Пафос мата

      

Глава IV

Симфония парадокса.

      Если курить, считала Агата Кристи, то до самого фильтра. Эта никотиновая палочка в руках приносила не столько удовольствия, сколько позволяла заострить своё внимание именно на темном покрывале, что усыпан миллионами горящими огоньками вокруг серебристой монеты, с балкона пятого этажа, на этих проплывающих серых широких облаках, до которых протянешь руку — и обязательно коснешься влажного, невесомого материала, ускользающего сквозь теплые пальцы. Прислушаться к тишине, разрываемой дуновением ветра и слегка шумящим морем недалеко. Квартира на улице Йошидомачи настолько пропитала себя запахом сигарет, что у знакомых женщина обязательно ассоциировалась с сигаретным дымом, призрачно уловимым ароматом цветов и тихой музыкой из радио. Агата была воплощением классики от своего безупречного светлого каскада до туфель, начищенных так, что мимо проходящий успевал рассмотреть своё лицо в отражении её обуви. И меланхолия, что проникла в каждый уголок этой выверенной квартиры.       Чайковский ласкал слух женщины, не знавшей слова «нет». Загадочная и безмятежная тень улыбки — главное украшение этого графичного сумбура ароматной обители в глубине серых жилых высоток. Мелодичные руки сами оторвались от прохладных железных балконных перил, и носочки закружились в гостиную, петляя между одиноким белым диваном и таким же одиноким фортепиано. Мягкий белый ковер под ногами, кружащимися в танце, зыбучими песками расстилался от стены до стены. Эта таинственность лунной полутьмы в гостиной под аккомпанемент «Танца феи Драже». Кристи была собрана из высокой музыки, табачного дыма, аккуратной и упрямой тонкости, грации и мягкости. Звезды улыбались в ту ночь. Луна не смела зайти за облака.       Дверь квартиры тихо хлопнула, и последний аккорд мягко отделил созерцательную реальность от блондинистой и светлоглазой действительности. Юноша приставил один кроссовок к другому и убрал их на специальную обувную полку. А после замер, столкнувшись с ослепительными и сияющими глазами Кристи.       — Я ведь просила не приходить так поздно. — но в голосе не было намека на упрек, наоборот, она была рада увидеть его.       — Извини. — брякнул Накаджима, кладя свои ключи на столешницу около обувницы.       — Тяжелый день? — спросила женщина, раскрывая свои грациозные руки для объятия, куда так удачно попал Ацуши. Мягкие волосы юноши пахли улицей и сыростью асфальта, и как он посмел принести в эту обитель ощущение грязи? Но Накаджиме можно всё, пока он устало положил голову на плечо Агаты и проваливался в полудрему. — Я скажу твоему отцу, что завтра ты останешься дома.       — Не надо. — ответил юноша и слегка приоткрыл глаза, пропиливая взглядом дырку в этом белоснежном ковре.       — Я единственная, кто заботится о тебе. Слушай свою тетю. Не упрямься. — нежные прикосновения к прохладной голове сменялись аккуратными массажными движениями на плечах. Пусть Ацуши и был выше на целую голову, но Кристи вовсе было не сложно на некоторое время побыть опорой для своего воспитанника. — Пойдем я уложу тебя в постель.       И пусть Накаджима был уже не маленьким, но слушаться тетю было нужно. Именно поэтому после короткого поцелуя в лоб он провалился в спокойный сон.       — На самом деле мне нужно знать сколько потребуется времени для перевоза реквизита из драмтеатра. — голос Накахары Чуи, разговаривающего с администрацией их городского театра, был слышен только для одной лишь Люси. Секретарша попросила Чую поговорить с ними, поскольку сама она отказывалась, пусть это и была ее прямая обязанность. Накахара в просьбе подруге не отказал, а сам он на работе редко с кем-либо созванивался, кроме Озаки и Кёки. — Хорошо, мы будем ждать до вечера.       — Фух, спасибо тебе, Чуя-кун. Выручил. — девушка облегченно пригнула коленки и прижала телефон к своей груди, словно только что избежала чего-то страшного. Накахара улыбнулся и помотал головой.       — Ничего сложного. Но почему ты сама не поговорила с ними?       — Я раньше работала у них. Актрисой.       Чуя ждал продолжения. Она смотрела в окно, на проплывающие мимо машины.       — В день премьеры я забыла текст. Прямо на сцене. Знаешь, когда тысяча глаз в зале, и ты понимаешь, что проваливаешься, и уже не можешь вспомнить ни строчки, ни даже свое имя… — Она мотнула головой, отбрасывая воспоминание. — В общем, они были правы. Я не создана для сцены.       Это было сказано с грустью, виноватое лицо Монтгомери позволило сразу понять, что тема для разговора была не очень приятной. И Чуя прекратил свои расспросы.       — Я рад, что смог тебе помочь. Обращайся, ладно?       Люси улыбнулась и покинула его рабочее место. Чуя любил свой коллектив, как и его любили в коллективе. Их было, на самом деле, не так уж и много человек в издательстве. Весь издательский холдинг «Глауди» делился на четыре журнала. И самым прибыльным был их журнал «Вистарк», поэтому особое внимание уделялось им. Работало тут не больше двадцати человек, каждого из которых Озаки выбирала сама, отсеивала годами, а теперь можно было смело думать, что Чуя звезда в мире моды, раз остался здесь на целых два года. Озаки гордилась их журналом и старалась держать голову высоко. Но, возможно, дело было не только в том, что журнал актуален. Президент их издательского холдинга в прошлом месяце сделал предложение Коё. Однако, не понимали ни Кёка, ни Чуя, Озаки держала его в неведении — она сказала «подумает». Тогда на нее упал целый шквал негатива, мол «задрала голову» и теперь не считает ровней даже президента. Возможно всё имело другой смысл, Накахара старался не вдаваться в подробности и не верить слухам.       Работа над новым мудбордом неожиданно приобрела рыжие и оранжевые цвета. Чуя не сразу заметил, что дело идет к тому, чтобы организовать фотосессию моделей из новой недели мод Арданвелье с их, как упоминала Изуми, «Лисьим месяцем». Брови Чуи взмыли вверх, и он поспешил отыскать взглядом подругу, однако та за стеклянной стенкой о чем-то бурно щебетала с главным редактором. В руках у нее были снимки с подиума, которые наверняка попадут на новую страничку в этом месяце. Чуя улыбнулся и посмотрел на время. Стоит ли задержаться сегодня еще на два часа, чтобы помочь Люси с реквизитом? Ей будет неловко встречать машины одной, к тому же, она не хотела иметь дел с театром. Может он поможет ей своим присутствием.       Чуя так и поступил. Через два часа в их здание привозили новые материалы для фотозоны, которую собирали их фотографы. Он помогал таскать вещи, направлял рабочих в нужный зал, следил, чтобы всё было в порядке вещей. Чек, разговор, когда нужно вернуть материалы, упоминание их в журнале — всё это осталось на Монтгомери. Накахара стоял рядом и рассматривал женщину перед собой. Её блондинистые локоны струились по плечам, осанка была строгой, а взгляд кусался. На её лице не было ни одной морщины, хотя Чуя предположил, что она старше его на лет десять.       — Были рады с вами сотрудничать, мисс Кристи. — прозвучал голос Люси, неестественно звонкий и четкий, словно заученная роль. Как только отвернулась, её бывалая храбрость и доброжелательность исчезли. Она была в ужасе. Это было понятно по едва дышащей груди и то, как сильно ее пальцы стискивали несчастную планшетку в руках.       Названная мисс Кристи удалилась из холла, но ровный цокот её каблуков до сих пор звенел в ушах.       — Что случилось? — спросил Чуя. Люси подняла на него взгляд, полный слез. — Эй, ты чего?       — Мисс Кристи… сделала вид, что не знает меня. — грустно и обреченно изрекла Монтгомери. Чуя ничего не понимал. Разве не это ли хорошо? Хотя, не зная всех подробностей её увольнения, возможно, для секретарши это сулило плохое. Она вытерла потекшую тушь рукавом своей кофточки и стремительно ушла, сжимая в руках планшетку.       Накахара договорился с грузчиком, и они кивнули друг другу. Когда он вернулся в офис, то вещей подруги уже не было. Это значило, что и ему пора домой.       Ночью, когда офис опустел, Чуя снова открыл развороты. Глаза уже слипались, но он заставлял себя вглядываться. Страница за страницей. Буквы расплывались, складывались в чужие слова, которых тут быть не должно. Он проводил пальцем по монитору, стирая пыль, проверял выравнивание, снова и снова — как будто искал занозу, которую не видно, но которая уже загноилась под кожей.       Всё было идеально. От этого хотелось выть.       