Дьявол в моей голове

Скарлетт Энола Грейвс ненавидела так долго, как себя помнила. Эта не была ненависть к чему-то конкретному, к какому-то ужасному событию. Скорее, вся ее жизнь была предметом ее ненависти. Начиная с того, что Энола ненавидела свое первое имя. Как говорила ее мама, умирая в трейлере в самом бедном районе Лос Анджелеса, это имя дал ей отец. Девушка, впрочем, никогда его не видела, но мама любила мерзавца до конца своей жалкой, глупой и тяжелой жизни. И просила дочь не отказываться от него. Как же. Смотря на бледную кожу мамы, впалые щеки, руки, больше похожие на кости, обтянутые кожей, Энола клялась себе, что никогда не станет такой. Никогда не будет зависима ни от мужчин, ни от веществ, которые ее мать до последней минуты жизни вливала, вкалывала и вдыхала в себя. Поэтому девушка работала за семерых, училась, пожирая знания, как изголодавшийся человек - еду, и мечтала. Мечтала неистово, широко, так, как может мечтать только юное создание. Энола не считала себя озлобившийся. Она улыбалась людям, была открытой и жизнерадостной. Она боролась за справедливость в любых проявлениях - защищала одноклассников, которых обижали, помогала брошенным кошкам, выступала в движениях за свободу и равенство. Парадокс заключался в том, что Энола никогда не верила в справедливость. Это было сродни изощренному мазохизму - не верить в то, за что борешься до последнего. И все же девушка была прекрасным примером американской мечты - выросла в трущобах, благодаря трудолюбию и уму сумела попасть по стипендии в калифорнийский университет. Хоть рекламу снимай. В этом не было ничего необычного. Только на ее направлении политологии были еще двое из неблагополучных семей, и трое - из детского дома. Потому Энола работала еще втрое усерднее, чтобы хоть как-то выделиться, выгрызть себе место в этом мире. Еще один парадокс - ведь обращать на себя внимание Энола не хотела. Она стремилась говорить за слабых, тех, у кого нет голоса по праву рождения или по стечению обстоятельств, и при этом не выносила чужого пристального взгляда. А выносить их ей приходилось часто - хотя бы из-за внешности. Энола была истинным воплощением своих противоречий, горящая, как факел в ночи. Чуть смуглая кожа, высокие скулы и миндалевидный разрез глаз - от матери. Густые рыжевато-каштановые волосы отливали медью на солнце, а зеленые глаза сверкали жизненной силой - в отца. Все в девушке кричало о жизни - противоречивой, непонятной и неизменно привлекательной. Мама, когда не была в плену дурмана, рассказывала истории, которые ей рассказывала ее мама, а той - ее. О том, что когда-то они принадлежали к одному из свободных племен, что населяли эту землю до прихода чужаков. Что умели говорить с ветром и слышать зов природы. Трудно было представить себе такую свободу, и все же маленькая Энола любила воображать, как скачет на верном коне по равнине, вдыхая горячий воздух и купаясь в порывах ветра. Мама говорила, что девочка пошла в отца - и внешностью, и характером. Сама же женщина была склонна к депрессии и меланхолии, и Энола была предоставлена по большей части сама себе. Отца девочка не видела и видеть не хотела, а имя Скарлетт - в честь ее волос, наверное, - терпеть не могла. Второе имя ей дала бабушка - ее девочка тоже помнила нечетко, добрая старая женщина осталась в ее памяти лишь светлым пятном и теплыми ощущениями. Энола - «Одинокая». Когда девочка спросила почему, бабушка лишь грустно улыбнулась. Нелегкая тебе доля выпадет, девочка моя. По твоим стопам идет тьма, обрекая тебя на вечное одиночество. Почему-то эти слова запомнились девочке очень хорошо. Может, потому она так отчаянно рвалась к свету, к жизни? И все же ненависть, горячая и пылкая, бежала по ее жилам, усиливаясь каждый раз, когда Энола сталкивалась с изнанкой этого мира. Девушка прятала ее, втаптывала в грязь, уничтожала. Она тянулась к свету, но внутренняя тьма все грозилась вырваться наружу. - Мисс Грейвс, вы меня слушаете? - Девушка неторопливо моргнула. Пытаясь совладать с огнем внутри, Энола всегда действовала нарочито медленно, вдумчиво. - Вы уж простите старика, все болтаю и болтаю, а такой молодой и красивой девушке, наверное, скучно