Дышать тобой

Билли приехал на закате. Не ночью, не днём, а именно в тот час, когда небо над Лонг-Бич становится грязно-оранжевым, а тени тянутся длинными пальцами по асфальту. Он заехал в аптеку на углу 41-й и Figueroa, в ту самую, где лампы мигают холодным белым светом, а фармацевт вечно смотрит так, будто ты пришёл за чем-то стыдным. Билли не стал объяснять долго. Просто бросил на прилавок. — Что-нибудь от предтечки. Чтобы хоть немного уняло. Фармацевт, пожилой мужчина, скорее всего бета, с усталыми глазами, посмотрел на него поверх очков. Потом полез под прилавок, достал маленькую коробку без яркой упаковки. — Это не suppressants, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Это не лечит. Просто сбивает пик на несколько часов. Жар спадёт, запах станет тише, спазмы утихнут. Но если организм уже на грани, то не поможет. Только оттянет. Билли взял коробку, не глядя на название. Заплатил наличкой, вышел. В кармане кожанки коробка жгла, как уголь. Он знал, что делает глупость. Знал, что Стиву это не нужно. Знал, что сам себя загоняет глубже в эту яму. Но зуд в носу и стояк, который не отпускал уже неделю, гнали его вперёд. Camaro остановился напротив дома Харрингтона резко, покрышки скрипнули, как будто машина тоже злилась. Билли вышел, хлопнул дверью. Коробка лежала в кармане тяжёлая, маленькая, как граната. Он поднялся по лестнице быстро, тяжело, каждый шаг отдавался в паху. Постучал сильно, кулаком, не костяшками. Дверь открылась почти сразу. Стив стоял в проёме без футболки, только в старых спортивках, которые висели низко на бёдрах. Кожа блестела от пота, грудь поднималась рвано, соски стояли твёрдыми точками. Волосы мокрые, прилипли ко лбу и вискам. Глаза чёрные, зрачки огромные, как будто свет внутри погас. Запах ударил в лицо густой, тяжёлый, сладковато-солёный, с горчинкой, которая теперь жгла ноздри не просто сильно, а невыносимо. Предтечка была на самом пике — седьмой день, suppressants сдались полностью. Стив выглядел так, будто его держали в огне и не давали сгореть. — Ты опять, — голос Стива вышел хриплым, надломленным, но уже без злости. Просто факт. Билли шагнул внутрь не спрашивая. Дверь за спиной захлопнулась сама. — Ты выглядишь как дерьмо, — сказал он тихо, но грубо. — И пахнешь так, что я сейчас кончу прямо здесь. Стив дёрнулся коротко, всем телом. Ноздри расширились, втянули запах Билли жадно, против воли. Губы приоткрылись, выдох вышел дрожащим, почти стоном. Плечи напряглись, мышцы на животе проступили рельефно, пот стекал по ключицам, собирался в ложбинке между ними. Он не отступил. Только смотрел — злость, голод, отчаяние в одном взгляде. — Я не просил тебя приходить, — проговорил он медленно, каждое слово как удар. — Ты влез в мою жизнь без спроса. Чинить тачку, привозить хавку, стоять под окнами, как долбаный пёс. Ты мне не нужен, Билли. Убирайся нахуй. Харгров почувствовал, как внутри что-то лопается, но не резко, не с треском, а медленно, вязко, как будто кто-то разорвал старую тряпку пополам. Слова Стива врезались в него не больно, а глубоко, как ржавый гвоздь, который медленно поворачивают, чтобы он вошёл до упора. Ненависть в голосе Стива была настоящей, живой, и она резонировала с той же ненавистью, которую Билли носил в себе уже годы: к отцу, к тишине в носу, к самому себе за то, что стал таким. Только теперь эта ненависть была направлена на него самого и от этого становилось ещё хуже. Он почувствовал жар, не просто в паху, где член стоял колом уже который день, а по всему телу: в груди, в висках, в горле. Возбуждение, которое он пытался задавить, вспыхнуло сильнее от одного только тона Стива, от того, как он хрипел «ненавижу тебя», от того, как запах предтечки стал ещё гуще, ещё слаще, ещё невыносимее. Это было не просто желание — это была ярость пополам с голодом, когда хочется одновременно придушить и прижать, сломать и спрятать в себе. Билли почувствовал, как пальцы на ладонях сжимаются сами, не от злости на Стива, а от злости на то, что он сам позволил этому зайти так далеко. Что он стоит здесь, в чужой квартире, с коробкой бесполезных таблеток в кармане, и не может просто развернуться и уйти. В груди закололо коротко, остро, как удар током. Он не жалел Стива. Жалость была бы слишком чистой, слишком слабой. Он злился на Стива за то, что тот не врёт, на себя за то, что не может это остановить. И от этой злости внутри всё сжалось ещё сильнее: член дёрнулся в джинсах, дыхание стало тяжелее, а в голове загудело низко, басово, как тот самый клубный ритм, с которого всё началось. Он вытащил из кармана коробку. Маленькая, без