Ещё одна Уизли

Ludovico Einaudi — Experience

Kodaline — All I Want

Утро в Хогвартсе не принесло облегчения. Замок казался пустым и холодным, словно сама магия здания скучала по тем, кто не вернулся этой ночью в свои спальни.

***

Гарри стоял посреди кабинета Дамблдора. Воздух вокруг него вибрировал от гнева, который он больше не мог сдерживать. Сириус погиб. Его единственный шанс на настоящую семью исчез за занавеской, и причиной этому была ловушка, в которую он так слепо поверил. — Мне всё равно! — закричал Гарри, схватив с хрупкого столика серебряный прибор, выпускавший кольца дыма, и бросив его в стену. — Мне всё равно на всё это! Я хочу, чтобы это прекратилось! Дамблдор стоял у окна, не пытаясь остановить его. Воздух казался густым, тяжёлым, как мокрый плащ, облипший грудь и сжимающий лёгкие. В носу стоял запах пыли, дыма и чуть палёного воска — от осколков, разлетевшихся от ударов. Руки дрожали, челюсть сжималась так, что казалось, вот-вот треснут зубы. Каждый удар о стену, каждый перевернутый столик с хрупкими приборами, собиравшими десятилетиями пыль и знания, сейчас превращался в ничто, отражая хаос в его собственной душе. — Ты имеешь полное право на этот гнев, Гарри, — тихо произнёс Альбус, наконец повернувшись. — Это моя ошибка. Большая ошибка старого человека, который слишком сильно хотел защитить тебя от правды. Дамблдор начал говорить. Он рассказал о Пророчестве. О том, что один из них должен погибнуть от руки другого, потому что «никто не может жить спокойно, пока жив другой». Он признал, что сокрытие этой информации, ограничение доступа Гарри к Ордену и попытки держать его в неведении стоили жизни Сириусу. — Тебе придётся вернуться к Дурслям на это лето, Гарри, — добавил Дамблдор, когда Гарри наконец устало рухнул в кресло. — Твоя тётя Петунья — родная сестра Лили. Кровная защита, которую твоя мать дала тебе, всё ещё действует там. Пока ты называешь это место домом, Пожиратели не смогут тебя достать. Гарри слушал, но слова казались ему далекими. Всё, о чём он мог думать — это то, что он остался один. И где-то там, в больничном крыле, была Эл — единственная, кто был с ним до конца.

***

Элоиза лежала за белой ширмой, вдыхая знакомый запах лекарственных настоек мадам Помфри. Свет был приглушён. По соседству слышались приглушённые стоны Рона и тихое сопение Гермионы, но она чувствовала себя так, словно находилась в изолированной капсуле. Эл лежала на спине и смотрела в потолок. Её левое плечо было плотно перевязано. Левая рука — её рука — бессильно лежала поверх одеяла. Пальцы едва шевелились. Каждый движение отдавался острой, режущей болью. Она попыталась сжать кулак. Не получилось. Горло сжалось. Плечо вздрогнуло, словно заклинание держало её внутри, сжимая кости и нервы в ритмичной, безжалостной музыке боли. Ветер за окном пробегал по коже, как иглы, напоминая о потере Гарри, о его боли, которую она не могла разделить. Каждый звук казался эхом её вины. Я опоздала. Она видела этот момент на внутренней стороне век: серебристое отражение её Протего, которое разбилось под заклятием Беллатрисы. Слизеринка в ней презирала эту слабость. Она всегда гордилась своей выдержкой и точностью, а теперь эта ошибка стоила человеческой жизни. Но что-то пошло не так. Я должна была быть быстрее. Должна была быть сильнее. Она прокручивала момент снова и снова. Каждый раз находя новую ошибку. Новый угол. Новый вариант, который мог всё изменить. Если бы подняла руку на секунду раньше. Если бы дала больше магии. Если бы не отвлеклась. Если бы. Она сжала зубы, пытаясь собрать мысли. Болело не только плечо — болела вина, бессильный страх, что она не помогает Гарри и только делает ему хуже. Это моя вина. Я заслужила это. Её глаза наполнились слезами, но она не позволила им стекать. Она не плачет. Она не ломается. Её плечо резко заболело, словно возражая. Она повернула голову на бок. За ширмой кто-то тихо всхлипнул — кажется, Джинни. Где-то дальше бормотал Невилл. Они все выжили. Все, кроме него. Сириус падал с странным выражением лица — почти удивлённым. Она помнила это слишком отчётливо. — Это моя вина, — прошептала она в пустоту. Слова прозвучали тихо. Но впервые — честно. Её пальцы едва дрогнули. Словно тело пыталось напомнить: ты тоже была ранена. Но это не имело значения. Потому что где-то в кабинете Дамблдора Гарри сейчас узнаёт правду. И она не там. Она не рядом. Она не может держать его за руку. И от этого больно сильнее, чем плечо.

