Дышать тобой

Билли не собирался возвращаться так скоро. На следующий день после той ночи он проснулся ближе к полудню. Голова трещала, как после хорошей драки, нос горел изнутри, будто туда налили расплавленный металл. В зеркале отражались глаза налитые кровью, кожа на переносице ободранная до розовой мясистости, пальцы жёлтые от никотина. Он смотрел на своё отражение и повторял вслух, хрипло, зло: «Не поеду. Хватит. Это уже не охота — это самоубийство». А потом сел в Camaro, завёл мотор и поехал на Figueroa. Потому что тишина внутри была хуже, чем вчера. Потому что запах Стива всё ещё сидел в ноздрях густой, сладковато-солёный, с той горчинкой, от которой всё внутри стягивалось в горячий ком. И потому что с той ночи в квартире у него стояло почти постоянно. Не резко, не как после порно или случайной омеги в баре, а тупо, тяжело, фоном. Как будто тело решило, что теперь это норма: постоянное, ноющее возбуждение, от которого член наливался кровью при одном воспоминании о Стиве, а яйца ныли, требуя разрядки. Он не дрочил. Не хотел. Всё, что не было Стивом, как уже было неоднократно доказано на практике, казалось фальшивкой. Грязной, приторной, вызывающей тошноту. Поэтому он просто терпел. Курил больше. Гнал быстрее. Злился сильнее. Но возбуждение не уходило. Оно жило в нём, как второй пульс. Низкий, упрямый, под рёбрами и в паху. BMW стояла, с открытым капотом, криво, будто Стив начал копаться и плюнул на полпути. Билли припарковался через дорогу, вышел, прикурил. Долго смотрел на двигатель чужого автомобиля. Ремень генератора потрескался почти до нитки, топливный фильтр выглядел так, словно его не меняли со времён, когда Стив ещё верил в людей. Он не спрашивал разрешения. Просто вытащил старые инструменты из багажника своей машины, лёг на горячий асфальт и начал работать молча, методично, стискивая зубы, потому что даже здесь, под чужой машиной, член снова напрягся, отозвался на запах, который уже витал в воздухе. Стив вышел через полчаса. Босиком. В тех же старых спортивках, волосы мокрые после душа, глаза запавшие, тёмные круги под ними. Увидел Билли под своей машиной и замер. Потом выдохнул коротко, зло, почти беззвучно. — Ты что, совсем ебанулся? Я же сказал — вали. Билли не вылез. Голос из-под капота вышел глухим, спокойным, как будто он говорил о погоде. — Ремень на последнем издыхании. Ещё день и встанешь посреди шоссе. Я поменяю. Стив присел на корточки рядом.  Посмотрел. Запах от него ударил волной, уже не проблесками, а тяжёлыми, вязкими толчками. Предтечка не отпустила. Только стала злее, глубже, как рана, в которую посыпают соль. Билли почувствовал, как член дёрнулся в джинсах резко, болезненно. Он сжал челюсть сильнее, чтобы не выдать себя. — Не просил. — Знаю. Стив смотрел ещё секунду, две. Потом встал, бросил ключи на капот. Те звякнули резко, металлически, как выстрел в тишине. — Делай что хочешь. Только не лезь ко мне. Билли закончил за двадцать минут. Завёл двигатель ровно, без подтраиваний, как будто машина вздохнула с облегчением. Вылез, вытер ладони тряпкой, пропитанной маслом и пылью, что достал из того же ящика с инструментами. Стив стоял в дверях подъезда, скрестив руки. Взгляд тяжёлый, измученный, но уже не злой, а скорее пустой. — Зачем ты здесь, Билли? Харгров вдохнул. Запах ударил в лицо, стянул внизу живота до тупой, сладкой боли. Член снова напрягся, болезненно упёрся в ширинку. Он сжал кулаки в карманах, чтобы не схватиться за себя прямо здесь. — Потому что иначе эта херня в носу меня доконает. Стив фыркнул коротко, без сил, почти беззвучно. — А мне похуй на твой нос. Но не ушёл. Просто стоял, смотрел. Пальцы на локтях чуть дрожали, едва заметно, но Билли увидел. И это только усилило возбуждение. Как будто тело решило: «Вот он, близко, пахнет так, что можно сойти с ума, бери». Билли протянул ключи. Стив взял их дрожащей рукой. Не заметил, как пальцы подвели. Ключи звякнули тихо, жалобно. — Не заходи. — Не зайду. Дверь хлопнула глухо и устало. Билли постоял, глядя на облупленную краску. Член болел, яйца ныли, в голове гудело. Он сел