слушать россказни про всякое старье, верно? - Нет-нет, мистер Симмонс, прошу меня простить, - Энола выудила из арсенала свою самую милую улыбку, заглядывая прямо в глаза собеседника. - Пожалуйста, повторите историю, если вас не затруднит? - С радостью, - мужчина окинул девушку каким-то странным взглядом, от которого пробежало стадо мурашек по спине, и снова сосредоточился на рассказе. - Так вот, эту великолепную картину я купил на аукционе в прошлом месяце… Энола сделала глубокий вдох. Медленный выдох, стараясь прогнать волнение, постоянно уводившие ее в темные лабиринты мыслей. И что, что сейчас решается судьба всей ее карьеры? Пустяки. Выдохни. Расслабься. Она готова. Она сдала все экзамены лучше, чем большинство на потоке, за плечами - несколько успешных университетских кампаний по защите культуры коренных народов и борьбе с распространением наркотиков. Она справится. Энола снова перевела взгляд на собеседника, участливо кивая, но безнадежно потеряв нить разговора. Просто девушка все еще не могла уложить в голове, с кем рядом стояла. Эдвард Майкл Симмонс - конгрессмен, выдающийся политик, добившийся небывалых результатов в борьбе за сохранение культуры коренных народов, был покровителям небольшому числу выпускников калифорнийского университета. Все знали - попадешь к нему на стажировку, выиграешь счастливой билет. Твоя политическая карьера будет обеспечена. Энола и не надеялась на такую честь, потому что знала, что в этом мире способности и достижения решают далеко не все. И все же Грейс - дочь мистера Симмонса и хорошая знакомая Энолы, смогла организовать эту встречу. Девушка все еще не знала, как выразить ей всю благодарность. Мистер Симмонс вблизи выглядел еще старше. Морщины уже избороздили его загорелое, обветренное, но не лишенное мужественной привлекательности лицо. Держался он уверенно и бодро, хотя переступил шестой десяток. Сказав, что сразу приступать к делам невежливо, мужчина предложил мисс Грейвс экскурсию по своей личной коллекции «безделушек» - на самом деле внушительному собранию произведений искусств разных культур и эпох. Энола честно пыталась слушать и вникать, но руки предательски дрожали, а в голове постоянно всплывали обрывки заученных ответов на все возможные вопросы, которые мог бы ей задать конгрессмен. Но, кажется, мистер Симмонс был не против монолога. Он с упоением рассказывал о каждом приобретении, не упуская его историю. - О, ну а эта красота появилась у меня совсем недавно, я ей безумно горд, - держа в одной руке бокал с шампанским, другой мужчина указал на постамент в центре зала. Приглушенный свет переливался на гранях статуэтки, завораживая. Энола невольно подошла ближе, разглядывая филигранную работу. - Привлекательная вещица, не находите? Конгрессмен встал слишком близко к девушке, но она не заметила, склонившись к диковинной фигурке. - Нашли в Долине Смерти. Не в самом заповедном парке, а чуть дальше. Там все еще пытаются найти полезные ископаемые, и недавно откопали вот эту красавицу, - Симмонс вальяжно облокотился на постамент, лениво прокручивая бокал в руках. - Конечно, коренные племена настаивают, что это их достояние, но пока ничего не доказано, этот змееныш погостит у меня. Уж очень он мне приглянулся. Энола рассеяно кивнула, даже не замечая диссонанса в словах борца за традиции. Девушку поглотило созерцание золотого змея. Статуэтка была небольшая, могла уместиться в одну руку, но работа была филигранная. Каждая чешуйка блестела, будто и не пролежала под землей неизвестно сколько лет. У змея было три пары глаз, и, казалось все смотрели прямо на нее. Он свернулся в круг, ловя свой же хвост. Почему-то чем дольше Энола всматривалась в неживые золотые глаза, тем сильнее все ее существо наполнялось отчаянием, гневом и таким пронзительным одиночеством, что хотелось кричать. Девушка в ужасе поняла, что не знает, откуда в ней такие сильные эмоции. Казалось, еще секунда, и сердце разорвется, не в силах вынести этой пытки. Энола, собрав всю силу воли в кулак, заставила себя отодвинуться от постамента, разрывная зрительный контакт. Девушка глубоко, с хрипом вдохнула, пытаясь прийти себя. На мгновение показалось, что