***

Мадам Помфри зашла за ширму с новой порцией мази. — Тебе очень повезло, дитя, — говорила мадам Помфри строго, но в её глазах была усталость. — Ты потеряла слишком много крови, а тёмная энергия заклинания начала разъедать сами каналы магической проводимости. Это магический надрыв — рубцевание самой сути твоей силы. — Что это значит? — спросила Эл, не узнавая собственного голоса. — Это значит, что канал, по которому течёт твоя магия в эту руку, повреждён. Он заживет, но останется шрам. Некоторое время — возможно, очень долго — ты не сможешь колдовать так же ловко и сильно, как раньше. Рука будет слабее. Эл кивнула. Внутри она соглашалась. Она заслужила эту боль. Но сердце разрывалось не от собственной раны, а от того, что Гарри сейчас один, что он мучается правдой. — Спасибо, мадам Помфри. Когда ширма закрылась, Эл повернулась на бок, кусая губы от боли. Она считала, что заслужила этот надрыв. Она была слизеринкой, она должна была быть хитрее, быстрее. Она обещала Гарри быть его щитом, а вместо этого её щит рассыпался, как дешёвый хрусталь. Она видела, как Сириус падает, и знала — это её вина. Если бы она была лучше волшебницей, если бы не дрожала… От меня никакой пользы, — думала она, глядя на свою бледную, перебинтованную руку. — Я не уберегла его крестного. Я только делаю ему хуже. Она переживала за Гарри. Где он сейчас? Что с ним делает эта боль? Она хотела быть рядом, чтобы забрать хотя бы часть его тяжести. Но как она могла помочь ему, если не смогла помочь даже Сириусу? Каждая минута тянулась вечностью. Эл наблюдала за хаосом в своей голове: собственная вина, боль в плече, страх за Гарри — и желание не сдаться. Она глубоко вдохнула, пытаясь сосредоточиться, даже когда левая рука едва слушалась. За окном больничного крыла начинался новый день, но для Элоизы Уизли мир потерял свои яркие цвета. Магия внутри неё теперь ощущалась сломанной, как и её сердце.

***

Эл наблюдала, как Гарри выходит из кабинета Дамблдора. Он выглядел растерянным, злым и измождённым одновременно. Его глаза мгновенно встретились с её взглядом, и она почувствовала, как что-то сжалось в груди. Но вместо того чтобы пойти к нему, она отшатнулась. Я и так принесла ему слишком много боли… — думала Эл. — Зачем теперь давать ему ещё больше? Она глубоко вдохнула, попыталась поднять плечи, и голос, когда она говорила, был ровный и холодный: — Мне нужно идти. Гарри сначала открыл рот, но слова застряли. Он видел боль в её глазах, видел, что она страдает, но не мог ничего сказать. Её решимость была как стена, которую он не мог преодолеть. Эл опустила голову и медленно пошла по коридору. Каждый шаг давался тяжело, плечо ныло, но она не позволяла себе оглянуться. Вокруг звучали крики других студентов, звуки жизни, запахи весны и старого замка, но всё это было фоном для её внутренней бури. Она чувствовала себя ненужной, опасной, и одновременно не могла отвлечься от мыслей о Гарри, который остался один со своим горем. С каждым шагом Эл повторяла себе: теперь не я. Теперь он должен пережить это сам. Я уже слишком много сломала…

