Ещё одна Уизли

Arcade Fire — My Body Is a Cage

Kodaline — All I Want

Стены палатки едва заметно вздрагивали под ударами ветра, но внутри царил относительный уют, который Эл удавалось поддерживать вопреки всему. На маленькой магической горелке булькал густой суп — настоящий, с картофелем и вяленым мясом. Пока Рон и Гермиона были заняты Министерством, Эл, по привычке слизеринки всегда иметь план «Б», опустошила кладовую на площади Гриммо. В её бездонной сумке, рядом с редкими ингредиентами для зелий, лежали запасы консервов, сухарей и чая. Она знала: пустой желудок — худший союзник в войне. — Ешьте, — коротко бросила она, разливая суп по железным мискам. — Рон, тебе нужно больше сил, чтобы кровь обновлялась. Рон, бледный и измученный, благодарно кивнул, пытаясь удержать ложку здоровой рукой. Гермиона лишь молча хлебала горячую жидкость, глядя в пространство перед собой. Медальон лежал на середине стола, прямо между ними, как ядовитая змея, ждущая подходящего момента. Его присутствие ощущалось физически: воздух вокруг него казался гуще и грязнее. Гарри отодвинул пустую миску и обхватил голову руками. — Он найдет его. Вопрос лишь во времени. Грегорович... я вижу его страх. Это так близко, будто я сам стою в той мастерской. Эл почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она невольно коснулась пальцами своей левой руки. Там, на безымянном пальце, поблескивало тонкое серебряное кольцо — её самый ценный артефакт. Она закрыла глаза и почувствовала знакомую, ритмичную пульсацию. Теперь это было единственное, что помогало Эл не сойти с ума, когда крестраж начинал нашептывать свои ядовитые выдумки. — Мы не дадим ему нас сломить, — твердо сказала она, глядя прямо на медальон. — Даже если он ищет хоть всех мастеров палочек мира. — Ты так легко это говоришь, — вдруг буркнул Рон, и в его голосе прорезалась нетипичная для него желчь. — Тебе хорошо, у тебя есть еда, есть твои зелья... Ты сидишь тут и командуешь, как настоящая леди из Слизерина. А я... я даже руку поднять не могу! В палатке воцарилась тяжелая тишина. Гермиона замерла с ложкой в руке. Эл медленно перевела взгляд на брата. Она видела, как темнеет его лицо — это был не Рон, это был крестраж, вытягивающий на поверхность его самые глубокие обиды. — Рон, замолчи, — тихо, но опасно сказал Гарри. — Эл спасла тебе жизнь. — О, конечно! Наш герой Гарри Поттер и его верная маленькая Уизли, которая всегда знает, как лучше! — Рон хотел вскочить, но рана на плече отозвалась болью, и он снова упал на подушки, тяжело дыша. Эл не шелохнулась. Она лишь сильнее прижала палец к кольцу, впитывая спокойное сердцебиение Гарри. — Это говорит медальон, а не ты, Рон, — спокойно ответила она, хотя внутри всё сжималось. — Завтра мы сменим место. Здесь становится слишком сыро. Она встала и начала убирать посуду. Атмосфера в палатке стала настолько напряженной, что, казалось, искры посыплются от каждого слова. Эл почувствовала, как крестраж на столе едва заметно пульсирует в ответ на их ссору, подпитываясь негативом. — Я пойду проверю чары, — сказал Гарри, поднимаясь вслед за ней. Когда они вышли из палатки в ночной туман, он остановил её, перехватив за руку. — Не слушай его, Эл. Это не он. — Я знаю, Гарри, — она прислонилась лбом к его плечу. — Но медальон знает, куда бить. Он найдет трещину в каждом из нас. Просто... держи свой браслет ближе к коже. Пока я чувствую, как бьется твое сердце, я знаю, что мы еще не проиграли.