тело ей больше не принадлежит, и это ощущение было самым страшным в ее жизни. - Ну что вы, мисс Грейвс, так разнервничались? - Симмонс с сочувствием сжал плечо девушки, стараясь вернуть в действительность. - Простите, мистер Симмонс, видно, очень переживаю перед нашим собеседованием, - Энола решила не врать, снова выдавив из себя милую улыбку. Рука конгрессмена все еще лежала на ее плече, поэтому девушка вежливо кашлянула, отходя чуть дальше. - Ну, тогда и правда давайте не растягивать удовольствие, - мужчина как-то странно усмехнулся, словно удачно пошутил, залпом осушил бокал и звонко поставил его на постамент, прямо рядом со змеем. Пара капель брызнули на статуэтку, и почему-то Эноле это показалось до ужаса кощунственным. Будто кто-то надругался над священной реликвией. Гнев поднялся изнутри, но вылился лишь в сжатые до побелевших костяшек пальцы. - Мистер Симмонс, я слежу за вашими проектами и кампаниями, последняя, с инициативой о защите… - О, бросьте, мисс Грейвс, это далеко не самое важное, - мужчина властно вскинул ладонь, внимательно рассматривая девушку. - Оставьте заготовленные речи для очередного бесполезного эссе. Настоящая политика строится не на этой глупости. - Конечно, мистер Симмонс, я…, - конгрессмен снова не дал ей договорить, подходя ближе. - Бросьте, обижаете старика. Для вас я просто Эдвард, - его улыбка больше не казалась доброй. Скорее хищной и очень неприятной. - А я вас буду называть Скарлетт. Позволите? Девушка не успела ничего ответить. К горлу подкатила желчь. - Понимаете, Скарлетт, - Симмонс отошел на безопасное расстояние, обходя зал по кругу, но Энола все равно ощущала себя загнанной в угол. - Вы выступаете за права угнетенных, меньшинств, коренных народов… в общем, за все и сразу. У вас нет вектора, направления, которого вы бы придерживались. И ваша история - совершенно ничего необычного. Знаете, сколько в последнее время в политике детей проституток, наркоманов и тому подобного? С судьбой, посложнее вашей? На этом карьеру больше не построишь. Энола не знала, что ответить. Все заготовленные речи потеряли смысл, безупречное резюме и оценки - тоже. Почему-то теперь отчетливо вспомнился чуть насмешливый взгляд Грейс, приглашавшей ее на встречу со своим отцом. Чтобы поменять правила игры, сначала нужно сыграть по ним. Так всегда говорил ее любимый профессор, и все же сейчас Энола совсем не хотела играть в ту игру, которую начал конгрессмен. Тот тем временем сделал обход помещения и снова оказался совсем рядом. - Без нужных связей в этом мире вам не выжить, - Симмонс нависал на Энолой, выше ее почти на две головы. Сальные глаза пожирали девушку, бесстыдно оглядывая привлекательные изгибы. Энола знала, что покровительство в мире политики не редкость. Только почему-то никогда не думала, что когда-то получит такое предложение. Ей казалось, что уж ее-то точно оценят по достоинству, за ум и достижения, а не за то, что она симпатичная девушка. В одном конгрессмен оказался прав. Пора перестать думать, что она особенная. В зале раздались легкие шаги, следом появилась и их обладательница - Грейс в легких домашних штанах и майке. У Энолы до сих пор не укладывалось в голове, что для кого-то этот особняк - дом, в котором можно запросто ходить в пижаме среди произведений искусств, каждое из которых стоит больше, чем она заработает за всю свою жизнь. Только от одной этой картины в груди снова заклокотал гнев, на время пожирая страх. Девушка отодвинулась от Симмонса, пытаясь найти взгляд знакомой и дать понять, что ей нужна помощь. Грейс оторвалась от телефона, со скучающим видом окидывая обстановку. - Деточка, я занят. Если ты о завтрашнем приеме, все уже готово, - конгрессмен улыбнулся с самым безмятежным видом. - Хорошо, пап, спасибо, - Грейс мило улыбнулась, не удостоив Энолу даже взглядом, и развернулась, явно намереваясь уйти. - Грейс, подожди! - Только глухой не расслышал бы в ее словах отчаяние, граничащее с ужасом. Энола подалась вперед, но проход загораживал Симмонс с одной стороны, а постамент со статуэткой - с другой. Подруга на секунду замерла, но после, нервно мотнув головой, скрылась в недрах огромного дома. Энола снова