Дышать тобой

Билли гнал по Figueroa без фар, только луна отражалась в лобовом стекле холодным, равнодушным бликом. Ночь была тяжёлой, влажной, с привкусом соли на губах. Океан где-то рядом, всегда рядом, но сегодня он казался ближе, чем обычно. Он не спал нормально уже третьи сутки, может четвёртые. Дни слились в одну длинную полосу из дыма, кофе и зуда в носу. Глаза жгло, как будто в них насыпали песок, а внутри черепа кто-то медленно поворачивал ржавый винт. Он тёр нос основанием ладони на каждом перекрёстке, до красноты, до мелких капель крови, но легче не становилось. Только воспоминание о запахе Стива вспыхивало ярче и злее: сладковато-солёный, с той горчинкой, от которой всё внутри стягивалось в тугой узел. Это было единственное, что он чуял за последние десять лет. И это сводило с ума. Camaro остановился в двух кварталах от дома, под старым эвкалиптом, где тень скрывала машину от случайных глаз. Билли заглушил мотор, откинулся на сиденье, достал сигарету. Прикурил, затянулся глубоко. Дым заполнил грудь горечью, но не заглушил зуд. Он сидел и смотрел на тёмные окна. Свет не горел, но он знал: Стив там. В своей норе. Всегда там. После той ночи у подъезда, когда Стив сказал «уходи», Билли не подходил ближе. Просто сидел. Смотрел. Ждал. Ждал, когда тишина в носу лопнет, как перезревший плод, и запах вернётся по-настоящему. Он докурил до фильтра, бросил окурок в окно, растёр пальцами глаза.  «Ещё полчаса, — подумал он. — Ещё полчаса, и свалю. Не псих же я.»  Но знал, что соврёт. Он всегда оставался дольше. И вот тогда это пришло. Сначала лёгкий укол в носу, как ветерок с моря. Билли замер. Вдохнул резко, жадно. Ничего. Потом снова — теплее, гуще. Сладковато-солёный, с той самой горчинкой. Не воспоминание. Реальный. Он ударил в ноздри волной, разлился по груди, опустился ниже, в живот, в пах. Билли сжал руль так, что костяшки побелели. Сердце ударило сильно, один раз, второй, отдаваясь в висках. Запах был везде: в салоне, в воздухе, в его собственной коже. Густой, обволакивающий, почти невыносимый. Он знал, что это значит. Предтечка. Suppressants не держат. Стресс, усталость, или просто организм сказал «хватит». Запах прорвался наружу через стены, через дверь, через всю эту чёртову улицу. Билли выдохнул сквозь зубы.  «Сука.»  Он не думал. Просто вышел из машины, хлопнул дверью тихо, но резко. Пошёл к дому быстрым шагом. Запах тянул его, как верёвка. С каждым движением он становился сильнее: сладкий, солёный, горький, живой. Билли поднялся по лестнице, не касаясь перил, руки дрожали. Остановился у двери. Запах сочился из-под неё, густой, почти осязаемый. Он постучал костяшками — раз, два, сильно. Тишина. Потом шорох внутри медленный, тяжёлый, как будто кто-то сполз по стене. Дверь оказалась не заперта, ручка повернулась легко, с лёгким скрипом. Билли толкнул её, вошёл. Квартира тёмная, только слабый свет уличного фонаря пробивался через грязные шторы. Воздух тяжёлый, пропитанный дымом и тем самым запахом. Он ударил в лицо, как кулак. Билли замер на пороге.  Стив сидел в углу на полу, спиной к стене, ноги поджаты к груди, но не плотно. колени разведены, как будто тело уже не слушается. Вокруг была россыпь окурков и пепел как серый снег. В одной руке у него сигарета, тлеющая почти до фильтра, в другой — пустой шприц, игла поблёскивает в полумраке. Футболка мокрая от пота, прилипла к телу, волосы слиплись на лбу и висках. Глаза красные, злые. В них плескалась паника глубокая, животная. Он увидел Билли, дёрнулся всем телом, но не встал. Только рука с сигаретой дрогнула, пепел осыпался на пол. — Вали нахуй, — голос вышел хриплым, надломленным, почти шёпотом. — Пока я… пока я тебя не… — он осёкся, закашлялся тихо, зло. — Уходи, Билли. Пожалуйста. Харгров стоял на пороге, не двигаясь. Запах обволакивал его полностью, проникал в каждую пору, стягивал внизу живота так, что дыхание перехватило. Он сжал челюсть, чтобы не шагнуть вперёд. Не потому что боялся. Потому что знал: если подойдёт ближе, то не остановится. И он не подошёл. Просто стоял, смотрел в глаза Стива холодно, упрямо. — Я не трону, — сказал он тихо, голос вышел ниже обычного, но ровный. — Но если сейчас уйду, то ты здесь сдохнешь в своей же вони.  