Пафос мата

             

Глава V

Свобода пугает. Она требует думать.

      Танизаки Наоми проснулась только через неделю после того, как случилось нападение. Первое, что она заметила — голова была тяжела. Ненавистное ощущение слабости и беспомощности — почти тошнило. Откуда в этих фильмах герои находят силы говорить после долгого сна? Наоми не могла пошевелить пальцем, не говоря уже о том, сколько сил она приложила, чтобы не сомкнуть веки. Голова почти вросла в подушку под ней. Пахло медикаментами и спиртом, возможно немного солью морского бриза. Горло саднило от того насколько оно было сухим сейчас. Где-то там отдаленно кто-то проходил мимо её палаты — это было нетрудно понять по белому потолку и звуку пикающих аппаратов. А еще, она запомнила, пахло цветами.       Тогда ей пришлось оттолкнуть от себя администраторшу, а в следующее мгновение появился Дазай Осаму. Он выглядел испуганным, Наоми помнила этот короткий промежуток времени, странно, что он остался в голове. А ещё помнила крик. Не свой — чужой. Мужской, страшный, он рявкнул за секунду до того, как тело онемело. Этот голос она слышала раньше. Где? В офисе? На улице? Память скользила, не могла зацепиться. Не Дазай. Точно не Дазай. Но кто?       Сейчас она пыталась собрать свой разум по кусочкам. Это было полезнее, чем попытаться накопить сил на простой поворот головы в сторону. Что же случилось? Наверное, ребята уже разобрались с этим. Что с братом? Он ведь в порядке? Она успела предупредить его, пусть в ушах на тот момент стоял звон. Её уши точно в порядке? Было бы прискорбно, если бы после этого взрыва она потеряла слух. Нет, исключено. Она услышала, как дверь в палату открылась, и вошедший запустил шум из коридора внутрь.       — Я услышал, что твой пульс участился.       Рыжеволосый доктор навис над ее головой, смотря в прискорбно вялые глаза, посмев направить луч света медицинского фонарика в приоткрытый пальцем глаз. И только сейчас Наоми поняла, что её лицо болело. Туго затянутые бинты по всему телу — то, что создавало ощущение скованности. У неё затекло всё от кончиков волос до ногтей на ногах.       — Всё хорошо? Давайте попьем.       Доктор Мичизу — она успела прочитать имя лечащего врача на бейджике — нажал на какие-то кнопочки медицинской постели: кровать начала сгибаться, что позволило ей немного подвигаться. Удивлению Танизаки не было предела, когда она поняла, что у нее нет ни одной сломанной кости. А всё болит и тянет от ожогов. Как неловко было лежать здесь всё это время… Ведь как бы не романтизировали больничное времяпровождение после опасных инцидентов, Танизаки знала о том, какое унижение испытывает человек, когда понимает, что всё это время ходил в туалет во сне. Но доктора, кажется, это вовсе не волновало. Да, точно, он привык.       Когда кровать приняла положение больше похожее на сидячее, она наконец увидела большое открытое окно, развивающиеся по ветру занавески, и цветы. Красные лилии в вазе были приятным дополнением белоснежной палате. Девушка сразу поняла, что только брат знал о её любви к этим алым лепесткам, что возможно могли отразить саму душу Наоми. Хотя, Танизаки всё ещё считала, что её душа недостаточно расцвела, дабы встать вровень с этим цветком.       Воду ей дали попить с трубочки и это оказалось легче, чем она могла себе представить до этого. Губы болели.       — Ваш брат, Танизаки-сан…       — Просто Наоми. — открыто заявила она. Горло обдало странной хрипотцой, однако куда сложнее было двигать затекшей челюстью. Боже, как она ненавидела это!       — Твоя подруга, Наоми, заходит сюда стабильно раз в два дня. Сегодня она не придет, но я могу позвонить твоим родителям, если ты хочешь.       — Пожалуйста, это будет мило с вашей стороны. Но, наверное, позвоните сначала детективу Эдогаве.       — Начальство выше крови? — не сдержался Тачихара. Мори, наверное, сказал бы, что это непрофессионально с его стороны. И был бы полностью прав.       — Именно. — Наоми закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен.       