осталась одна. Как обычно. Но только сейчас она готова была умолять, просить о помощи кого угодно, лишь бы оказаться за много миль отсюда. Где угодно, только не здесь. - Скарлетт, детка, я тебя напугал? - Симмонс повернулся к девушке, бесцеремонно кладя руку чуть ниже талии. - Я у тебя первый? Не бойся, это совсем не страшно. В мире политики таким красивым и юным девушкам обязательно нужен покровитель, иначе участь их незавидна. Энола не считала себя трусливой. Она смело боролась против течения жизни, отгрызая себе свою дорогу дюйм за дюймом. Но сейчас девушка просто остолбенела. Ситуация казалась безвыходной. Оттолкнуть конгрессмена штата Калифорния - перечеркнуть все старания пробиться в большую политику. Поддаться - остаться с отвращением к себе на всю остывшую жизнь. Руки мужчины уже спускались ниже, теплое липкое дыхание окутывало шею. Он оттеснял ее к постаменту, шепча какие-то глупости ей на ухо. Энола вдруг почувствовала себя чужой. В этом дорогом особняке, с этими людьми, что поколениями рождались в богатстве, не зная лишений. В своей мечте. С чего она взяла, что ее примут в этом мире? Следом поднялась злость. Ее верная спутница, да только в этот раз сдержать ее совсем не получалось. Она клокотала, рвалась наружу, усиленная всем тем временем, когда Энола ее затыкала, не давала свободы. Симмонс раздвинул коленом ее ноги, потной рукой уже забираясь под рубашку. Ту самую, которую Энола покупала на последние деньги, чтобы выглядеть презентабельно в доме конгрессмена. В последней попытке отодвинуться девушка нащупала что-то ребристое, твердое и на удивление теплое. Золотая статуэтка. Она легла в ладонь так легко, что Энола не задумывалась о своем следующем действии. Размахнувшись что было силы, девушки ударила Симмонса по голове. Раздался неприятный хруст. Мужчина ошарашена отступил, прикладывая руку к виску. Она окрасилась в алый. Эдвард Симмонс недоверчиво смотрел на ладонь, будто никак не мог понять, как это могло произойти. Энола тоже молчала. Первый порыв сошел, оставляя после себя пепел ее надежд. После такого что там сенат, она даже в студенческий совет не попадет. Но через мгновение Симмонс перестал быть ее главной проблемой. Зрение затуманилось, а ладонь, в которой находился змей, стало жечь. Сначала терпимо, на грани приятного, но жар все нарастал, а Энола с ужасом обнаружила, что не может выпустить статуэтку из рук. Боль вытеснила все. Кажется, она упала на колени. Кажется, кричала, срывая голос, пытаясь выдернуть из рук проклятого змея. Но он не поддавался, расплавляясь прямо в руке, впитываясь раскаленным металлом в кожу, прожигая сухожилия и кости. Как она еще оставалась в сознании? Как могла пытка продолжаться так долго, так нестерпимо долго? Когда Эноле казалось, что больше она просто не выдержит, все закончилось в одночасье. Девушка лежала на холодном мраморном полу. Зрение обретало четкость, восстанавливалось. Энола с опаской взглянула на правую ладонь, но та, вопреки опасениям, выглядела вполне нормально. Лишь на запястье поблескивал рисунок золотого змея, свернувшегося в кольцо. Энола нахмурилась, забыв, где находится, и принялась оттирать затейливое изображение. Оно не поддавалось, лишь кожа вокруг раскраснелась. Девушка попыталась встать, все еще дезориентированная и не вполне осознающая реальность. Рука попала во что-то вязкое, мокрое, и, потеряв равновесие, Энола снова упала лицом на пол - но теперь ощущения были другие. И запах - кислый металл с привкусом ужаса. Ее сердце поняло все чуть быстрее разума. Пока мозг еще пытался облачить в мысли то, что видели глаза, оно зашлось в бешеном ритме ужаса, ранее неведомом мисс Грейвс. Даже домогательства Симмонса, снова всплывшие на периферии сознания, не шли ни в какое сравнение с этим глубинным, первобытным чувством. Энола вскочила, но картина не изменилась. Напротив, в луже собственной крови, лежал конгрессмен. Без головы. Из обрубка шеи все еще выплескивалась толчками кровь, такая темная и густая. И ее было так много. Энола не закричала. Просто не смогла, переполненная такими сильными эмоциями, что просто не представлялось возможным обречь их в какие-то понятные действия. Взгляд против