Он распустил свой тяжелый рыжий пучок на волосах, и те витиевато разбросались по спине.       — Может я просто не там, где должен быть? — вдруг спросил себя юноша, прикрывая голубые глаза.       Той ночью он проснулся от того, что в комнате кто-то есть. Сердце колотилось, но вокруг — ни души. Только лунная соната из соседнего дома, только запах — чужой, цветочный, с горчинкой табака. И улыбка. Она стояла перед глазами, даже когда он зажмуривался. Светлые пряди, строгие губы, и взгляд — не злой, но такой, от которого хочется оправдываться. Он так и не понял, приснилась она ему или всё ещё здесь, в темноте.       Уснул он только под утро. И спал плохо.       Будни в детективном агентстве стали серыми. Без Наоми атмосфера была накаленной. Дазай всё ещё исправно приходил на работу, однако молчаливое и невзрачное, что повисло в воздухе, неуютно отзывалось скребущим чувством неполноценности. Детектива Эдогавы не было уже третий день, и Ацуши говорил лишь единожды, что он собирает информацию для дальнейшего расследования по делу Очи Фукучи.       — То есть… Мы уже знаем, что правительство пытается нас убрать. — резюмировал Кенджи. Он разговаривал с Куникидой, Дазаем и Танизаки, которые стучали пальцами по клавиатуре. — И мы будем сидеть, пока нас всех тут не переубивают? Серьезно?       Провинциал был не согласен с тем, чтобы просто сидеть, сложа руки. Доппо уже вторые сутки пытался найти лазейки в «правительственных» делах, имеющихся в открытом доступе. Он пытался доказать свою догадку, что возможно правительство не хочет, чтобы бюро раскрыло какое-то преступление Фукучи. Командующий был важной шишкой и тягаться с ним было не просто смело, это было сравни самоубийству. Однако на стороне агентства был сам закон, и, если у них правда есть возможность раскрыть преступление вышестоящих органов — они это сделают.       — Дазай, — позвал его вдруг Джуничиро. До этого дня никто с парнем заговорить даже не пытался, зная, что тот злее псины из-за недавнего покушения на Акутагаву. — Извини за такой вопрос. Но может ли быть такое, что твой отец…       — Это не в характере Юкичи Фукудзавы. — отрезал он, не дав даже договорить робкому коллеге. Но, черт возьми, он не должен ему грубить. — Отец бы не стал грязно вести свои дела, приплетая третьих лиц. К тому же как мы можем ему в чем-то помешать, если спецотдел специализируется не на раскрытии преступлений, а ликвидации катастроф. — успокаивал скорее Осаму сам себя.       Куникида сделал призрачную пометку в своем блокноте, оторвавшись от созерцания ровных букв в своем открытом документе. Он слушал их. Осаму этого не заметил, однако проницательный Ацуши повернул голову в сторону Куникиды именно в этот момент.       — Да, ты прав. — протянул Танизаки. — Но они близки с Фукучи?       — Никогда не слышал, чтобы его имя произносилось в нашем доме. Я могу предположить, что нет.       — Предположить. — отметил Накаджима, лежащий на диване в их офисе, и щелкнул пальцами. Дазая словно спустили с курка, он был готов выстрелить чем-то едким в сторону блондина, но Куникида укоризненно глянул в сторону Осаму. Все заметили, что у Дазая уже появляется иммунитет к Доппо. — Ты не близок со своим отцом. Иначе бы тебя тут не было. К тому же ты также не знаешь о том, что творится внутри спецотдела. Иначе бы тебя тут не было. И также ты не собираешься помочь делу своими связями, иначе…       — Закрой свой поганый рот.       Ацуши не закрыл. Он откинулся на диване, закинул ногу на ногу и посмотрел на Дазая снизу вверх — с той особенной ленцой, которая бьёт сильнее пощёчины.       — Я лишь хотел сказать, — он растягивал слова, смакуя, — что ты ссыкло.       В комнате стало тихо. Куникида перестал печатать. Кенджи замер с открытым ртом. Дазай медленно, очень медленно поднялся. Стул с противным скрипом отъехал назад. Никто не бросился останавливать. Потому что все уже знали: сейчас будет.       Первый удар — в правую скулу. Ацуши мотнуло назад, но он устоял. Второй — в левую. Кровь брызнула на белый диван.       — Дазай-сан, хватит! — Кенджи вцепился в плечо Осаму, повис на нем, но того будто заклинило. Кулаки взлетали и опускались, взлетали и опускались — ритмично, страшно, как поршни двигателя.       