***

Прошла неделя. Осень вошла в свою самую мрачную фазу, превращая леса в лабиринты из голых ветвей и серого тумана. Они перемещались почти каждый день, но всюду их сопровождал один и тот же гость — молчаливое, удушающее отчаяние. Запасы еды, которые Эл так бережно собирала, начали иссякать. Теперь ужин всё чаще состоял из жидкого бульона и поджаренных на огне лесных грибов, от которых у Рона постоянно болел желудок. Медальон стал настоящим проклятием. Он висел на шее каждого по очереди, словно свинцовая гиря, тянущая душу на дно. В тот вечер они разбили лагерь у подножия холмов. Дождь барабанил по брезенту палатки, создавая монотонный, раздражающий шум. — Я больше не буду это надевать, — вдруг сказал Рон, отталкивая от себя цепочку, лежавную на столе. Его лицо, осунувшееся и бледное, светилось болезненным гневом. — Он... он говорит мне вещи. О том, что мы здесь сдохнем. О том, что маме всё равно, где я, потому что у нее есть еще куча сыновей. — Рон, мы все это слышим, — устало отозвалась Гермиона, поднимая глаза от карты. — Нужно чередоваться, иначе кто-то один просто сойдет с ума. — Так пусть его носит Эл! — воскликнул Рон, и его голос сорвался на крик. — Она же у нас «железная леди». Слизеринка. Ей же не привыкать к темной магии, верно? Наверное, тебе этот шепот даже нравится, он же такой родной! Эл замерла с палочкой в руке. Она как раз пыталась высушить мокрые носки. Слова брата ударили под дых сильнее любого заклятия. Она медленно повернулась, и её глаза, когда-то теплые и яркие, теперь казались двумя льдинками. — Давай его сюда, — холодно произнесла она. — Эл, нет, твоя очередь была утром... — начал Гарри, пытаясь перехватить цепочку. — Я сказала — давай его мне! — Эл вырвала медальон из рук Рона. Как только золото коснулось её кожи, мир вокруг на мгновение померк. Сердцебиение Гарри в её кольце стало слишком громким, словно набат, а голос крестража в голове мгновенно изменился. Это уже не были унизительные комментарии Амбридж. Это был мягкий, ядовитый шепот, звучащий её собственным голосом. «Ты — лишняя. Ты обуза для них. Гарри защищает тебя только из жалости. Ты — Уизли, которую выплюнул собственный факультет, и Слизеринка, которую никогда не примет семья. Посмотри на них... они смотрят на тебя как на отраву». Эл задохнулась. Она почувствовала, как пальцы судорожно сжали серебряное кольцо, ища опору. Тук-тук... тук-тук... Ритм Гарри был там, но медальон пытался заглушить его холодным смехом.

***

Прошел час. Затем второй. Эл сидела в углу палатки, забившись под одеяло. Её обычно идеально собранные волосы растрепались, а взгляд был прикован к одной точке на полу. Она чувствовала, как внутри неё разверзается черная пропасть. — Эл? — Гарри подошел к ней, осторожно опустившись на колени рядом. — Уже прошло три часа. Снимай его. Она не ответила. — Элоиза, посмотри на меня, — он коснулся её плеча. Эл вздрогнула, словно от удара током. Её взгляд, стеклянный и пустой, медленно сфокусировался на лице Гарри. Она не видела в нем любимого человека — в эту секунду, сквозь призму медальона, он казался лишь очередной фигурой на шахматной доске, которая манипулирует ею. — Да, конечно, — прошептала она. Голос был сухим, лишенным жизни. Она подняла дрожащие руки к затылку. Пальцы плохо слушались, путаясь в тонкой цепочке. Когда замок наконец поддался, Эл резко опустила руки, и золото тяжело упало ей на колени. Она не бросала его, не отталкивала — она просто позволила ему быть. Гарри осторожно забрал медальон, и на миг их пальцы столкнулись. Обычно это прикосновение вызывало у Эл теплую волну, но сейчас она лишь почувствовала, как кольцо на мгновение сдавило палец. Тук-тук... тук-тук... Ритм Гарри возвращался, но он казался таким далеким, будто звучал с другой стороны глухой стены. — Эл, он просто... он изматывает тебя, — тихо сказал Гарри, пытаясь заглянуть ей в глаза. — Не слушай то, что он говорит. — Я знаю, Гарри, — она наконец посмотрела на него, и он увидел в её глазах что-то новое: усталость, смешанную с ледяной слизеринской отрешенностью. — Я всё знаю. Но знать и чувствовать — это разные вещи.