воли поднялся выше, и наконец Энола нашла голову мистера Симмонса. То, что еще недавно было частью живого, дышащего мужчины теперь болталось в руках… кого-то. Или чего-то. Энола сразу инстинктивно поняла, что перед ней не человек. Темное одеяние с горящими на нем красными символами. Черный капюшон, накинутый на продолговатое лицо. Потустороннего оттенка кожа - как мрамор, на который не падает лунный свет. И глаза. Красные, пылающие тысячами огней, они смотрели прямо на нее. А по лицу существа расползалась ухмылка, острая, как бритвенное лезвие. Энола попятилась, но снова уперлась спиной в теперь уже пустой постамент. Существо перевело взгляд на голову в своих руках, повертело ее из стороны в сторону, и отбросило, будто мусор. Гулко стукнувшись об пол, та покатилась обратно к своему хозяину. - Декорации меняются, а люди остаются неизменными. Это и захватывающе, и скучно одновременно, - потусторонний голос раздавался и снаружи, и в голове. Энола знала, что, закрыв уши, все равно не перестанет его слышать. Существо неторопливо подошло ближе. Нечеловечески высокое, оно лишь отдаленно напоминало мужчину. Присев на корточки перед трясущейся девушкой, оно схватило ее ладонь, поворачивая, чтобы внимательнее рассмотреть знак на запястье. Касание было ледяным. - А вот это уже куда интереснее, - красные глаза снова посмотрели на нее, прожигая до самого естества. - Такого я еще не видел, а видел я, поверь, все и даже больше. - Папа, я слышала какой-то шум! - В зал вбежала Грейс. И остановилась как вкопанная, тоже не в силах закричать. Существо отвернулось от Энолы, что дало ей возможность немного прийти в себя. - Грейс, беги! - Девушка еле смогла выдавить из себя слова, тело казалось чужим, непослушным. Но дочь конгрессмена не сдвинулась с места. Судя по напряженной позе и бегающим в ужасе глазам, осталась стоять она не по своей воле - но как это возможно, просто не умещалось у Энолы в голове. - Нет-нет, ну что это вы, мисс Грейвс, в самом деле, - красные глаза снова пригвоздили ее к месту. - Вы же еще минуту назад хотели, чтобы все в этом доме умерли самой ужасной смертью. Они заслуживают этого, я полностью согласен. Но зачем же сейчас идти на попятную? Не отрывая взгляда от Энолы, существо лишь чуть махнуло рукой. Жест властный, почти элегантный и неизменно приводящий в ужас. Шея Грейс, первой красавицы университета, хрустнула, и девушка повалилась замертво, даже не успев вымолвить ни слова. Энола знала, что в особняке было гораздо больше, чем три человека. Слуги, садовник, водитель и секретарь мистера Симмонса - всем им она видела приговор в красных глазах напротив. - Ну зачем же вы смотрите на меня с такой ненавистью? - Существо снова усмехнулось, окидывая Энолу внимательным взглядом. - Хотя… продолжайте, ненависть мне больше по вкусу. У страха кислое послевкусие. Было ли дело в насмешливом тоне говорившего, или в абсурдности ситуации, но Энола резко вскочила, игнорируя головокружение, и заставила себя распрямить плечи. - Прекрати! Кем бы ты ни был, прекрати! - Голос сорвался на визг, но это все равно было подвигом. Аура, исходившая от существа, давила, подавляя волю и подчиняя. - А почему вы простите об этом меня? - Темные брови на неживом лице удивленно поднялись. - Это ведь вы, дорогая Энола, попросили меня восстановить справедливость. Воззвали ко мне, желая кровавой расправы. - Что? Я никогда..., - девушка так и не закончила предложение. Она бы соврала, если бы сказала, не была в ярости несколько минут назад, но она бы никогда не пожелала кому-то смерти. Правда ведь? Существо с удовольствием наблюдало за смятением, возникшем на лице Энолы, а после, поймав ее взгляд, щелкнуло пальцами. Девушка не видела, не слышала, но непостижимым образом ощутила, что жизни всех, кто находился здесь, оборвались. А после вспыхнул огонь. Посередине зала, ему, казалось, не за что было ухватиться, и все же он рос, набирая силу, и вскоре уже охватил все помещение. Посреди этого огненного ада стояла Энола, напротив нее - существо столь древнее, что не под силу осознать ни одному смертному. Ничего обычного в этом дне больше не осталось. Как и во всей жизни той, кого тьма наконец нагнала.