Ацуши уже не отвечал. Только закрывал лицо локтями и скалился в промежутках:       — Ну давай… давай, правительственная крыса…       Кенджи разозлился. Он оттолкнул Ацуши, поскольку отталкивать Дазая было бы проблематичнее.       — Ну вот, и не нужно никого ждать даже. Дазай, как правительственная крыса, сам нас всех тут положит. — едко ухмыльнулся Накаджима. Сдерживать Осаму было сложно даже двум взрослым парням, ведь помимо ведущего гнева в горячей крови, — Дазай был хорошо сложен и физически силен. Определенно сильный. Широкие напряженные плечи всё норовили скинуть с себя прицепившихся.       — Ходя — оглядывайся, мразь. — плюнул Дазай.       — Пошел нахуй. — бросил Ацуши.       Кенджи страдальчески стонет и молча бросает в Накаджиму ледяной пакет. Никто больше сегодня не говорит об этом инциденте. Перед этим напыщенным ленивым подонком Осаму не испытывал ни чувство стыда, ни вины. Хотя, считал Ацуши, он меньше подонок, чем сам Дазай.       Тем же вечером Дазай покидает офис вместе с Джуничиро, чтобы отправиться в больницу. Вероятно, парень шел, чтобы навестить Наоми. Та всё ещё лежала без сознания. И Акутагава до сих пор не проснулся.       — Знаешь, я сначала думал, ты просто пришёл поржать. Ну, типа, сынок большого человека, которому скучно.       Дазай промолчал. Солнце било в глаза, пришлось сощуриться.       — А потом я вспомнил, как ты полез за Наоми. — Танизаки смотрел под ноги. — Мой отец бы не полез. Он вообще бы не пошёл в такое место. Сказал бы: «не моё дело, полиция разберётся».       — Ты не знаешь моего отца.       — Я знаю таких, как он. — Танизаки поднял глаза. — А ты — не такой. Ты с нами. Потому что сам выбрал. Это же хорошо, да?.       Сердце парня немного замерло, поскольку он не привык к тому, что кто-то может говорить с ним о… таком. Отец никогда не проявлял столько тактичности в его сторону, а с мамой он почти не виделся, чтобы быть настолько близкими. Он говорил о ценностях и чувствах с Акутагавой, но это всегда было похоже на то, что Осаму просто выслушивал четкий анализ своего внутреннего состояния и соглашался. Он еще никогда не сталкивался с тем, что кто-то оставляет ему выбор — сказать, что он прав или наоборот, разуверить и сказать, что Дазай на самом деле такой, каким его выставляет Накаджима Ацуши. Ни то, ни другое не было приятным. Но было приятно, что он не испытывает того ощущения, которое испытывал в первый день их знакомства. Он стали чуть ближе, чем были.       Он повернулся к парню и мягко опустил свою руку ему на плечо, далеко не осознавая, чего именно хотел этим добиться.       — Я постараюсь не быть таким злым рядом с ним. И приносить вздор в офис не стану. Вы, ребята, очень крутые. По-своему заставляете верить в хорошее. Я рад, что Рампо-сан позволил мне остаться. — слова были подобраны правильно, пусть это было и не в характере Дазая говорить о таких вещах. Солнце грело асфальт, а сердце Осаму грелось от только что пробитой стены в возможно светлое будущее.       «И всё же Дазай удивительно-понимающий и ранимый человек» — сделал вывод он, следуя за широкоплечим коллегой дальше по тротуару.       Больница стала для Дазая местом, в которое он одновременно и хотел вернуться, чтобы увидеться с Акутагавой, и не хотел — по причине риска столкнуться с Тачихарой. Возможно его даже успокаивали эти белые стены, а вид на море и проходящие мимо паромы хорошо отсылали во времена, когда они с Акутагавой еще были юнцами.       В лифте пахло хлоркой. Танизаки молчал, Дазай — тоже. Он смотрел на свои руки. Когда-то мать мыла их с такой тщательностью, будто от количества бактерий зависела его жизнь. Мичико вообще любила порядок. И точность. И Швейцарию, где эти качества были к лицу прагматичным бюргерам.       Дазай учился говорить по-японски и по-английски, не понимал почему валлийка-мать так не любила слушать американский говор отца, пока Дазай серьезно не заявил: «В Уэльсе говорят слишком высокопарно и не опускают звуки в словах, они, можно сказать, немного высокомерны!». Тогда они сидели на набережной и смотрели на бегающие огоньки на воде, отражающие шумную Йокогаму. Мать Осаму будучи сама японкой родилась в Южном Уэльсе, пока не переехала сначала в Нью-Йорк, где встретила отца, а после увезла Дазая в Швейцарию. Его мать искала себя, переезжая из тихих Альпов в животворящую Женеву, таская своего сына за собой.       