Тачихара постоял ещё секунду. Хотел что-то добавить — и не добавил. Вышел. Она осталась одна. И только когда дверь закрылась, позволила себе выдохнуть. Со стороны казалось, словно они не знакомы. Знакомы.       Тачихара ушел. Наоми осталась одна, и одной проблемой — из тысячи других — было меньше. Уже не хотелось пить, а горло потихоньку восстанавливалось. Но двигаться она не решала, лишь смотрела в окно на это бескрайнее сизое море. Корабли. Она смотрела и думала: «Интересно, кто ещё сейчас смотрит на эту воду?». Теперь её ждал долгий курс реабилитации. Но не оставаться же здесь навечно? Ей хотелось, мать его, теперь отомстить тем, кто попытался убить её. У того, кто решил перейти дорогу Танизаки, будут проблемы.       Через час сюда явилась странная девушка. Идеальный блонд, которому сразу позавидовала Наоми. Такой блонд она видела только у главного редактора журнала Вистарк. Она определенно получила плюс в свою копилку, как только зашла. С виду спокойная, тихая, она села около постели Танизаки и оценила состояние детектива. Она наверняка была похожа на мумию со стороны.       — Рада видеть тебя, Наоми. — Тачихара уже сказал о том, как обращаться к пациентке? — Как себя чувствуешь? — поинтересовалась блондинка. По имени на картонке, прикрепленной к халату, всё сразу стало понятно.       — Чувствую себя отлично, доктор Мори. — вранье. — Насколько это возможно в моей ситуации.       — Ты оптимистка. Это радует. — психолог улыбнулась. Ей не пришлось представляться.       — На ваших губах… — Наоми прищурилась, хотя это было больно. — Оттенок «ноль двадцать пять». Коллекция Ноэль, прошлая осень.       Элис замерла. Потом улыбнулась — уже не дежурно, а по-настоящему.       — Ты серьёзно?       — Я узнаю эту помаду из тысячи. — Наоми попыталась пожать плечами и поморщилась от боли. — То, как ложится, как играет на солнце… Это искусство! Жаль, сейчас на мне только бинты…       — А мне нравится твой настрой. — и Элис вновь не пришлось располагать Танизаки к разговору. Наоми была открыта, даже иронизировала по поводу своего нынешнего состояния.       — Так и не скажешь, что меня перебило под взрывом, да? — горько усмехнулась детектив. Девушка выглядела так, словно ожидала этого с самого начала, и сдержанно кивнула. — Вы первый человек после того рыжего врача, с которым я разговариваю за всю неделю.       — Тебя это напрягает?       — Вовсе нет. Я даже не представляла, что когда-то попаду в больницу и буду… в таком состоянии. Это удручает. Я не могу отсюда надрать зад тому, кто сделал это, и не могу посодействовать в расследовании. — она была искренна в своих намерениях. Но Мори была непоколебима для любой реакции.       — Я уверена, что вы с Рампо-саном найдете решение. Как на счет того, чтобы попробовать поесть? Ты голодна?       — Мне кажется, что я скинула пару килограмм. — призналась Наоми, и если бы могла, то обязательно погладила бы себя по животу.       — Больничная еда не самая вкусная, однако это то, что тебе сейчас нужно. Я попросила принести сюда, пока мы будем болтать. Ты не против моей помощи?       Как только Танизаки могла сказать, что против помощи девушки, которая носит эту прелестную помаду на своих губах? Конечно же, она была не против.       Под звуки редко проходящих мимо кораблей Акутагава поднял руку напротив окна, за которым шумело море. Сжал пальцы в кулак. Разжал. Ладонь слушалась ровно секунду — а потом будто через неё пропустили ток. Мелкая, противная дрожь поползла от запястья к кончикам пальцев. Он смотрел на это, и внутри всё опускалось. Какой из него врач, если руки не держат даже собственный вес?       — Ты сильный. — подбадривала его мама. Она нежно гладила отросшие темные локоны сына и безмятежно тянула улыбку на устах, словно говоря, что она здесь, и ему нечего больше бояться. — У тебя всё получится.       Акутагава пытался верить ей, но не был так уверен в себе, как она. Этим вечером они уже никого не ждали. Дазай приходил и принес кучу сладостей и журналов, чтобы другу было не так скучно. Словно это вылечит его самую большую рану на душе. Но Осаму делал всё, что мог, и винить его было не в чем. Мама осторожно поднесла к его рту ложку с горячим супом.       — Тебе надо восстановить силы, зайчик.       Но смотреть в эти потухшие глаза своего чада Йосано не могла. Она была так рада, когда узнала, что сын пришел в себя. Но придя сюда, увидела лишь поникшего и обессиленного, едва походившего на живого, юношу. Рана на шее воспалилась, и поэтому её пришлось перебинтовать. Тачихара старался лично следить за состоянием друга, пусть тот и не нуждался в присмотре. Но близкие смотрели и не могли отыскать этот огонек тепла в темных глубоких очах.       — Кью там один. — голос сел, пришлось откашляться. — У него никого, кроме меня. А я здесь.       Мать молчала. Он чувствовал её руку на своей — тёплую, спокойную. Он повернул голову к окну. Море было спокойным. Где-то там, в другой палате, может быть, кто-то тоже смотрит на эти волны и пытается не сойти с ума.       — Все говорят: ты не виноват. — Рюноске смотрел. — А если виноват? Если мог что-то сделать иначе?       Пауза.       — Надеюсь, Мотоджиро сдохнет в тюрьме. — это прозвучало тихо, почти без злости. Просто констатация факта.       Он откинулся на подушку и закрылся одеялом, оставляя Акико где-то вне своего укромного и серого мира. Йосано поджала губы, убрала тарелку на тумбочку, сложила руки. Что ей сказать? Она как никто другой знает какого это — ощущать ответственность перед пациентами, впитывать в себя их эмоции и переживать каждый момент лечения вместе с ними. Рюноске зря перенял эту черту — она убивает своего обладателя. Медленно, но убивает. Сначала ты пытаешься сделать всё, как лучше, а потом не можешь остановиться испытывать чувство беспомощности перед теми, чьи истории лежат у тебя на столе. Йосано пережила эру вампиризма, когда к ней приходили за лекарством от «голосов в голове», от вича, от гепатита. Вместе с укусами люди передавали свои неизлечимые болезни, которые медицина была пока не в силах излечить. Рюноске ведь… Он ведь ощущал совершенно иное, и материнское сердце пыталось дотянуться до правильных слов.       Волнение просочилось под каждую плитку этой палаты, грудь больно сжимала когтистая лапа изнутри. Йосано не могла смотреть на своего ребенка, страдающего от собственных демонов, что позволял себе отдаться в руки эмоциям. Акутагава был достоин всего мира, считала она, он не должен чувствовать безвыходность. Мир же в свою очередь не был достоин Рюноске.       Она пересела на хрустящую постель и положила ладонь на спину сына. Рюноске вздохнул и выбрался из-под одеяла. Грустные глаза мамы и её мягкая улыбка — это то самое лекарство, которое способно поднять его. Что он будет делать, если мамы не станет? Нет, Акутагава не был зависим от родителей, и не был зависим от материнского контроля. Йосано была для него ориентиром, домом, первым словом, первыми шагами. Мама знала всё, в том числе и всё о самом Рюноске. Он ценил каждую проведенную минуту рядом с ней, уважал её за нескончаемое терпение, берег её силы, чтобы Акико могла прожить долгую и счастливую жизнь. Не было ничего весомее этой мечты, которую теплил в глубине души Акутагава.       — Я вылечусь, и мы поедем куда-нибудь. — он сжал её пальцы. — Обещаю.       — Куда? — она улыбнулась, и в этой улыбке было всё: и страх, и надежда, и материнская вера в то, что он справится. — В Турцию? Ты же хотел посмотреть Стамбул.       — Хотел. — Рюноске закрыл глаза. — Посмотрим.       За окном шло море. Где-то там, за горизонтом, была Турция, была другая жизнь. А здесь, в этой палате, была просто усталость и рука матери в его руке.       Кенджи не мог оставить новую информацию без внимания. Чертов Накаджима! Если бы он не знал юношу, то обязательно бы подумал, что тот бредит. Но нет, он, к сожалению, знал коллегу — тот не врет. Ацуши может умалчивать, может недоговаривать, но врать — удел сирых и убогих, к которым парень себя не причисляет. Кто-то может задуматься — а точно ли Ацуши на их стороне? Может он как-то связан с чем-то криминальным? Но это сущей воды бред. Ацуши уважает отца и является тем самым второстепенным персонажем, не имеющий никаких собственных целей, разве что — благо кого-то близкого. Но кто «близкий» для Ацуши и как им стать? Миядзава не претендовал, но и не не унимался, продолжая преследовать парня с того самого дня и до сегодняшнего вечера.       