***

Уставший и растерянный Гарри вернулся в гостиную. Гермиона, увидев его, вскочила с кресла и скривилась — раны всё ещё давали о себе знать. А Рон так и остался стоять к нему спиной. — Как ты? — неуверенно начала подруга. — Дамблдор наконец рассказал правду, — вздохнул Гарри. — Не знал, что сейчас правда ценится, — ехидно сказал Рон. — Рон, сейчас не время, — начала Гермиона. — А когда будет время? Когда вы все тайно организуете новое восстание и забудете рассказать мне о нём? — друг был очень зол. — Гарри, как ты мог? Я думал, мы друзья. Лицо Уизли выражало злость, разочарование и страх одновременно. — Я знал, что ты так отреагируешь, поэтому не был готов рассказать. — О, конечно. Я же Рон, эмоционально нестабильный друг. — Тебе удобнее ненавидеть слизеринку, чем любить собственную сестру. Как ты мог всю жизнь так относиться и высказываться о ней? — Я говорил правду! — Рон догонял его. — Какую правду?! Она стояла рядом со всеми нами, рядом с тобой, рискуя своей жизнью, чтобы спасти Сириуса, Рон! Она чуть не истекла кровью, а всё, что тебя волнует, — какого цвета галстука на её шее. — Ты не понимаешь, Гарри… — Тогда объясни, — Поттер перешёл на крик. События нескольких дней окончательно измотали его. — Она… она приносит только проблемы, Гарри! Ты же видишь, что она… — он замолчал, не зная, как объяснить. — Она… ты понимаешь? — Нет, Рон, не понимаю! Дай мне одну логичную причину, почему ты так ненавидишь Эл. Особенно учитывая события последних дней. Рон тяжело дышал. Он перебирал причины в голове, но ни одна не была достаточной. Гарри выдохнул. — Или тебе просто не нравится, что какой-то другой Уизли стал для меня важнее? Рон побледнел, и Гарри понял, что попал в цель. Наступила тишина. Гарри подошёл к другу, положил руку ему на плечо и уже спокойнее заговорил. — Рон, ты мой лучший друг, и я не представляю свою жизнь без вас, — он махнул головой на Гермиону. Девушка тепло улыбнулась. — Но Эл — моя девушка. Она стала для меня самым важным человеком, и тебе нужно с этим смириться. Не заставляй меня выбирать, иначе тебе не понравится мой выбор. Гарри несколько раз похлопал его по плечу и развернулся. Ему нужно было отдохнуть. Придя в свою комнату, он, не раздеваясь, упал на кровать и уснул. И от избытка эмоций ему ничего не снилось.

***

В течение нескольких дней Гарри видел Эл только издалека. В коридоре — рядом с Трейси. В Большом зале — напротив, но не смотрящей в его сторону. В библиотеке — с Блейзом, слишком сосредоточенной на книге, чтобы заметить его взгляд. Она всегда была с кем-то. И всегда — холодная. Ни одного случайного прикосновения. Ни одного «как ты?». Ни одного взгляда дольше секунды. Гарри начинал сходить с ума. В тот вечер он достал карту мародёров. Имя «Элоиза Уизли» медленно двигалось к Астрономической башне. Она одна.