***

Прошла еще неделя, высосавшая из них остатки красок. Дождь сменился мокрым снегом, бессильно таявшим на брезенте, оставляя после себя лишь грязь и бесконечную сырость. Эл действительно стала носить медальон дольше остальных. Она делала это молча, с каким-то мазохистским упрямством, словно пытаясь доказать Рону, что её слизеринская кровь может выдержать это давление. Но цена была слишком высокой. Каждый раз, когда она застегивала цепочку, «пропасть» внутри неё расширялась. Гарри становился всё более раздражительным. Его связь с Волдемортом через шрам пульсировала почти непрерывно, и это, в сочетании с влиянием крестража, делало его похожим на натянутую тетиву. Он мог вспыхнуть из-за немытой миски или неправильно сложенной карты, а затем часами сидеть в мрачном молчании. Одним вечером, когда Эл уже пятый час подряд не снимала золото с шеи, она сидела у входа, бесцельно глядя в туман. Её пальцы привычно лежали на серебряном кольце, но вместо успокоения она чувствовала лишь тревогу. Ритм Гарри казался ей теперь не защитой, а упреком. «Тук-тук... тук-тук...» — билось его сердце. «Оно бьется не для тебя», — нашептывал крестраж, и на этот раз голос был так похож на голос самой Эл, что она вздрогнула. — «Оно бьется, потому что у него есть миссия. А ты? Ты просто приложение. Балласт. Ты Уизли, которую он тащит за собой, потому что не может бросить сестру лучшего друга. Если бы тебя не было, он бы уже давно нашел путь. Твое присутствие — это просто еще одна ответственность, которая мешает ему дышать». Эта мысль, ядовитая и липкая, начала казаться Эл единственной истиной. Она вспоминала, как Гарри смотрел на неё в Министерстве — с тревогой. Теперь она видела в этом не любовь, а усталость. — Эл, ужин, — позвал Гарри. Его голос казался далеким, словно из-под воды. Эл не шелохнулась. Она чувствовала, как тяжелый медальон становится горячим на груди. — Элоиза, я с кем разговариваю? — Гарри резко поднялся со своей койки. В его глазах блеснуло раздражение, усиленное крестражем. — Ты снова его не сняла? Мы же договаривались! Твое упрямство нам не помогает, оно только всех нервирует! — Я просто не хочу, чтобы вы снова ругались с Роном, — тихо ответила она, не поворачивая головы. Её голос был лишен эмоций, сухой и чужой. — О, так ты теперь у нас великомученица? — Гарри сделал шаг к ней, и в его взгляде промелькнуло что-то болезненно жестокое. — Хочешь, чтобы мы чувствовали себя виноватыми? Чтобы я чувствовал себя виноватым, глядя, как ты угасаешь? Это и есть твой слизеринский план? Эл наконец подняла на него глаза. Они были обведены темными кругами, а в глубине зрачков застыла такая пустота, что Гарри невольно замолчал. — Я просто хочу быть полезной, Гарри, — произнесла она. — Потому что если я не полезна... то зачем я здесь вообще? Чтобы напоминать тебе о Хогвартсе, которого больше нет? Или чтобы ты каждый день боялся за мою жизнь больше, чем за свою? Она медленно расстегнула замок и положила медальон на стол. Золото глухо цокнуло о дерево. — Я пойду наружу. Мне нужно... дышать.