Накаджима рассказал о своих догадках не только Джуничиро.       — Ты не можешь так просто дать мне какой-то факт и сбежать! — крикнул в спину уходящего провинциал. — Мы ведь одна команда!       — Ага. — пробурчал лениво Ацуши, позволяя солнечным лучам терроризировать его бледное лицо.       — Я имею право знать. — скрестил руки юноша.       Кенджи смотрел, как Ацуши идет впереди, чуть сутулясь, засунув руки в карманы. Икры напряжены — футболист, блин. Лицо держалось похуистичной маской, за которой ничего не разобрать.       — Ты пешка, а значит — самое слабое место.       Слова упали буднично, как плевок на асфальт. Кенджи остановился. Ботинки скребанули по гравию.       — Аморальный ублюдок.       Ацуши обернулся. На секунду Кенджи показалось, что в глазах мелькнуло что-то живое. Но нет. Просто солнце отразилось в зрачках.       — Хм. — он отвернулся.       — Балбес. — парировал Миядзава и отвернулся. — Возможно тебе чужда дружба, но я бы не бросался такими словами. Это как минимум неприятно. И как максимум — ты не прав.       Пищащий светофор переправлял через дорогу поток пешеходов. Ацуши был в их числе, но отчего то суровое «ты не прав» осело на одежде грузным комком. Ему впервые захотелось отмыться от чего-то тянущего внутри.       Ацуши был чаще всего спокоен. Он не видел разницы между гневом человека, а смех он ни у кого и не вызывал. Только раздражение. Накаджиме было немного совестно, когда люди относились к нему с уважением. Тот, кто хорошо знает Ацуши, обычно кричит не впутывать его в свои дела. Или бьет по морде. А того хуже — игнорирует. Пускает слухи. Строит козни.       Поверили? Он не испытывал ни угрызений совести, ни чувства вины, и всегда знал, что люди должны относиться к нему с уважением и ценить то, что Ацуши находится с ними в одной комнате. Парень не тратил энергию на вещи, которые не имели смысла для него или детективного агентства. Рампо ему никогда не запрещал делать то, что ему хочется, но и не поощрял. Эдогава был отцом Накаджимы, который крепко-накрепко связался с его жизнью. Ацуши уважал отца, как и уважал то, что он делает для этого города. Воспитанный этим самым человеком, ему не хватало только эмоционального понимания. Смотря на людей, он научился понимать, что они чувствуют, но не научился чувствовать. Прискорбно? И мерзкое ощущение по стенкам мозга — зачем он вообще думает об этом. Наверное, потому, что Дазай всё-таки повредил ему что-то?       Да, он задумался об этом, потому что Осаму втащил ему два раза. Дазай был в гневе. А, Ацуши знает точно, если человека довести до этой грани отчаяния, то он наиболее честен. Реакция Дазая была искренней, и впредь Ацуши не думал о нем так, как думал раньше. Если не правительственная крыса, тогда он подался сюда ради чего? Наверное, «по зову сердца». Это даже звучало слащаво и неправдоподобно, особенно в случае Осаму. Артур бы согласился с ним. Но слушать Артура — это одно и то же, что ответить на свой же вопрос в своей голове.       Воспитание Эдогавы было однобоким. Если внимательно присмотреться к характеру мальчишки из детективного бюро, становится понятно.       — Рампо-сан, как отец, ужасен, это правда. — однажды услышал он голос Наоми.       — У него никогда не было жены, а Накаджима внебрачный. — задумчиво продолжил Джуничиро. — Он, можно сказать, «неполноценный».       «Неполноценный» так крепко засело в голову, что Ацуши даже не знал, почему он в принципе отдает так много внимания этому глупому слову. Он ненавидит чего-то не понимать. Оттого и горе от ума.       — Дазай не агрессивен, он просто по-другому не умеет. — слышал Накаджима, когда в их детективное бюро зашел Мичизу Тачихара.       — Ацуши ведь другой. — хмыкнул Куникида.       — Ацуши вообще никак не умеет. — сказал насколько поверхностную вещь Мичизу, что у Накаджимы невольно свело зубы.       