В вестибюле больницы пахло так же стерильно, как в женевской клинике, куда мать водила его проверять осанку. Ей всё было важно: как он сидит, как говорит, куда ставит чашку. «Чай пьют молча, Осаму. Молча и глядя в окно, если нечего сказать».       Может они от кого-то скрывались? Сейчас он понимает, что Мичико просто была слишком увлечена жизнью. И Осаму ей не мешал до тех пор, пока она не встретила немца и не переехала в Германию. Возможно у нее уже есть дети, о которых Дазай не знает.       Около палаты Акутагавы маячил рыжий хирург и еще один мало знакомый Дазаю мужчина.              — Добрый день, доктор Рё, доктор Тачихара. — поздоровался он. Прочитал на бейджике имя и понял, что перед ним заведующий педиатрическим отделением. Акутагава за этим стеклом выглядел как какой-то подопытный.       — Добрый день, Дазай-сан. Я полагаю, вы пришли навестить Рюноске. — Дазая бесили люди, которые говорят очевидные вещи. Он уже привык к тому, что в их коллективе тебя понимают с полуслова. Но сдержанно кивнул. — Прошу.       Дазай зашел в палату и первым делом посмотрел на то, как тихо и размеренно капает капельница. Его друг выглядел очень бледным, очень неживым. Однако прибор показывал, что пульс стабилен и ближайшее время его жизни ничего не угрожает. Следом он перевел взгляд на это бесконечное вечернее небо из окна.       Он ненавидел это. А теперь ловит себя на том, что делает точно так же — садится у окна в палате и молча смотрит на море, пока Тачихара меняет капельницу Акутагаве.       После переезда в Йокогаму, в страну, которая ценит возможность, а не предсказуемость, дышать стало в два раза легче. Осаму был оставлен самому себе на попечение отца-военного. Поначалу всё было хорошо, и даже его сводный брат принял бастарда, как данное. Кто же знал тогда, что вместе с инцидентом «Вампиризм» оба брата лишатся свободы, а отец начнет видеть угрозу даже в младшем сыне. Именно поэтому военная карьера для Дазая была кривой дорожкой, по которой пройтись ему даже не удалось. Он мечтал носить погоны, мундир, мечтал вести эту строгость образа жизни. Мечта рассыпалась вместе с фразой о том, что такому как Осаму никогда не носить позывной.       Вдруг Дазай завис, рассматривая бледное лицо Рюноске.       Мичизу остановился, наблюдая, с каким взглядом на Акутагаву смотрит Дазай.       Взгляд, полный вины.       — Полиция что-нибудь говорит? — спросил врач.       — Нет, молчат. Я боюсь, что дело не передадут в руки Эдогавы, поскольку там даже нечего расследовать. Они просто посадят Мотоджиро.       На такой широкий ответ Тачихара на самом деле не рассчитывал. Это его приятно удивило. Осаму, сложивший руки в карманы брюк, и не отрывающий изучающего взгляда от друга на белоснежной простыни, был не тем Осаму, которым его запомнил Тачихара. Это наводило на тревожную мысль — время пролетело стремительно и незаметно для самого Мичизу, который пропустил кусок своей жизни, словно она у него так длинна.       Тем временем Дазай поймал себя на мысли, что Тачихара неестественно не изменился. Куда ушли годы? Осаму даже поежился, поскольку мерзкий ком в горле предупреждал.       — Знаешь, после инцидента в Кохоку ты повзрослел. — улыбнулся Тачихара. Дазая почти передернуло от воспоминаний четырехлетней давности. Он повернулся к Мичизу и взглядом попросил заткнуться.       Что было четыре года назад — останется в Кохоку четырехлетней давности.       — Как Шунзэн? — перевел тему Дазай, чтобы не создавать неловкого молчания между ними. Хотя между ними не могла возникнуть неловкость: они оба слишком горды и оба слишком много знают.       — Всё хорошо. Он переводится в отдел к твоему отцу.       — О. — осекся Осаму. — Как… Здорово. Я мог бы помочь ему.       — Я знаю об этом. Но не думаю, что ты сможешь дать ему что-то из этой сферы. Мы же оба понимаем, что тебе самому некуда податься. — Тачихара специально давил на больное, словно проверял насколько далеко может зайти. Щупал почву, пытался уловить эту грань дозволенности. Так делают, когда пытаются с кем-то познакомиться, чтобы настроить связь. Но зачем Мичизу было налаживать отношения между ними, если и без того было понятно, что Дазай в глазах Тачихары — не больше, чем отработанный шлак. Осаму это понимает, однако не может не ответить.       — Я сотрудник детективного агентства.       — Покажи своё удостоверение. — с проклятой улыбкой попросил Мичизу.       Осаму обреченно выдохнул. Черт, он так и не сделал фотографию и не подал заявление. И всё из-за…       — Давай сыграем в шахматы. — перебил его резко собеседник, шаркая стулом.       Дазай удивленно вскинул брови. Они точно не друзья, но Тачихара был серьезен. И доска нашлась слишком быстро в этой промозглой палате. Под пикающие аппараты и капающие капли капельницы они сели по разные стороны, разглядывая друг друга. Дазай коротко стригся, носил свои же часы на запястье, что отливали позолотой, а на шее висел золотой кулон в виде клыка. Одевался Осаму скромно, но со вкусом. Не удивительно, ведь Мичико заложила всё самое лучшее в своего первенца. Древесный аромат духов раскрывался тяжелыми нотами, которые больше всех отсылали на тяжелую фамилию детектива.       Тачихара был похож на плейбоя со своей стрижкой в стиле вояж, по-модельному красивыми чертами лица и длинными пальцами. Руки Мичизу берег, ведь именно они кормили его, держа скальпель и зажим в рабочее время.       — То, что случилось с Акутагавой — моя вина. — вдруг подал голос рыжий собеседник, выдвигая своего коня на поле, нападая на пешку Осаму. Дазай не был слишком жадным в шахматах и уверенно сходил ферзем, ставя под удар короля Тачихары.       Мичизу пришлось поставить слона в защиту.       — Как это понимать?       — Я попросил отца уволить Мотоджиро. Сукин сын подумал, что тем самым я защищаю Акутагаву. Точнее, подумал, что я ревную.       Дазай сходил пешкой дальше, чем немного озадачил Мичизу, ведь в его голове не укладывалось, как Осаму может сделать такую глупую ошибку. Он ведь мог забрать его слона и поставить мат еще раз.       — Из-за этого он решил отыграться на Рюноске. — хмыкнул Дазай, выглядя невозмутимым, когда Тачихара забирает его коня, а следом и одну из оставшихся пяти пешек. — Но ты уже сказал, что Каджи подумал не на то.       Тачихара не заметил, как Дазай забрал его ферзя и теперь уже Мичизу находится не в выгодной позиции. Черт, а ведь он уже повелся на то, что Дазай туп в шахматах. Он просто расчищал пространство, жертвуя своими пешками. Что, наверное, глупо, учитывая во что они играют. Так что Осаму всё равно придурок.       — Верно. Мотоджиро как-то связан с прошлым… Сакуноске Одой. Мори выгнал его, чтобы не портить репутацию больницы.       Дазай почувствовал, как по позвоночнику ползет что-то леденящее и терпкое. Захотелось выгнуться.       «Одасаку что-то… Задумал?» — обидно прозвучало в глубине души Осаму. Дазаю захотелось выплюнуть эту мысль, поскольку Дазай — тот, кто так ждет освобождения Сакуноске. Да, перед детективами ему не следует даже заикаться, опасно. Им не нужно знать, что Дазай изменил своё жизненное направление не по своей воле. Что сидящий в Рюльсе Одасаку для него до сих пор… До сих пор важен. Пусть их разделяет не только решетка и годы с инцидента в Кохоку, но и огромная пропасть предательства Осаму.       — Если бы я тогда не давал намека отцу, то всё… Могло быть по-другому. — поднял карие глаза врач, и этот взгляд выражал уязвимость. Словно он просил совета у Дазая. Он знает, что это вполне себе в духе Мичизу подставить офтальмолога. Тачихара был избалованным и не знал слова «нет».       И тут Дазай вдруг понял, что они с Тачихарой одинаковы. Они оба обескуражены ситуацией, оба чувствуют вину и причастность к тому, что вокруг происходит. Связь Тачихары и Накаджимы призрачна в глазах Осаму, а для Тачихары связь Осаму и Сакуноске осталась под руинами Кохоку. Они ничего не знали друг о друге, и сидя перед друг другом вдруг попали в зону риска. Если не закончить это сейчас, думают оба, то их хрупкие миры окажутся прозрачными. В реалиях Йокогамы этого допустить было нельзя.       — Мат.       Тачихара уставился на доску. Шесть фигур Дазая против его короля в ловушке. Ладья и слон. Унизительно.       — Ты проиграл не потому, что я сильнее. — Дазай откинулся на спинку стула, кивнул на Акутагаву. — А потому, что пока ты думал, виноват ты или нет, я просто играл. В шахматах это не работает. В жизни — тем более.       — Пошел ты. — отмерев, рассмеялся хирург, поправляя рыжую челку. Дазай ведь только играет дурачка?       — Стрелял не ты, а ублюдок Каджи. Ты спас Акутагаве жизнь, а это уже о многом говорит… И Мотоджиро сейчас сидит в тюрьме, как и его папаша. Слушай, разве так важно? Акутагава в порядке. Ты сам мне сказал то же самое, когда мы сидели в коридоре.       Мичизу откинул свою рыжую голову назад. Дазай не будет воспринимать Мичизу всерьез. А Тачихаре было нужно, чтобы с ним считались.       Дазай следил за тем, как собеседник растворялся в своих мыслях, словно капсульная таблетка — оболочка медленно становилась мягче, а содержимое норовило вот-вот распластаться по пространству. Осаму не осуждал Тачихару, вовсе нет. Он не знал, о чем думает хирург, но лежащий позади них Акутагава словно молчаливо отвечал на немой повисший вопрос: «Он хочет спасти то, что ему под силу». И осуждать его в этом стремлении Дазай был не в силах.       — Остановись. Будь проще. Рю-кун будет в порядке. — заверил Дазай, повернув голову на это сизое море подле больничного фундамента. Где-то там вдали, где нет проблем и нет ответственности — есть смысл. Он настолько далек и неосязаем, буквально ускользает вместе с прохладной водой сквозь пальцы. — Я, знаешь ли, тоже не всемогущ. Буду приходить сюда, чтобы убедиться, что мой лучший друг в порядке. Это всё, что в моей юрисдикции. В твоих руках больше влияния на Акутагаву, и твой фронт намного больше, чем мой. Вы коллеги, и… Акутагава может не говорил, но он считает тебя другом. Хорошим другом.       Руки хирурга дрогнули перед тем, как снять капельницу.       — Не моё это дело — лезть к тебе в душу, однако я знаю тебя и знаю, что ты не такой, каким пытаешься казаться. — Дазай стоял на выходе из палаты, так и не подойдя к Рюноске ближе, чем на метр. А потом вдруг спросил. — Ты ведь сыграл на акциях Одасаку? — и получил неуверенный, но утвердительный кивок. — Тогда оплати операцию Кью.              И вышел, не дожидаясь ответа.       Первую минуту Джуничиро смотрит на Наоми беспокойным взглядом, прислушиваясь к её дыханию — слишком громкому, слишком частому. Потом встряхивает головой, резко выдыхает и ставит на тумбочку пачку блочного зеленого чая, который Наоми любила больше выпивки. Он даже не сомневается: Наоми скоро проснется. Вот только неизвестно, в каком состоянии. Что она будет чувствовать? Танизаки, кажется, никогда не думал, что его весёлая и яркая сестра может оказаться в такой ситуации. Да, их работа предполагала опасность. Рампо-сан не раз рассказывал, в каких переделках бывал, но столкнуться с такой жестокой реальностью вот так, лицом к лицу? Это было слишком.       Обычно Наоми спит чутко. Любой посторонний шорох будил её — она сразу понимала, кто пришёл и зачем. Джуничиро вообще многому у неё научился. С детства он следовал за ней, потому что сестра никогда не сомневалась в нем, была рядом: первая девушка, первый экзамен, первое собеседование. А родителям говорила, что брат у нее самый умный и самый лучший. Джуничиро начал верить в это. И слишком боялся потерять Наоми. Он считал себя… никчемным. Не спас, не успел, не понял что произошло. Танизаки не имел права говорить о Наоми как о «мы с сестрой», потому что не достоин её света. Такого брата надо стыдиться.       Дверь в палату тихо скрипнула, сметая раздумья. На щеке у Ацуши красовалась свежая царапина — от кольца Дазая, кажется. Накаджима ожидал увидеть здесь кого-то из старших, но Танизаки? Он держал в руках полевые цветы — смешные, нелепые, собранные, видимо, по дороге. Они выглядели свежо, но совершенно не вписывались в стерильную белизну палаты. Ацуши проследил за тем, как Джуничиро удивлённо вскинул брови, словно спрашивая: «Ты? Зачем?» Отвечать на глупые вопросы Накаджима не любил.       