***

Следующее утро выдалось серым и удушливым. Рон и Гермиона ушли к ближайшему магловскому поселку за припасами, оставив Гарри и Эл наедине в тесном пространстве палатки. Медальон лежал на столе, тускло поблескивая. Его присутствие было почти осязаемым — как статическое электричество перед грозой. Эл пыталась сосредоточиться на растирании сушеного шалфея, но её движения были резкими, нервными. Гарри мерил шагами палатку, каждый раз задевая плечом край стола. — Ты снова это делаешь, — вдруг бросил он, останавливаясь. Его голос был наждачным, полным раздражения. — Что именно, Гарри? — Эл даже не подняла головы, но её пальцы сильнее сжали пестик. — Этот твой вид «я всё терплю, я выше этого». Ты носишь медальон дольше всех, ты молчишь, ты смотришь на меня так, будто я — твоя самая большая ошибка! — Гарри взорвался, и эти слова, подогретые темной магией, вылетели из него, как искры. — Я ношу его, потому что вы с Роном готовы убить друг друга из-за каждого слова! — Эл наконец подняла взгляд, и в её глазах пылал опасный огонь. — Я пытаюсь удержать нас вместе, пока ты бредишь Грегоровичем и Сам-Знаешь-Кем! — О, конечно, Слизеринская стратегия в действии! — Гарри подлетел к ней, его лицо было совсем близко. — Ты думаешь, что твое кольцо дает тебе право читать мне морали? Каждый раз, когда я чувствую твое сердцебиение, я чувствую только твое превосходство и холод! Эл резко оттолкнула его. Обида, копившаяся неделями, прорвала плотину. — Тебе мешает мое сердцебиение? — процедила она, и её голос задрожал. — Тебе мешает то, что я жива и что я чувствую твой гнев каждую секунду? Знаешь что, Поттер... Она ухватилась за серебряное кольцо на пальце, то самое, которое обещала никогда не снимать. — Если эта связь для тебя — обуза, то я её разорву! Я выброшу его в этот чертов лес, и ты наконец сможешь быть одиноким героем, как ты всегда хотел! Она дернула кольцо, сдирая кожу на суставе. Но Гарри, быстрее молнии, перехватил её запястье. Он прижал её руку к стенке палатки, не давая снять украшение. — Не смей! — прорычал он. Его глаза за стеклами очков казались темными колодцами. — Не смей его снимать! Ты знаешь, что это значит. Если ты его снимешь сейчас — это конец. Это значит, что ты просто хочешь оттолкнуть меня, отбросить всё, что мы строили! — А разве ты не сделал этого первым? — закричала Эл, и слезы наконец брызнули из её глаз. — Ты оттолкнул меня еще в Министерстве, когда начал смотреть на меня как на часть плана! Ты оттолкнул меня, когда твои видения стали для тебя важнее того, что я рядом! Ты носишь мой ритм на руке, но ты давно перестал его слышать, Гарри! Ты слышишь только себя и свою ненависть к Нему! Гарри застыл, всё еще крепко держа её за руку. Его браслет на запястье пульсировал — он чувствовал, как сердце Эл бьется в бешеном, разбитом ритме. Она не просто злилась — она распадалась на части. Она дернула руку, пытаясь сбросить кольцо, но Гарри не просто держал её — он впечатал её запястье в полотно палатки, нависая над ней. Его дыхание было прерывистым, глаза горели диким, неуправляемым огнем. — Я сказал — не смей! — прорычал он, и в этом звуке было что-то первобытное. — Ты не уйдешь. Ты не выключишь этот звук в моей голове, слышишь? Я не позволю тебе исчезнуть, даже если ты сама этого хочешь! Эл задохнулась, глядя на него. Вся её слизеринская защита, вся её выдержанная холодность рассыпались в прах. Она видела перед собой не «Избранного», а парня, который сходил с ума от страха потерять единственное, что делало его человеком. — Тогда докажи это! — выкрикнула она, подаваясь вперед, почти ударяясь о его грудь. — Докажи, что я для тебя не просто обязанность! Докажи, что ты еще чувствуешь разницу между мной и этим проклятым золотом на столе! Гарри замер на долю секунды. Его взгляд метнулся от её губ к глазам, полным слез и вызова. А затем плотину прорвало. Он не просто поцеловал её — он набросился на неё с жадностью умирающего от жажды. Это не было похоже на нежность. Это было столкновение двух штормов. Гарри вцепился пальцами в её волосы, притягивая к себе так близко, что она почувствовала каждый удар его сердца — и через браслет, и через собственную грудь. Эл ответила с той же отчаянной страстью. Она обхватила его шею руками, зарываясь ногтями в ткань его куртки, будто пыталась врасти в него, раствориться, стать единым целым, чтобы ни один крестраж не смог найти между ними щель. Это был поцелуй, в котором смешались вкус соли от её слез, привкус горечи и неистовая потребность чувствовать, что они всё еще живы. Они цеплялись друг за друга, как утопающие за обломок корабля посреди океана. Гарри оторвался от её губ лишь на мгновение, чтобы прошептать куда-то в изгиб её шеи: — Ты — не слабое место. Ты — всё, что у меня есть... Слышишь? Всё... Он снова нашёл её губы, и на этот раз поцелуй стал глубже, изматывающим. Эл чувствовала, как серебряное кольцо на её пальце нагрелось от контакта с его кожей. Ритм их сердец в этот момент слился в один безумный, неистовый грохот, который заглушал и шум дождя, и шёпот медальона. Они стояли, переплетённые руками и душами, и шатёр вокруг них казался слишком тесным для такой силы чувств. Это была не просто страсть — это был бунт. Бунт против войны, против смерти, против Волдеморта и против тьмы, которая пыталась их разъединить. Гарри толкнул её назад, но не с силой врага, а с отчаянием того, кто боится, что его единственное спасение ускользнёт сквозь пальцы. Эл спиной почувствовала край кровати, и в следующее мгновение они оба упали на грубое одеяло, не разрывая поцелуя ни на секунду. В тесной палатке, где каждый сантиметр воздуха был отравлен присутствием крестража, эта внезапная, безудержная страсть стала единственным щитом. Они не были нежными. Недели холода, недомолвок и шепота медальона превратили их любовь в раскаленный металл. Они изголодались друг по другу — по теплу живой кожи, по настоящим звукам, по ощущению того, что они всё еще принадлежат себе, а не войне. Руки Гарри, грубые от работы и дрожащие от адреналина, лихорадочно путались в пуговицах её свитера. Эл помогала ему, срывая с него лишнюю ткань, словно сбрасывая старую кожу, которая помнила только страх. Когда его ладони наконец коснулись её талии, она выгнулась навстречу, издав звук, бывший чем-то средним между стоном и выдохом облегчения. Она чувствовала каждым нервом, как серебряное кольцо на её пальце пульсирует в унисон с его браслетом. Ритм был настолько мощным, что, казалось, он резонирует в самих стенах палатки. Это уже не было просто сердцебиение — это был гул стихии. Когда они были вместе, мир за пределами их тел перестал существовать. Исчез дождь, исчез лес, исчезли егеря и крестражи. Осталась только эта неистовая, почти болезненная близость. Гарри вцепился в её плечи, пряча лицо в изгибе её шеи, и Эл почувствовала, как он содрогается — не от холода, а от того, что наконец нашел свой якорь. Каждое движение было словно заявление о праве на жизнь. Они цеплялись друг за друга, пальцы Эл впивались в его спину, оставляя следы, которые он будет носить как ордена за мужество. В эти минуты они не были героями или изгоями. Они были просто мужчиной и женщиной, нашедшими свой рай посреди пепелища. В момент наивысшего напряжения, когда ритм их сердец стал одним сплошным ударом, Эл увидела перед глазами вспышку — чистую, белую, лишенную какой-либо тьмы. Она почувствовала, как Гарри замер, будто пытаясь запечатлеть этот миг навсегда, и его голос, хриплый и неузнаваемый, произнес её имя так, словно оно было единственным заклинанием, способным его спасти. Потом наступила тишина. Они лежали, сплетенные руками и ногами, тяжело дыша в полумраке. Воздух вокруг них наконец очистился — страсть выжгла весь негатив, который крестраж пытался посеять между ними. Медальон