Ещё одна Уизли

Placebo — Running Up That Hill

Ужин пах обидой и пережаренной картошкой. Воздух на кухне стал таким густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Сириус и Молли снова сцепились из-за того, сколько информации стоит сообщать Гарри, а Рон неудачно пошутил про «суд Министерства», пытаясь разрядить обстановку. Гарри взорвался, опрокинул стул и вылетел из кухни, хлопнув дверью так, что со стен посыпалась штукатурка. Элоиза выждала ровно десять минут. Она нашла его на лестнице второго этажа — он сидел, сжав голову руками, и от него будто физически исходил пар. — Если ты сейчас собираешься сказать, что мне нужно успокоиться, я за себя не ручаюсь, — глухо произнёс он. — Я собиралась сказать, что маггловские хот-доги на углу улицы — неплохое лекарство от желания кого-нибудь проклясть, — Эл стояла над ним, держа в руках два плаща. — Окно в кладовке всё ещё без защиты. Через пятнадцать минут затхлые стены площади Гриммо остались позади. Ночной Лондон встретил их влажным ветром и неоновым мерцанием луж, которое после мрачных коридоров казалось почти ослепительным. Холодный воздух, пропитанный запахом асфальта и свободы, казался Гарри слаще любого кислорода. Купив по хот-догу с щедрой порцией горчицы, они сели на железную лавку в небольшом сквере. Гарри жевал свой перекус с такой яростью, будто это был портрет миссис Блэк. Где-то вдали выла маггловская сирена, а оранжевый свет фонарей делал его лицо усталым и обычным. Здесь, среди звуков ночного города, он выглядел просто подростком, а не «Избранным», и Элоизе показалось, что он наконец начал дышать полной грудью. — Они держат меня за ребёнка, — наконец выдавил он. — После всего, через что я прошёл. Квиррелл, василиск, Сириус, Седрик… — Я никогда не слышала полной истории твоих приключений, — сказала Элоиза. — Рон тебе не рассказывал? — удивлённо спросил Гарри. — Я предательница семьи, забыл? Он со мной не разговаривает, — с усмешкой ответила Эл, но улыбка не коснулась глаз. — Расскажи мне. Не то, что пишут в газетах или обсуждают в гостиной Слизерина, а как всё было на самом деле. Например, первый курс. Философский камень. Гарри начал рассказывать. Про испытания, ловушки, про то, как Гермиона решила логическую загадку, а Рон пожертвовал собой на шахматной доске. Он ожидал, что Эл будет поражена, как это обычно бывает, но она слушала с каким-то странным, аналитическим выражением лица. — Подожди, — перебила она его, когда он дошёл до Зеркала Еиналеж. — Тебе не кажется странным, что трое первокурсников смогли преодолеть защиту, выставленную самыми могущественными магами Британии против самого опасного тёмного волшебника века? — Что ты хочешь сказать? — нахмурился Гарри. — Включи голову, Гарри. Могущественные маги запечатывают хранилища кровью, древними рунами и проклятиями, от которых слезает кожа. А здесь? Пушок, которого можно усыпить колыбельной? Дьявольские силки из учебника за первый курс? Ключи на метлах? — она скептически подняла бровь. — Это не стена против врага. Это приглашение для гостя. Гарри замер, хот-дог застыл у него перед ртом. Он начал прокручивать в голове события той ночи, и каждая деталь, которую озвучивала Элоиза, вставала на своё место в новой, куда более мрачной картине. — Метла. Ключ, который может поймать ловец, — сказал он, указывая на себя. Эл не перебивала. — Шахматы. Все знали, что на нашем курсе Рону нет равных. — Я бы поспорила, но меня всё равно никто не послушает, — пробормотала Эл, но Гарри был слишком погружён в себя, чтобы услышать. — Зелья и логика — это Гермиона. Но тогда для кого были силки? — он говорил уже скорее сам с собой. — Не знаю, может, в вашей компании не хватало знатока травологии? Может, это должна была быть я? — игриво спросила Эл. Но выражение лица Гарри начало её пугать. Он снова заводился — именно этого она и пыталась избежать. — Невилл! — выдохнул Гарри. Эл фыркнула. — Ну конечно, не слизеринка же, — саркастично заметила она. — Между прочим, мы с ним на одном уровне. — Это была не защита. Это был экзамен, — прошептал Гарри. — Дамблдор не охранял камень. Он наблюдал, как мы исполняем свои роли в его пьесе. Мы не спасали мир. Мы проходили проверку на пригодность для будущего. Элоиза тяжело выдохнула. — Я не могу говорить наверняка, но, так оно и выглядит. Как будто он хотел, чтобы ты