***

Ветер был резкий. Небо — тёмное, беззвёздное. Она стояла на краю, опершись руками на холодный камень. Плечо под бинтами всё ещё болело — она едва заметно вздрагивала, когда ветер касался ткани. — Ты от меня прячешься, — тихо сказал Гарри, остановившись в нескольких шагах. Она не обернулась. — Нет, — спокойно ответила. — Я просто занята. — Три дня? Постоянно? Молчание. Он подошёл ближе. — Я волновался. — Не стоит, — коротко. Вот оно. Та самая ледяная стена. — Эл… — его голос сломался. — Посмотри на меня. Она медленно обернулась. И в её глазах не было злости. Даже холода не было. Было что-то хуже. Пустота. — Ты не должен был… — начала она, но замолчала. — Это была ошибка. — Что именно? — Мы. Он почувствовал, как что-то резко сжалось в груди. — Из-за Сириуса? — Из-за меня, — тихо поправила она. — Я приношу тебе только боль. Твой крестный мёртв. Ты поссорился с Роном. В школе хаос. И всё это — после того, как я решила «быть рядом». — Ты не виновата— — Я заслужила это заклинание, — перебила она. — И, возможно, что-то хуже. Теперь её голос был спокойным. Слишком спокойным. — Не говори так. — Почему? — она посмотрела прямо на него. — Я не смогла его спасти. Не смогла остановить тебя. Не смогла сделать ничего полезного. От меня больше вреда, чем пользы. Ветер развевал её волосы. Она даже не убрала их. — Ты нужна мне, — сказал Гарри тихо, но твёрдо. И вот тут она вздрогнула. Едва заметно. — Нет, Гарри, — её голос стал ещё тише. — Тебе нужны люди, которые делают тебя сильнее. А я… — она отвела взгляд. — Я лишь добавляю тяжести. — Ты не имеешь права решать, что для меня лучше! — Я видела, как он падал! Я стояла там! Это из-за меня! Гарри начал злиться. — Нет! Это из-за Беллатрисы! Из-за войны! Из-за того, что мы все там были! Не из-за тебя! — Я выставила щит. Он треснул. Если бы я была сильнее… — Перестань! Эл от неожиданности вздрогнула. Ветер резко дернул её волосы, но на этот раз она даже не заметила. В глазах блеснули слёзы — не от обиды. От того, как больно звучит его голос. — Это не из-за тебя! — его голос сорвался. — Это из-за меня! Я поверил видению! Я поверил Кикимеру! Вы с Гермионой говорили, что это ловушка — ты говорила! — а я не слушал! Он подошёл ближе, слишком близко. — Я потянул всех туда. Я. И если кто-то виноват — то это я. Она смотрела на него долго. Глаза блестели. — Ты не мог знать… — тихо. — Ты тоже не могла! Тишина опала между ними, тяжёлая, как камень. Она сделала вдох. Слёзы медленно стекали по её щекам, но она даже не вытирала их. — Тебе будет легче без меня. Он не ответил сразу. Он просто смотрел. И в этот момент он понял худшее — она действительно в это верит. Она не давит. Не манипулирует. Она отпускает его «ради него». — Легче? — повторил он тихо. — Мне было «легче» до Сириуса. — Мне было «легче», когда я никого не подпускал. — Мне было «легче», когда я привык, что все, кто мне дорог, в итоге исчезают. Он глотнул воздух, словно он режет горло. — Я больше так не хочу. Она впервые выглядит по-настоящему растерянной. — Гарри… — Я уже потерял одного человека, которого любил… Его голос едва держался. — Я не выдержу потерять ещё и тебя. Он делает шаг к ней. — Ты не можешь так говорить— Он на мгновение закрыл глаза, собирая волю в кулак. Когда он снова посмотрел на неё, в его взгляде была такая откровенность, что Эл невольно затаила дыхание. — Я могу, — прошептал он, и это слово прозвучало важнее любого заклинания. — Потому что это правда. Я люблю тебя. Эл замерла. — Ты не должен… Он подошел ещё ближе и осторожно взял её лицо в ладони, словно боялся причинить боль. — Я хочу. Мир будто затих. Даже ветер. Она глотнула воздух, словно впервые позволила себе не быть сильной. — Я тоже тебя люблю, — едва слышно произнесла Элоиза. Словно это опасно произносить вслух. Мир вокруг будто замер. Ветер, что взъерошивал волосы и плащ, перестал бить по коже. Его пальцы осторожно косались её лица, и она почувствовала тепло, которому можно довериться. Когда он прижал её к себе, поцелуй не просто соединил губы — он был якорем, который держал их обоих от падения. Слёзы боли превратились в слёзы счастья, и впервые за эти дни она позволила себе почувствовать: она не одна. Она понимает: он не жертвует собой. Он не терпит её. Он хочет, чтобы она была рядом. Когда они отрываются, он продолжает держать её лицо в своих руках. — Пообещай мне, — тихо говорит он. — что больше никогда не будешь решать за меня, что для меня лучше. Она тихо смеётся сквозь слёзы. — Хорошо, Поттер. Обещаю. — Серьёзно. — Серьёзно. Он смотрит ещё секунду — проверяет. И тогда они снова целуются. Медленнее. Спокойнее. Без страха потерять друг друга в этот момент. И она впервые за эти дни позволяет себе опереться на него. Не как тяжесть. А как человек, которому больно. Её плечо болит. Сердце болит. Но уже не так одиноко.