на столе теперь казался просто тусклой безделушкой, бессильной против того, что только что произошло. Гарри осторожно поднял голову и поцеловал её в лоб — мягко, как когда-то в Хогсмиде, но с силой человека, только что вернувшегося с того света. — Не снимай кольцо, Эл, — прошептал он, прижимая её руку к своим губам. — Никогда. Потому что это единственное, что держит меня по эту сторону. Эл лишь сильнее прижалась к нему, чувствуя, как тепло его тела прогоняет последний холод осеннего леса. Тишина, воцарившаяся в палатке после бури, была совсем иной — не напряженной и тяжелой, а мягкой, словно теплый бархат. Дождь снаружи продолжал свою монотонную песню, но теперь он казался лишь далеким фоном, подчеркивающим их отстраненность от всего мира. Гарри лежал на спине, тяжело и размеренно дыша, а его пальцы медленно и почти невесомо перебирали спутанные рыжие пряди Эл. Она прижалась к его боку, положив голову ему на плечо, и кончиком пальца лениво рисовала невидимые узоры на его груди, чувствуя под кожей каждый удар его сердца. — Гарри... — тихо позвала она, не поднимая головы. — Почему мы спим на разных койках в этой тесной палатке уже сколько недель? Гарри выпустил короткий, едва слышный вздох, и в его голосе прозвучала слабая улыбка. — Потому что кое-кто, — он слегка сжал её плечо, — очень не хотел смущать Рона. Ты сама сказала, что ему и так тяжело видеть нас вместе, когда он чувствует себя одиноким и раненым. Ты не хотела «тыкать ему в лицо» нашей близостью. Эл на миг замерла, а затем тихо, горловым смехом рассмеялась, щекоча его кожу своим дыханием. — Точно... я это говорила. Слизеринская деликатность, будь она неладна, — она немного приподнялась на локтях, глядя на него сверху вниз. Её лицо было раскрасневшимся, а глаза наконец светились тем самым живым огнем, который крестраж пытался погасить. — Знаешь что? Я передумала. Мне абсолютно плевать на Рона. Если ему не нравится — пусть завешивает свою часть палатки чарами невидимости. Я хочу быть рядом с тобой. Каждую ночь. Гарри улыбнулся — впервые за долгое время это была искренняя, открытая улыбка, разгладившая морщины тревоги на его лбу. Он притянул её ближе, целуя в губы. — Я только «за», Эл. Поверь, мне тоже этого не хватало больше, чем я мог признаться даже самому себе. Он замолчал на мгновение, и его взгляд упал на медальон, одиноко лежащий на столе. Взор Гарри снова стал твердым. — И еще одно. С сегодняшнего дня Рон будет носить эту проклятую вещь в свою очередь. Никаких исключений. С тебя хватит двойных порций темноты, Эл. Ты не должна спасать нас всех ценой собственного рассудка. Я не позволю ему снова давить на жалость. Элоиза почувствовала, как в груди разливается приятное тепло — не от магии, а от того, как он снова начал её защищать. — Как скажешь, — улыбнулась девушка. Она подняла руку и нежно провела ладонью по его щеке, чувствуя жесткую темную щетину. — Знаешь, мне нравится... — промурлыкала она, задерживая пальцы на его подбородке. — Эта щетина. Она делает тебя таким... брутальным. Тебе идет этот вид лесного разбойника, Поттер. Гарри тихо хмыкнул, перехватывая её руку и целуя внутреннюю сторону запястья. — Брутальным, говоришь? — переспросил он с хитринкой в глазах. — Очень, — подтвердила она, приближая своё лицо к его. — Это возбуждает сильнее любого любовного зелья. Гарри не дал ей договорить. Он обхватил её лицо ладонями и вовлек в новый поцелуй — теперь уже не такой отчаянный, но невероятно глубокий и многообещающий. В эти минуты они были просто Гарри и Эл. И ни одна война, ни один крестраж не имели силы изменить того факта, что они нашли свой дом в руках друг друга. Тишина в палатке теперь казалась не гнетущей, а уютной. Гарри, не желая отпускать этот момент, переместился ниже, вжавшись лицом в изгиб её шеи. — Гарри... — Эл выгнула шею, зажмурившись от наслаждения, но остатки слизеринского благоразумия