картинок, только название мелким шрифтом. Бросил её на стол, та глухо ударилась о дерево. — Это от аптекаря, — сказал он хрипло. — Говорит, сбивает пик на пару часов. Жар спадёт, запах станет тише. Не лечит. Просто даёт передышку. Стив посмотрел на коробку. Потом на Билли. Долго. Ноздри дрогнули снова. Втянул запах Билли резко, жадно. Выдох вышел прерывистым, губы приоткрылись шире. Пот стекал по шее, по ключицам, собирался в ложбинке. Тело напряглось, мышцы под кожей проступили рельефно, но он не двинулся к коробке. — Ты серьёзно думаешь, что я возьму твою жалость? — голос сорвался на хрип. — Думаешь, мне нужна твоя подачка? Чтобы потом опять проснуться в этом аду? Ты меня ломаешь, Билли. Одним своим появлением. Одним своим запахом. Я ненавижу тебя за это. Харгров шагнул ближе — вплотную. Схватил Стива за шею, зажал ладонью горло, прижал к стене резко, сильно. Пальцы впились в кожу не до боли, но достаточно, чтобы Стив почувствовал вес. — Заткнись, — прорычал он низко, лицо в лицо. — Ты сам меня не гонишь. Сам берёшь всё, что я приношу. Сам стоишь и нюхаешь меня, как будто от этого зависит твоя жизнь. Стив замер. Зрачки расширились до предела, ноздри дрогнули, ещё раз втянули запах Билли резко, жадно. Грудь поднялась высоко, выдох вышел прерывистым, губы приоткрылись шире. Тело напряглось, мышцы под кожей проступили рельефно, но он не оттолкнул. Не дёрнулся. Только смотрел в глаза Билли секунду, две: злость, голод, отчаяние в одном взгляде. — Ты думаешь, я хочу этого? — голос Стива сорвался на хрип. — Думаешь, мне нравится, что ты стоишь здесь и мой запах сводит тебя с ума? Думаешь, мне нравится, что я сам… сам не могу тебя выгнать?  Билли сжал пальцы сильнее, не до удушья, но достаточно, чтобы Стив почувствовал давление. Член стоял колом, тело дрожало от возбуждения, которое уже граничило с болью. — Тогда почему не выгоняешь? — проговорил он тихо, почти шёпотом. — Почему стоишь и дышишь мной? Почему не бьёшь? Стив смотрел на него ещё секунду. Потом резко дёрнулся. Не оттолкнул, а прижался ближе. Ноздри снова дрогнули, втянул запах Билли жадно, глубоко, как будто это был воздух после долгой задержки дыхания. Губы приоткрылись шире, выдох вышел почти стоном. Тело выгнулось. Пах Стива прижался к бедру Билли, твёрдый, горячий, через тонкую ткань спортивок. — Потому что я уже не держу, — прошептал он хрипло. — Потому что suppressants сдались. Потому что ты… ты влез в меня, как крюк. И я ненавижу тебя за это. Ненавижу так сильно, что хочу… хочу… Он не договорил. Впиялся в губы первым. Жёстко, с зубами. Билли почувствовал вкус крови мгновенно, своей или Стива, не разобрал. Губы Стива горели, влажные, солёные от пота и сигарет. Поцелуй вышел не нежным, а рваным, злым, как драка. Стив прижал Билли ближе, пальцы впились в плечи, ногти царапнули кожу сквозь ткань. Зубы впились в нижнюю губу Билли сильнее, чем нужно, кровь потекла по подбородку. Язык скользнул внутрь грубо, требовательно, как будто Стив хотел вырвать что-то изнутри. Билли ответил сразу. Схватил Стива за бёдра, прижал сильнее к стене, впиваясь в поцелуй, как в воздух после долгой задержки дыхания. Вкус сигарет, пота, крови. Всё смешалось. Запах Стива ударил в нос, в голову, в пах. Член стоял колом, тело дрожало. Стив выгнулся, прижался пахом. Билли почувствовал, какой тот тоже твёрдый, горячий, через тонкую ткань спортивок. Несколько секунд — вечность. Потом Стив оттолкнул Билли локтем в грудь резко, сильно, воздух вышел со свистом. Билли отшатнулся на полшага, грудь болела, губа кровоточила. Стив стоял, дышал тяжело, губы распухшие, кровь на нижней, его или Билли, не важно. Зрачки всё ещё огромные, пот стекал по лицу, по шее, по груди. Тело дрожало мелко, как в лихорадке. Он не сказал ни слова. Просто развернулся и ушёл в ванную быстро, шатаясь, хлопнул дверью так, что стены задрожали. Билли остался стоять посреди комнаты.  Вытер кровь с губы тыльной стороной ладони, размазал по подбородку. Усмехнулся криво, зло, почти беззвучно. — Ну хоть что-то, — пробормотал он тихо. — Не зря таскался. Запах Стива сидел в голове ещё сильнее: густой, обволакивающий, как дым после пожара. Член всё ещё стоял, возбуждение не отпускало, только стало острее, злее, почти невыносимым. Коробка из аптеки лежала на столе нетронутая, ненужная.  Билли развернулся, вышел из квартиры, спустился по лестнице. Сел в Camaro, завёл мотор. Гнал по ночному Лонг-Бич, ветер хлестал в окна, но запах не уходил. Он был везде: в носу, в крови, в паху. Билли знал: это только начало. И завтра он приедет снова. Потому что теперь не сможет остановиться.