Цветы опустились в вазу около постели, и краем глаза Ацуши всё-таки посмотрел на Наоми. Всё её тело было обмотано свежими бинтами, тёмные волосы, такие длинные и ухоженные всегда, теперь обуглились на концах. Танизаки наблюдает за Ацуши так, словно тот может в любой момент исчезнуть. Накаджима открыл тумбочку, достал ножницы и осторожно сел на второй стул. Взял в ладонь тёмные пряди и начал — умело, неспешно — подрезать некрасивые концы. Без особого энтузиазма, просто чтобы вернуть ей хоть немного прежнего вида.Джуничиро с замиранием смотрел.       «Он правда делает что-то полезное», — подумал он. Ацуши ни разу не огрызнулся, не съязвил. Он был здесь, потому что хотел этого сам. Их вечно ленивый, вечно ворчащий Ацуши проявил заботу. Как на это реагировать? Танизаки ведь считал его… ну, не совсем надёжным до этого момента. А теперь стало немного стыдно.       — Сдаётся мне, — Джуничиро прищурился, пытаясь поймать взгляд Ацуши, — раньше тебе было всё равно. На всех. Что изменилось?       Ацуши замер. Его одежда тихо шуршит, когда он поднимает голову и смотрит на коллегу — всё тем же усталым, слегка отсутствующим взглядом. Но в глубине этих глаз Танизаки вдруг видит что-то другое. Не пустоту. Скорее — тяжесть. Такую, какая бывает у тех, кто слишком рано узнал, что мир несправедлив.       — Мне нравится мотив её гнева, когда она проснётся и увидит, что половина длины исчезла.       Джуничиро фыркает. Ну конечно. Ацуши есть Ацуши. Но всё равно — он здесь. Сидит и стрижёт, хотя мог бы не приходить.       Джуничиро вспомнил, как однажды они играли в настольную игру — Куникида, Танизаки и Ацуши. К концу остались Танизаки и Ацуши, и это было настолько нудно, что даже сам Куникида, который принёс эту игру, устал слушать длинные рассуждения Джуничиро и короткие, но точные ответы Ацуши. На вопрос «Откуда ты столько знаешь?» Ацуши лишь пожал плечами: «Память хорошая». В той игре выиграл Танизаки, но Джуничиро запомнил другое: Ацуши не пытался быть умнее всех. Он просто был.       Нападения на агентство только начались — Танизаки это чувствовал нутром. Паранойя накрыла всех: Куникида всё время хмурился, Танизаки вздрагивал от каждого звонка, даже Дазай стал чаще молчать. Эдогава-сан сказал просто и ясно: «Всё, что происходит — из-за Фукучи». Но нельзя же просто прийти к нему и обвинить. Доказательств мало, влияние огромно, алиби железное. Но Фукудзава Юкичи? Допрос Ширасэ, где Дазай и Куникида что-то поняли, оставался мутным. Если командир спецотдела связан с нападениями — это опасно для всех, кроме самого Дазая. Осаму ведь его сын. Как родной отец может нацелить пистолет на собственного ребёнка? И то, что случилось с Акутагавой…       — Нападение на Акутагаву-сана ведь не связано с покушениями на агентство? — спросил Джуничиро. Он не знал, сможет ли Ацуши ответить, но почему-то верил — тот уже думал об этом.       — Нет. — Щелчок ножниц. Шуршание волос. Ровный, позволяющий думать, ритм.       — Мотоджиро... — Танизаки проговаривал вслух то, что вертелось в голове. — Он так глупо напал на Михаэля, хотя рядом был Накахара Чуя - брат Акутагавы…       — В том-то и дело, что рядом был Чуя. — хмыкнул Ацуши.       Танизаки нахмурился.       — Объясни?       — То, что вы зовёте терактом в Кохоку, произошло не только из-за попытки монополизации. Друг Сакуноске Оды уговорил своего отца-судью сократить срок. Преступление снизили с теракта до попытки монополизации. Красиво замяли. Но была ещё одна причина, по которой на семью Достоевских напали. — Ацуши пожал плечами. — Я не знаю какая.       — И всё равно… — запутался. — При чём тут Мотоджиро, Одасаку, нападения? Ты видишь связь?       — Конечно. — Ацуши посмотрел на него почти снисходительно. — Потому что четыре года назад военное правительство тоже приложило руку к теракту.       Глаза рыжеволосого округлились. Военное правительство — вот оно. Центр, связывающий всё. Танизаки неосознанно дернул губой, признавая ужас этой фразы. Он сказал это так спокойно, будто речь шла о погоде. Джуничиро смотрел на него и вдруг понял: Ацуши знает гораздо больше, чем... показывает. И носит это в себе так же тихо, как сейчас держит в руке её обгоревшие волосы.       — Я скажу больше. — Ацуши отложил ножницы, аккуратно собрал обрезанные кончики волос в ладонь. — Военное правительство приложило руку к инциденту «Вампиризм» десять лет назад.