начали пробиваться сквозь туман страсти. — Гарри, остановись на миг... Рон и Гермиона. Они скоро вернутся. Гарри издал глухой, недовольный звук прямо ей в кожу, но не отстранился. — Они и так знают, что мы вместе, Эл, — пробормотал он. — Это ни для кого не секрет уже целую вечность. Элоиза тихо рассмеялась, чувствуя, как его щетина щекочет её шею. Она мягко оттолкнула его за плечи, заставляя поднять голову. — Знать — это одно, Гарри. А зайти и увидеть нас в таком виде... У Рона сердце станет. Он и так едва держится на ногах, я не хочу добавлять ему еще и семейную травму. Гарри закатил глаза и издал долгий, разочарованный выдох, но наконец навис над ней, упершись руками в матрас по обе стороны от её головы. Он смотрел на неё с такой смесью любви и упрямого желания, что у Эл снова перехватило дыхание. — Ты права, — признал он, коротко и властно целуя её в губы на прощание. — Ты всегда права, Уизли. Это твоя худшая черта. Он легко поднялся, протянув ей руку, чтобы помочь встать. Следующие несколько минут прошли в молчаливой, но слаженной суете. Они лихорадочно собирали разбросанную одежду — его куртку, её свитер, отлетевший к самому входу. Эл быстро поправила волосы, заплетая их в свободную косу, а Гарри нацепил очки, которые каким-то чудом уцелели во время их бури. Когда полчаса спустя входной полог палатки отодвинулся, впуская поток холодного воздуха и сырости, Рон и Гермиона застали вполне мирную картину. Гарри и Эл стояли у столика: Эл что-то нарезала и добавляла в котелок, а Гарри помешивал. Между ними не было ни одного лишнего слова, но сама атмосфера вокруг них изменилась. Тяжелое, колючее напряжение, неделями отравлявшее воздух, исчезло. Вместо него вернулась та самая невидимая близость — спокойная уверенность двух людей, которые снова стали одним целым. Рон остановился у входа, отряхивая воду с плаща. Он бросил быстрый взгляд на сестру, затем на Гарри, и задержался на секунду дольше. Его глаза сузились — он явно почувствовал, что в палатке стало... легче дышать. Но он лишь шмыгнул носом и бросил на стол сумку с припасами. Гермиона, зашедшая следом, задрожала от холода, но тут же замерла, уловив перемену в воздухе. Она перевела взгляд с Гарри на Эл, заметив едва уловимый розовый оттенок на её щеках и то, как уверенно Гарри приобнял Эл за талию. Гермиона облегченно выдохнула, словно с её плеч наконец сняли огромный валун. Она поняла всё без слов. — Нашли немного хлеба и вяленой рыбы, — буркнул Рон, садясь на свою койку и расшнуровывая мокрые ботинки. — Гермиона говорит, что завтра надо снова перемещаться. Говорит, видела след... Гарри, не выпуская черпака, медленно повернулся к нему. Его взгляд был спокойным, но в нем появилась та самая стальная уверенность, которой ему не хватало все последние недели. Он коротко взглянул на медальон, тускло поблескивающий на столе, а затем — прямо в глаза Рону. — Ужин скоро будет готов, — произнес Гарри ровным, твердым голосом. — Садитесь. И, Рон... — он сделал небольшую паузу, глядя на Эл, которая пыталась стать незаметной. — Твоя очередь нести медальон. Сразу после еды. Никаких возражений и двойных смен для девчонок. Мы возвращаемся к нормальному графику. Рон открыл было рот, чтобы что-то возразить, привычно пожаловаться на боль в плече или усталость, но встретился с взглядом Гарри — холодным и бескомпромиссным. Затем он перевел взгляд на Эл. Она смотрела на него с той самой слизеринской выдержкой, которую он так часто критиковал, но в её глазах больше не было того истощения, которое он видел вчера. — Понял, — наконец выдавил Рон, отводя взгляд. — Ладно. Моя очередь, так моя очередь. Эл едва заметно улыбнулась и начала разливать горячий суп по мискам. Она знала, что впереди еще много тяжелых дней, но сейчас, чувствуя тепло Гарри рядом, она впервые за долгое время верила, что они смогут пройти через этот ад, не потеряв друг друга.

