тяжелую дверь прямо перед носом Фань Гуаньюй. Мужчинам клана не дозволялось даже дышать рядом с этой красавицей, чтобы не запятнать её честь, но это не значило, что я должна делить с ней каждый вздох. — Сяо-цзе, вы вернулись, — моя служанка, Су Ли, подбежала ко мне, едва я переступила порог. Я обессиленно опустилась на табурет и прижала ладони к вискам, пытаясь унять пульсацию в голове. Случайно коснувшись уха, я убрала выбившийся локон и заметила на кончиках пальцев тёмный след. Я лихорадочно вытащила из рукава платок и принялась тереть кожу, но пятно лишь размазалось, въедаясь в поры. — Ох, сяоцзе, у вас опять краска потекла, — прошептала Су Ли, всплеснув руками. Сердце пропустило удар. Я вскочила и бросилась к бронзовому зеркалу. В тусклом металле отразилось моё раскрасневшееся от злости лицо и белое клеймо. У самого виска пробивалась тонкая, как паутинка, прядь мертвенно-белого цвета. Су Ли достала маленькую шкатулку из черного дерева и тонкую кисть из потайного ящичка в комоде. Внутри томилась густая смесь. Су Ли принялась осторожно наносить состав на смывшийся клочок на моих волосах. В зеркале я заметила свою постель, застеленную тяжёлым чёрным шёлком. Этот цвет должен был скрывать мой позор. В западных землях Чиянь Ди белый считался проклятием: он принадлежал либо старикам, чьё время истекло, либо покойникам. Мои волосы, отмеченные печатью чистой Инь, были клеймом. Если бы кто-то узнал, что будущая Госпожа Дома Летающих Топоров носит в себе эту «мертвую» силу, всё уважение к нашему роду рассыпалось бы так же легко, как тот рис в каньоне. Даже отец не смог бы меня защитить от суеверных людей клана, которые закидали бы меня камнями до смерти, чтобы не навлечь беду на свои семьи. Я с силой опустила руку на столик, и удар прозвучал так громко, что Су Ли подпрыгнула, выронив кисточку, которая покатилась по полу, оставляя жирный тёмный след. — Раз я будущая владычица этого клана, мне придётся вести дела даже с теми, кто вызывает у меня желание схватиться за «Раскол Земли», — озвучила я вслух свои мысли. Барышня, что смотрела на меня в отражении, при всей своей привлекательности не могла сравниться с «правильной» и «чистой» Фань Гуаньюй, которая сейчас наверняка ожидала за дверью, словно преданная псина. Уже в столь юном возрасте её нарекли Чжэндао-фужэнь, госпожой Истинного Пути, и ходили слухи, что её духовная энергия настолько чиста, что во время медитации вокруг распускаются цветы. Люди поговаривали, что она была той самой дочерью, о которой мечтал каждый глава клана. Весь мир воспевал её почтительность главе дома Фань, чья глупость могла сравниться лишь с его спесью. Она безропотно сносила старческие капризы отца, терпела его расточительство и ошибки в управлении и подносила чай с таким благоговением, будто он был перерождённым небожителем. Сунь-цзы говорил: «Покорить чужую армию, не сражаясь — вот верх совершенства». Зачем мне пачкать руки о её безупречные одежды? Если я не могу выгнать её силой, я создам условия, в которых её собственная «правильность» станет для неё ловушкой. Наполнившись этой решимостью, я резко встала и направилась к двери. Я собиралась распахнуть её и заявить, что буду обучать Фань Гуаньюй, но на своих условиях — таких, от которых у неё заноют даже кости. Однако стоило мне толкнуть створку, как я едва не врезалась в человека, стоявшего на пороге. Мое сердце рухнуло вниз. Передо мной стояла матушка. Лэн Бинхуа была подобна изваянию из белого нефрита, безупречная и холодная. Её чёрные волосы были уложены в высокую причёску, где каждая шпилька подчёркивала знатность её рода и высокий статус, а взгляд оставался тяжёлым и непоколебимым, словно вершина горы Ханьмо. Она чуть припадала на правую ногу. Скользкие плиты моста, соединявшие её павильон с залом для медитаций, коварно предали свою хозяйку во время недавней бури. Я невольно поёжилась, чувствуя, как затылок обдаёт холодом. Если отец был генералом, то матушка была стихией, которую невозможно обуздать. Она никогда не стремилась стать частью клана Мэн. Несмотря на годы жизни в «Медном Сердце», она оставалась верховной жрицей Лунной богини Ханьмо, сохраняя девичью фамилию и ту непоколебимую независимость, которая заставляла даже самых суровых воинов клана Мэн склонять головы перед ней. Её идеалы были твёрже гранитных скал нашего каньона. — Если ты полагаешь, что горный скакун на твоих одеждах определяет черту дозволенного, — медленно процедила она, — то спешу сообщить: в этом доме нет места для девиц, не умеющих держать в узде свой нрав. И если гнев Улыбчивого генерала был подобен летней грозе — громкой, но быстротечной, то гнев Лэн Бинхуа был подобен медленному замерзанию воды в трещинах скал, что в итоге раскалывает даже самый крепкий камень. — Матушка, я лишь хотела… — начала я было, но она коротким жестом пресекла мои оправдания. Я до сих пор помнила вкус крови во рту и жжение в плечах после последнего месяца, проведённого в Лунном храме, где она ударами бамбуковых палок выбивала из меня «грубость Мэн», пытаясь вытесать послушную жрицу. Раз в год она заставляла меня проводить один лунный цикл вместе с ней в святилище — в дни, когда клан Юэшэн Лэн праздновал середину осени. Раньше, когда я была помладше, отец совершал это «паломничество» вместе с нами, но чем старше я становилась, тем меньше времени он находил, чтобы интересоваться жреческими делами матушки. — Сегодня ночью ты исполнишь Лунный танец, — отрезала она, вложив в мои руки одеяние из тончайшего тёмно-серого шёлка с серебряной вышивкой. Я мигом передала жреческий наряд Су Ли, чувствуя, как внутри всё протестует. — Я — воин, а не… — голос предательски дрогнул. Один только взгляд Лэн Бинхуа заставил мои слова застрять в горле. — Ты — преемница рода Лэн, — чеканя каждое слово, сказала она, не оставляя места для возражений. — И ты исполнишь свой долг перед Богиней. — Лэн-фужэнь, — раздался за спиной вкрадчивый, чистый голос Фань Гуаньюй. Она выступила вперед, как всегда вовремя и как всегда безупречно. — Если позволите, я могла бы сопровождать танец вашей достойной дочери игрой на сяо. Я долго обучалась этому искусству и буду почтена если дозволите помочь в ритуале. Матушка медленно перевела ледяной взгляд на неё с бесстрастным лицом изучая каждое движение гостьи, словно стараясь разглядеть за внешней кротостью тень дурных помыслов. Для жрицы Лунный танец был нитью, связующей землю с небесным чертогом. На нём могла присутствовать любая женщина, будь то госпожа или служанка, но чтобы участвовать в нём… Я была уверена, что матушка откажет ей. Но вместо этого Лэн Бинхуа молча кивнула не пошевелив ни одной мышцей лица, прежде чем уйти шурша одеждами. Это был предел тех эмоций, которые она была способна выражать. В тот момент я хотела задушить Фань Гуаньюй. Она увидела, что я ненавижу эти ритуалы и жреческие танцы и решила отомстить за попытку вышвырнуть её из Медного Сердца. И я была не намерена оставить это просто так. В моём доме она будет играть по моим правилам, а не наоборот.