в машину, завёл мотор и уехал. Злился. Жёстко. На себя. За то, что опять приехал. За то, что полез чинить чужую тачку, как будто это могло что-то исправить. За то, что каждый раз, когда Стив берёт у него что-то, ключи, сигареты, пиво, возбуждение становится только хуже, острее, невыносимее. На следующий вечер приехал снова. С пакетом: пачка Marlboro, банка Bud, жирный бургер из круглосуточной дыры на углу. Поднялся по лестнице, постучал. Стив открыл почти сразу. Футболка мокрая насквозь, дыхание тяжёлое, прерывистое. — Опять ты. Билли протянул пакет. — Сигареты скорее всего кончились. Еда — на всякий. Стив посмотрел на пакет. Потом на Билли. Долго. — Я не просил. — Знаю. Стив взял. Пальцы снова дрогнули. Сильнее чем вчера. — Ты больной. — Возможно. Стив покачал головой. Не закрыл дверь сразу. Просто стоял, дышал тяжело, как будто каждый вдох давался с боем. Запах от него был уже почти невыносимым: густым, обжигающим. Билли почувствовал, как член снова наливается, упирается в джинсы так, что больно стоять прямо. Он сжал зубы. — Зачем? Харгров вдохнул ещё глубже. Запах был просто невыносимо сильным, густым, обволакивающим, как горячий сироп. Предтечка пожирала Стива изнутри, и Билли чувствовал это каждой клеткой, и каждая клетка отвечала возбуждением, которое уже граничило с безумием. — Когда тебя нет — тишина. Когда рядом — хоть что-то живое. Стив смотрел секунду. Потом кивнул еле заметно, почти против воли. — Не заходи. — Не зайду. Дверь закрылась. Билли спустился, закурил, сидел в машине до утра. Возбуждение не отпускало. Тупое, постоянное, как зубная боль. Он не трогал себя. Просто терпел. Злился ещё сильнее. Так и пошло. Он приезжал почти каждый день. Привозил запчасти для BMW: новый фильтр, свечи, масло. Привозил сигареты, пиво, иногда лапшу быстрого приготовления. Иногда просто стоял под окнами и курил, пока Стив не выйдет на балкон. Тот всегда бурчал. — Опять ты. — Опять я. Брал вещи молча. Иногда бросал «спасибо» сквозь зубы, зло и неохотно. Иногда просто кивал и уходил. Но уже не гнал так яростно. Сил не хватало. Однажды ночью, на шестой день предтечки, Стив открыл дверь. Стоял, держась за косяк, футболка прилипла к телу, дыхание рваное, глаза чёрные, зрачки огромные. Запах ударил в лицо густой, сладковато-солёный, почти до тошноты. Предтечка была уже на исходе, но всё ещё рвала его изнутри. — Уходи, — голос сломался на полуслове. — Сейчас… не держу. Билли не двинулся. Член снова напрягся мгновенно, болезненно, до дрожи в коленях. — Я не зайду. Постою. Стив смотрел секунду. Потом вдруг схватил Билли за предплечье сильно, до синяков. Пальцы впились, как клещи. Не для того, чтобы притянуть. Чтобы удержаться. Чтобы не сорваться, не упасть, не сделать что-то, о чём потом будет жалеть всю оставшуюся жизнь. Билли замер. Запах бил по вискам, стягивал в паху до тупой, горячей боли. Член стоял колом, яйца ныли, требуя разрядки. Сердце колотилось так, что отдавалось в горле. Но он не шевельнулся. — Держись, — сказал тихо, почти шёпотом. Стив дышал тяжело, рвано. Пальцы дрожали. Через минуту, может полторы, он отпустил. Резко, как будто обжёгся. Отступил назад. — Пошёл нахуй, — выдавил он, но уже без злости. Просто сломано, устало, почти жалобно. Дверь закрылась. Билли стоял, глядя на красные следы от пальцев на предплечье. Возбуждение было уже невыносимым: тело дрожало, член пульсировал в джинсах, требуя хоть чего-то. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Злился грязно, по-настоящему, до дрожи в пальцах «Я не тот фрик. Но стою тут. Жду, пока он сломается. Пока не попросит. А потом что? Уйду? Или останусь и стану тем же самым контролёром, только в другой шкуре?» Он спустился вниз. Сел в Camaro. Завёл мотор. Сидел, курил, смотрел на тёмные окна. Возбуждение не отпускало. Тупое, постоянное, как вторая кожа. Знал: завтра опять приедет. Потому что зуд не отпускает. Потому что тишина внутри — это хуже, чем смерть. Потому что Стив — единственное, что делает его живым. И это уже не охота. Это привыкание. И оно убивает их обоих медленно, вкусно, неотвратимо.