***

Ночь опустилась на лес тяжелым черным одеялом. После ужина в палатке воцарилась та самая странная, полусонная тишина, которая бывает только после большой бури. Рон, угрюмо нацепив на шею медальон, забился в свой угол, пытаясь игнорировать ледяное прикосновение золота к коже. Гермиона, уставшая после вылазки, уже уснула, тихо сопя над развернутым томом «Истории магии». Гарри стоял у своей узкой походной кровати. Он на миг задержал взгляд на Эл, которая как раз расплетала косу, собираясь ложиться на свою кушетку в другом конце палатки. Их глаза встретились, и в этом молчаливом диалоге было всё: и обещание, и упрямство, и то самое заявление «мне плевать на Рона». Гарри вытянул палочку. Направив её на свою кушетку, он сделал короткое, уверенное движение. — Geminio Extendus, — едва слышно прошептал он. Ткань и деревянный каркас кровати плавно раздвинулись, становясь почти вдвое шире. Гарри набросил сверху еще одно теплое одеяло и, не оглядываясь на сторону Рона, просто протянул Эл руку. Она улыбнулась — победно и одновременно нежно. Не колеблясь ни секунды, Эл подошла к нему. Рон, который как раз переворачивался на другой бок, замер, услышав шорох шагов. Он открыл глаза и увидел, как его сестра спокойно забирается в постель к Поттеру. — Вы что... серьезно? — хрипло выдавил Рон, глядя на расширенную магией кровать. Эл даже не повернула головы. Она поудобнее устроилась на подушке, укрываясь одеялом до самого подбородка. — Нам холодно, Рон. Экономия магического тепла, — отрезала она с той самой слизеринской невозмутимостью, которая не допускала никаких возражений. — Спи уже. Тебе завтра рано дежурить. Гарри лег рядом, тут же притягивая её к себе. Он обнял её со спины, уткнувшись лицом в её затылок, где всё еще пахло летними травами и дождем. Под одеялом их ноги переплелись, ища тепла. Рон издал звук, напоминающий что-то среднее между возмущенным хмыканьем и сдавленным стоном, но, встретившись с предостерегающим взглядом Гарри через стекла очков, лишь натянул своё одеяло на голову. — Ясно. Прекрасно. Просто игнорируйте меня, — пробормотал он из-под ткани. Но Гарри уже не слушал. Он чувствовал под своей ладонью ритмичное, спокойное сердцебиение Эл. Её пальцы, лежавшие на его руке, приятно согревали кожу. Впервые за многие недели ему не хотелось куда-то бежать или всматриваться в чужие видения. Здесь, в этой тесной палатке, на расширенной магией кровати, он наконец нашел свое убежище. Эл закрыла глаза, впитывая каждую секунду этой близости. Она знала, что медальон на груди брата всё еще шепчет свой яд, но сейчас этот шепот был бессилен. Потому что в этом маленьком круге их тепла места для темноты больше не осталось. Они уснули вместе, сплетенные так крепко, что казалось, ни одна сила в мире не сможет их разъединить. Даже во сне их руки продолжали держаться, оберегая единственную связь, которая на самом деле имела значение.