Стив смотрел на него долго, не мигая. Грудь поднималась резко, неровно. Запах усиливался волнами: густой, сладковато-солёный, с той горчинкой, которая жгла ноздри Билли. Он видел, как Стив пытается собраться: губы сжаты в тонкую линию, глаза полуприкрыты, но зрачки огромные. Шприц выпал из пальцев, покатился по полу с тихим стуком. Стив выдохнул сквозь зубы, коротко, зло. Откинул голову назад, ударился затылком о стену глухо и почти беззвучно. — Ты ничего не знаешь, — прошипел он, голос дрожал, но в нём всё ещё была та привычная саркастическая сталь. — Ничего. Сидишь под моим домом, как псих, и думаешь, что это игра? Что я просто ломаюсь для забавы? Иди нахуй. Билли не ушёл. Закрыл дверь за спиной тихо, прислонился к ней спиной. Не подходил ближе. Просто стоял, скрестив руки на груди. Запах бил по нему волнами, но теперь он был не просто приманкой, он был истерикой. Билли видел это в глазах Стива: усталость, злость, страх под всем этим. — Тогда расскажи, — сказал он после долгой паузы. — Почему прячешься? Почему танцуешь один, как будто мир тебя не ебёт? Кто этот фрик с фото? Стив замер. Поднял взгляд резко, глаза сузились. «Как он узнал?» — мелькнуло в них, но он не спросил. Просто выдохнул дым последней сигареты, бросил окурок в кучу других. Достал новую пачку, но руки тряслись так, что зажигалка падала дважды. Он матюкнулся тихо, под нос: «Блядь, ну давай же.» Наконец прикурил, затянулся глубоко, выдохнул в потолок длинной струёй. — Эдди был первым, — сказал он сквозь зубы, голос низкий, усталый, но с той же саркастической ноткой, которая всегда была у Стива, даже в аду. — Вытащил меня из той долбаной клетки, где отец видел во мне только наследника бизнеса. «Харрингтон Индастриз», слышал? Деньги, связи, всё это дерьмо. Омега в семье — позор, но полезный, если правильно женить. — он говорил сбивчиво, словно слова сами лились откуда-то из глубины. — Эдди появился в 85-м. Гонял с какой-то гаражной бандой, играл на гитаре, говорил: «Ты не их, ты мой». Я поверил. Ушёл из дома, жил с ним. Поначалу было круто: свобода, ночи напролёт, он учил меня не ломаться под чужими взглядами. — грустная улыбка дрогнула на его губах, но Стив быстро взял себя в руки, насколько это было возможно в его состоянии. — Но потом… — короткая пауза на затянуться и продолжить. — Начал решать всё за меня. С кем общаться, что делать с течкой, что надевать. «Это для твоего же блага, Стив. Ты слишком мягкий, омеги как ты — лёгкая добыча». Когда я пытался свалить, он хватал за руку, говорил: «Ты без меня никто, просто богатенький омежка, которого все хотят трахнуть и бросить». Я терпел. Год. Два. Потом ушёл. Просто собрал вещи и свалил в эту дыру. Но запах… его запах до сих пор как крюк в башке. Каждый раз, когда предтечка, вспоминаю. А твой… — ещё одна пауза на вздоху или всхлип, Билли не смог разобрать. — Твой запах как его в самом начале. Сладкий, сильный, обещающий. Как будто снова начнётся то же дерьмо: контроль, клетка, «ты мой». Харгров молчал. Стоял у двери, слушал. Запах Стива заполнял комнату, но теперь он был не просто истерикой феромонов. Он был историей. Билли не жалел Стива. Жалость — для слабых. Но понимал. Понимал, потому что сам был в клетке: отец, удары, тишина в носу после той парты. Он оттолкнулся от двери, сделал шаг вперёд, но остановился. Не рискнул приблизиться. — Я не Эдди, — сказал он тихо, но твёрдо. Голос вышел грубым, как всегда, с той наглой хрипотцой. — Я не собираюсь тебя держать. Не собираюсь решать за тебя. Я просто… чую только тебя. Всё остальное — мёртвое. Десять лет тишины, а ты… ты прорвал это. Не знаю, почему. Не знаю, как. Но это не клетка. Это… хуй знает, что. Но не клетка. Стив посмотрел на него долго, не мигая. Уголок рта дрогнул в почти усмешке, но холодной, саркастичной. — Все так говорят, — ответил он, выдохнув дым в сторону. — «Я не как он». «Я другой». А потом, то же самое. Контроль. Владение. Омега — это же трофей, да? Красивый, пахучий, готовый. Иди нахуй, Билли. Я не верю. Харгров не ответил. Просто сел на пол напротив, у противоположной стены. Не ближе. Руки на коленях, взгляд в глаза Стива. Тишина повисла тяжёлая, густая, как запах в комнате. Они сидели так часами: Стив курил одну за другой, матюкался тихо, когда руки тряслись, Билли просто смотрел, вдыхал. Не касались друг друга. Не говорили больше. Только дышали в унисон, пока за окном не начало сереть утро. Запах не уходил, но теперь он был не пыткой. Он был мостом. Тонким, хрупким, но реальным. Стив наконец выдохнул длинно, устало. Окурок упал из пальцев, догорел на полу. — Уходи, — сказал он тихо, почти без злости. — Пока я не начал просить тебя остаться. Билли не двинулся. — Я останусь, — ответил он просто. — Пока ты не перестанешь дрожать. Стив закрыл глаза. Не ответил. Только дыхание стало чуть ровнее. Утро пришло медленно, серое, равнодушное. Они так и сидели на расстоянии вытянутой руки, но не касаясь. Запах всё ещё висел в комнате густой, тяжёлый, но уже не бил по вискам, как раньше. Он просто был. Как воздух. Как факт. Билли смотрел на Стива и думал только об одном: «Я чую тебя. И это уже не отпустит». Стив, наверное, думал то же самое. Только в обратную сторону. Никто из них не сказал вслух ни слова. Просто сидели. Дышали. Ждали, пока предтечка немного отпустит.