Откуда им знать? Почему складывается ощущение, что все вокруг знают то, чего не знает он. Ведут себя так, словно умнее всех. А на деле дело по самоубийству Юан раскрыл именно Ацуши, устранил Мотоджиро — Ацуши. Они должны сказать «спасибо», а не то, что он услышал от Мичизу в ночь, когда Акутагаву слегка поранили. Может Тачихара слишком приукрасил, поскольку тот просто сохнет по этому дебильному педиатру. Пылинки сдувает, лишь бы не поранился, бедный. Отвратительно. Отвратительно в квадрате.       — Я слышу, как ты громко думаешь. — голос прозвучал с порога его комнаты. За окном струились вечерние лучи солнца, падая на крыши домов и кутая людей в теплую прохладу. На белом потолке желтые солнечные линии, на противоположной стене — то же самое, прямо над его столом, что был усеян тетрадями и конспектами. Учеба в академии забирала все силы, которые Ацуши не должен был тратить. Прогуливал.       — Извини. — буркнул Накаджима.       — Не паясничай. — вздохнула женщина. Она мягко опустилась на его постель и проследила за реакцией побитого блондина. — Ты же знаешь, что мы тебя любим. Я, твой отец. И если бы моя сестра была жива, она бы тоже сказала, что любит тебя.       Строгий взгляд упал на стену. Фотография была сделана одиннадцать лет тому назад: на ней были изображены восьмилетний беззубый Ацуши, сама Кристи и женщина, что покоряла людей мягкой улыбкой и тихим нравом. Инцидент «Вампиризм» забрал жизнь Сакуры Накаджимы десять лет назад. Умерла она на операционном столе доктора Мори в день, когда нашлась вакцина.       Агата поднялась и молчаливо пригласила Ацуши в гостиную своего дома. Там, на низком кофейном столике, стояли аккуратные чашечки из любимого сервиза Кристи, наполненные наполовину горячим чаем. Ароматные нотки смолы, цветов и сладостей ударили в нос мгновенно, а пригубив чашку, он расслабился.       Ацуши смотрел, как её пальцы скользят по клавишам, как лицо становится чужим — не спящим, а отсутствующим. Она не играла музыку. Она уходила в неё с головой, растворялась, оставляя здесь, в гостиной, только оболочку.       Мысли начали потихоньку успокаиваться, когда замороженные глаза следили за магией, спрятанной в этой тихой меланхолии вокруг. Строгие пряди цвета топленого молока прикрывали зеленые глаза, а с губ сорвался единственный вздох. Это закончилось не произведение, это кончилась сама Агата.       Ацуши аккуратно поставил чашку на стол и вдруг сказал:       — Имеют ли… пешки право?       Кристи опустила ладони на подолы своей юбки и разгладила образовавшиеся складки. Почти любовно поправила вырез и подняла безмятежную улыбку на своего воспитанника. Ацуши смотрел так, словно задал очевидный вопрос, совсем глупый, который произносить вслух — преступление тупости. Но на удивление, женщина лишь повернула голову к закатному солнцу за тюлями и усмехнулась.       — Все фигуры так или иначе оказываются в одной коробке. Пешки могут стать кем угодно, достигнув края чужой стороны доски. Но если не замечать пешек, то высок риск того, что ты даже не заметишь, когда она на пути к вершине съест твою ладью. Глупо использовать эти фигуры, как расходный материал. Важно беречь каждую, а каждая жертва должна приближать победу. Ты играешь с кем-то? — повернулась она к Ацуши.       — Да. — выдавил тот.       — Я буду рада, если ты победишь. — улыбнулась женщина и подошла к юноше, прижав его голову к себе. — Ты рожден для победы. — она сказала это так, будто речь шла о погоде. Будто это было так же очевидно, как-то, что закат сменяет день.       Коё не давала спуску перед горящими сроками, заставляла перепроверять по несколько раз одну и ту же страницу нового выпуска. Лисий месяц, лисий концепт… Не хватало еще лисьего взгляда Кёки. Та смотрела на него и несколько раз уже передумала спрашивать у коллеги о том, о чем хотела спросить. Чуя был злым. Она медленно поставила стаканчик с эспрессо. Рыжий вздохнул.       — Чего тебе? — повернулся он к ней. Та заулыбалась и подпрыгнула на своих высоких каблучках, ликуя.       — Чуя-кун, ну пожалуйста, ты можешь сегодня увидеться с нашими моделями? Озаки-сан поручила их мне, но в это время я согласилась встретиться еще с мамой. — щенячий взгляд Чуи только еще больше расслабил. С одной стороны — сколько уже можно? Изуми принесла с собой эту лисью лихорадку в прошлый раз из-за чего Чуе пришлось мучиться с подбором фото и мудборда почти четыре часа. Это немыслимо! Но с другой стороны у него есть свободное время. Он еще раз вздохнул. — Ура! Ты самый-самый лучший! Я люблю тебя, господи!       Накахара скривил лицо и закатил глаза.       Следом за ней скромно и едва перебирая ногами подошла Люси. Она держала в руках ещё один стаканчик, но увидев на столе Накахары такой же, смутилась. Чуя почувствовал, что та сейчас вот-вот сбежит. Господи!       — Что случилось? — начал он с улыбкой и дергающимся глазом. Вот-вот и случится нервный срыв, поскольку тыльные стороны рук уже чесались.       — Я… Я хотела спросить не мог бы ты сегодня позвонить в театр… Они забыли привезти оранжевые стенды, которые использовали в «Мона Лизе» и сегодня на встрече с моделями они очень нужны…       — А не вариант взять наши зеленые, а потом отфотошопить?       — Если Озаки-сама узнает, будет скандал…       Накахара вздохнул. Так или иначе придется готовить площадку к съемкам, а как без стендов? Можно было сказать Монгомери, чтобы та не волновалась, и он сам решит…       — Не волнуйся, я сам всё решу. — кивнул он и получил мягкую благодарную улыбку в ответ. Девушка поставила стаканчик с кофе на стол и убежала к своему офисному креслу.       К двум часам дня Чуя уже ненавидел всех лис в мире. Коё гоняла его с разворотами, Кёка канючила про моделей, Люси подкинула проблему с театром. А теперь ещё эта… Помимо звонка в театр пришлось еще выслушивать извинения со стороны их администратора, которая отвечала за исполнение договора, а доставка ожидалась только через два часа. Час Накахара убил на то, чтобы собрать всех моделей и обсудить весь концепт, и конечно не обошлось без казусов.       — Я не буду надевать на себя это отребье. — закатила глаза высокая крашенная блондинка, смотрящая через красные линзы солнцезащитных очков.       — Мы найдем альтернативу, Кода-сан. Поменяетесь с кем-то. — отпил последний кофе Чуя.       — Я в принципе не собираюсь надевать это подобие одежды. «Лисий месяц» — ошибка модного замысла.       Накахара попытался сосчитать до десяти в голове. Кёка бы справилась, но Изуми тут нет, а это значило, что все конфликты должен разрешить именно он. Юноша поднял взор своих светло-голубых очей на девушку и вытянулся, держа лицо доброжелательной улыбкой.       Телефон со стуком ударился о мягкое напольное покрытие на площадке.       — Тогда можете покинуть наше помещение. — улыбнулся парень. — Мы свяжемся с вашим агентством и попросим о том, чтобы из вашего гонорара вычли этот фотосет.       Ая Кода надеялась на иной исход. Судя по всему, она думала ей достанут другую коллекцию, которую она бы украсила своей фигурой. Но этот нахальный сотрудник модного журнала переиначил всё, совершенно не понимая Аю! Она восприняла это в штыки.       — Я сама ему позвоню.       — Не стоит.       Чуя самолично силой выпроводил модель из зала и захлопнул дверь. Эта тату на ее ключице поставило финальный аккорд, и с его губ слетела доброжелательная улыбка. Девушки перебрались с ноги на ногу, смотря на их куратора, а фотографы и стилисты куда-то удалились. Никто не хотел видеть гнев одного из подчиненных Коё. Она ведь убьет за его голову.       — Будут еще жалобы?       Отрицательные кивки стали облегчением. Он мягко сел на кресло, и весь остальной штат начал свою работу. Через час, когда реквизит наконец привезли, Чуя подписывал бумаги и краем глаза следил за женщиной, которая руководила разгрузкой. Строгая Агата Кристи руководила тем, как выгружали стенды и и заносили внутрь. Она повернулась к Чуе.       — Доброго вам дня, мисс Кристи.       Та лишь кивнула. В голове засела искра раздражения, что могла превратиться в настоящий пожар. Бывшая коллега Люси была той ещё стервой. Они случайно с той моделью не родственники? Все блондинки такие противные?       «Но всё же, — задумался он. — Что случилось в тот день, когда Люси уволилась из театра?». Драмтеатр славился своими постановками, славился своей элитной культурой и принимал в себе разные аристократичные слои общества. Все богатые люди старались посещать театр, но Чуя, к сожалению, к ним не относился. Сама по себе Кристи была голубоглазой блондинкой, худой и не высокой. Молчаливая холодная натура, которая наверняка была кем-то важным в театре. Чуе даже стало интересно, что из себя представляет эта дама.       — Вы актриса? — подписывая бумаги, спросил он.       — Нет, я оперная певица. — лишь ответила она.       Накахара не ожидал. Он проводил ту взглядом, оставляя на слуху цокот её строгих каблуков, и вернулся назад. Оперная певица? Значит, она могла заканчивать консерваторию. И он знает одного человека.       Ближе к позднему вечеру, когда все сотрудники модного журнала стали разбредаться по своим уютным домам, Чуя наблюдал за сменяющимися на экране своего компьютера фотографиями. Сегодня всё было даже лучше, чем могло. То модельное агентство, предоставляющее им моделей, неожиданно стянуло с себя груз «строптивых» и «привередливых» вместе с уходом Аи Коды. Думать о глупой блондинке не хотелось, однако Накахара неожиданно для себя остановился на той самой фотографии, которую редактировал около недели тому назад. Витиеватые линии татуировки отчего-то казались смутно знакомыми, раздражающими, напоминали о чем-то странном. Витиеватые линии складывались в очертание глаза. В зрачке — странный символ, похожий на руну. Что-то в этом рисунке было не так. Что-то, отчего внутри шевельнулось смутное беспокойство.       Однако страшный и совсем не вызывающий приятных эмоций рисунок словно связывал натуру Коды с сегодняшним случаем на площадке. Она взбунтовалась. А Чуя, зная, что той свойственно вести себя вульгарно, поскольку та — дочь политика, всё равно выгнал её, тем самым подставив их модный журнал. Вина терзала изнутри, хоть и чувство несправедливости было сильнее. Почему такие как она ведут себя так, словно им всё можно? Чем хуже сам Чуя?       У него не было знаменитых родителей, не было скандальных историй. Ему никто не обеспечивал простую жизнь. Однако, вспоминает Накахара, его родители были самыми понимающими и веселыми людьми, которые относились к жизни так, словно она у них была одна. Точнее, они понимали, что жизнь одна. Поэтому работали там, где, казалось бы, работать было невозможно. Тянулись к адреналину, искали себя. Где они сейчас?       Мори, соответственно, в категорию «родителей» не относится. Он его выкрал и заставил жить без опоры на родную мать и отчима, без опоры на старшего брата. Накахара никогда не простит это Огаю.       Они бы сейчас посмеялись: сын торчит в офисе и разбирается со стервозными моделями. А где они сами — неизвестно. В какой-нибудь очередной экспедиции, где до них не дозвониться.       Чуя тряхнул головой, отгоняя прошлое. Хватит. Надо работать.       Но из мыслей Накахару выводит звонок. Фотка брюнета с малиновыми глазами, испачканного в вишневом варенье, навевала воспоминаниями. Он снял трубку и поднес к уху.       — Звонил? — спросил тихий бархатный голос по ту сторону.       — Да, привет. — отозвался Накахара. — Слушай, у тебя будет минутка? Я хотел спросить…       — Ненавижу телефонные звонки. Давай встретимся через час в театре.       Фёдор никогда не любил обмениваться чем-то через сотовую связь, в отличии от Чуи. Но старый и добрый друг находил время, чтобы встретиться с Чуей с глазу на глаз.       Именно поэтому через отведенный час они встречаются глазами. Достоевский смотрит со сцены, а Чуя сидит в первых рядах, завороженно наблюдая за тем, как волончель в руках профессионала становится оружием. У Фёдора были переросшие в каре черные — совсем черные — локоны, глаза — стеклянные светло-красные. Фёдор любил носить дорогие вещи, к тому же, его профессия это позволяла. Профессия?       Нет — жизнь.       Фёдор стоял на сцене, и виолончель в его руках казалась продолжением тела. Чуя смотрел и думал: сколько лет он уже это видит? Десять? Двенадцать? Фёдор всегда был таким — собранным, отстранённым, будто мир вокруг состоял только из нот. Чуя знал, что друг почти не слышит левым ухом, что пальцы болят после каждого концерта, что он спит в поездах чаще, чем в кровати. Но Фёдор никогда не жаловался. Он просто играл.       