нашёл Зеркало. Вся эта защита… это было представление. Вам заранее раздали роли. Вы не спасали камень. Вы сдавали экзамен, о котором вас не предупредили, а Дамблдор наблюдал из ложи. Гарри резко поднялся. Ярость вернулась с новой силой, но теперь она была направлена не на Сириуса и не на миссис Уизли, а на весь этот мир, где его использовали как фигуру на доске. — Значит, даже тогда… всё было подстроено? — его голос дрожал. — Каждый мой шаг? Элоиза поняла, что зашла слишком далеко. Она тоже встала и коснулась его плеча. — Эй. Посмотри на меня. Даже если это было подстроено, твой выбор был настоящим. Твоя смелость не стала меньше оттого, что кто-то наблюдал. — Она помолчала. — Я знаю, каково это — быть частью чьей-то картины. Инструментом для чужой цели. Хочешь знать, почему я терпеть не могу свои дни рождения? Гарри посмотрел на неё, его взгляд постепенно прояснялся. — Почему? — Потому что в большой семье день рождения — это не про тебя. Особенно если ты делишь его с кем-то. Это про то, чтобы мама почувствовала себя хорошей матерью, чтобы Рон съел лишний кусок торта, чтобы все собрались и сделали вид, что мы идеальная картинка. Например мой десятый день рождения: мама испекла любимый пирог Рона, и все весь вечер обсуждали очередную выходку Фреда и Джорджа. Я сидела в конце стола, размазывая крем по тарелке, и никто даже не заметил, когда я ушла в свою комнату. В Норе я всегда была «другим ребёнком». Я научилась прятаться в саду, разговаривать с гномами и играть на гитаре Чарли, пока они кричали в доме. Моя независимость — это не выбор. Это способ выжить. Она рассказала, как впервые испекла пирог, а мама сказала: «Неплохо, но Джинни помогала лучше». Как мечтала о котёнке и так и не получила его. Как никогда не получала традиционный рождественский свитер зелёного цвета, хотя просила, ведь это ее любимый цвет. — Всю жизнь мне говорили, кем быть и куда идти. Быть «настоящей Уизли». Но я поняла: несмотря на то, что говорят другие, мою жизнь живу я. И не их рамки определяют меня — Уизли, слизеринка, сестра Рона… — тут Гарри усмехнулся. — Меня определяют мои решения. — Она сделала паузу и, глядя ему прямо в глаза, тихо добавила: — А тебя — твои. Гарри слушал, заворожённый её голосом. Он вдруг понял, что она открывает ему часть своей души, которую не видел даже Рон. Её спокойный, чуть саркастичный тон действовал на него лучше любого успокаивающего зелья. Дорога назад прошла в молчании, но это было другое молчание — наполненное мыслями. Когда они снова пролезли через окно и оказались в тёмном коридоре у лестницы, Гарри остановился. — Элоиза? — тихо позвал он. — Да, Поттер? — Вчера… — он замялся, но продолжил. — Ну… у тебя красивый голос. Очень. Э-э… спокойной ночи! Он развернулся и почти бегом взлетел по лестнице. Свет свечи выхватил его лицо — оно было густо-красным. Элоиза осталась стоять внизу. Она почувствовала, как жар поднимается к щекам, а сердце начинает биться о рёбра, как пойманный снитч. Она прижала ладони к лицу. — Проклятье, Поттер, — прошептала она в пустоту. Глубоко вдохнув, она надела привычную маску спокойствия и ушла к себе. На столе лежало новое письмо от Трейси. «…и Блейз спрашивает, не забыла ли ты, как выглядит солнце. Кстати, Эл, я тут подумала… ты заперта в одном доме с Поттером. Неужели это лето не пробудило твоих старых чувств с третьего курса? Только не говори, что его растрёпанные волосы и “героический взгляд” на тебя не действуют. Жду подробностей! Твоя Т. Д.» Элоиза покраснела ещё сильнее, закатила глаза и резко села за стол. Схватив перо, она начала писать размашистым почерком: «Разумеется, нет, Трейси! (Здесь было большое агрессивное чернильное пятно.) Твой мозг окончательно перегрелся. Поттер — это просто ходячая катастрофа с комплексом спасителя мира. Мы даже почти не разговариваем — так, иногда пересекаемся в коридоре. И вообще, я слишком занята изучением травологии, чтобы обращать внимание на его… волосы. Тебе точно стоит навестить мадам Помфри, как только мы приедем! Не пиши глупостей!» Она перечитала написанное, вздохнула и поставила точку с такой силой, что едва не прорвала пергамент. Где-то глубоко внутри ехидный голос настойчиво напоминал ей о Гаррином «у тебя красивый голос», но она мысленно велела ему заткнуться, стараясь не думать о том, как сильно всё ещё горят её щёки.