После концерта, откуда Фёдор устало отводит глаза в пол, держа подрагивающими пальцами свой футляр, его находит Чуя, что стоит у входа в театр. Здесь пахнет стариной, высокими стенами, тут пальцами можно потрогать искусство — зарыться головой и глазами в то, что нельзя увидеть, лишь ощутить. Накахара не был достойным ценителем высокой классики, однако благодаря другу умел отличить Шопена от Бетховена.       — Ты был великолепен. — улыбнулся модный критик.       — Да ладно. — отмахнулся полу-глухой музыкант. Этот аппарат в его ухе делал его похожим на спец-агента в смокинге, но никак не на профессионального виолончелист. — Я рад, что ты пришел.       — Это случилось спонтанно. — пожал плечами Чуя       Они шли вдоль аллеи, следя за тем, как вокруг фонарей начинала собираться различная летающая живность. Да, у них было много общего, но эти тихие прогулки ночью — своего рода терапия, способная исцелить давно угасший огонек. Они учились друг у друга быть разными, владеть не только своей сферой, но и глядеть на жизнь с другого ракурса. Под призмой единственных утех и работы эта встреча становится глотком свежего воздуха. Правда неуютно ощущать себя после тяжелого долгого дня, хотелось смыть с себя липкость и добраться до дома.       — Мисс Кристи правда училась в моей консерватории. — Фёдор говорил тихо, чуть хрипло — после концерта голос всегда садился. — Она живая легенда. Пока не завязала с гастролями.       — Почему?       — Говорят, ребёнок появился. — Фёдор пожал плечами. — Странно, конечно. Никто не знал, что у неё кто-то есть. А тут — сын.       — Ну… Не так давно я узнал, что моя подруга из журнала раньше работала в театре. Они знакомы с Кристи, но почему-то мне стало так интересно узнать о ней побольше. Люси выгнали из труппы, она сорвала спектакль и устроилась секретаршей к нам.       — Мм… — протянул Достоевский. — Знаешь, а она очень стервозная женщина. Не пойми неправильно, просто её статус, достижения говорят сами за себя. Никогда не хотел связываться с такими. Уж больно слишком много берут на себя.       Фёдора можно было понять, ведь Кристи не иначе, как конкурент ему. Человек, который шел рядом с ним пережил много потрясений за свою жизнь. Музыкальная индустрия казалась жестче высокой моды. Сравнивать такие разные сферы — одно и то же, что сравнить арбуз и дыню, каждое по-своему сладко. Музыканты оставляли за собой кровавые нотные станы, никогда не говорили о том, какого это во время перелистывания нотных страниц, когда одно произведение сменяется другим – представьте, что кто-то резко выдернул вилку из розетки, но вместо света гаснешь ты; мысли путаются, как оборванные провода, а мир на секунду становится чужим — будто смотришь на себя сквозь толстое стекло; всё знакомое — руки, голос, стены — кажется ненастоящим, и только животный ужас говорит: «Беги!», хотя бежать не от чего… Этот нервоз на конце пальцев. Стоит только еще раз оступиться — придется начать с самого начала. И не важно насколько хорошо ты отыграл двадцать четыре такта «до», если в двадцать пятом ты не смог взять никуда не всравшийся ля-бемоль. Отчаяние, граничащее с безумством — в этом и была красота высокой классики.       Чуя слушал и думал: у каждого своя клетка. Фёдор заперт в нотах, модели — в диетах и каблуках. А он сам? Заперт в офисе между мудбордами и капризными звездами. Мода должна была вдохновлять, а не унифицировать красоту.       Всё-таки Достоевский и Накахара были разными. Фёдор смирился с системой, сжился со своей виолончелью, со стороны даже может показаться, что он — идеальный образец потери себя. Чуя разглядывал в нем отголоски нормальной жизни, но узник струн оставался таким же собранным и сдержанным. Не было понятно, что на уме у Достоевского. Они попрощались у входа в театр. Фёдор ушел в свою сторону — к нотам, к поездам, к очередному залу. Чуя смотрел ему вслед и думал о Кристи, о Люси, о татуировке, которая не давала покоя. И о том, что даже после разговора с другом легче не стало.