Ёж — птица гордая, пока не пнешь, не полетит.

ВАРНИНГ!!! Жестокое обращение с детьми. Пусть придуманное, но все же. Парень оказался крепким орешком — пришёл в себя быстро, ощерился на наблюдающих за его освобождением Хилл, Романову и Капитана окровавленным ртом и улыбнулся так, что у прокурора даже брови от удивления приподнялись. На выход в сопровождении полиции пошёл своими ногами, хотя было заметно, что даётся ему это с усилием. А перед штаб-квартирой ЩИТа кипело людское море. Телефоны, камеры, микрофоны, рупоры, плакаты в его поддержку и против ЩИТа, просто те, кто воспользовался моментом для продвижения своих идей… Но, стоило только показаться прокурору в сопровождении спецназа, как уровень шума взлетел в несколько раз, хотя казалось — куда уж больше? Толпа репортёров, отталкивая народ и оттаптывая ноги, буквально ринулась к освобожденному узнику, но разбилась о щиты охраны. Их невозможно было услышать в рёве людского моря, но тот, ради которого все собрались, не растерялся: жестом показав, что ему требуется, он поймал брошенный ему рупор и высказался, отчего гул толпы приобрёл кровожадные ноты. — Мне есть, что сказать, но я не хочу делать этого здесь, рядом со зданием! У них есть не только Капитан Америка или Халк, у них есть ещё и снайпер-убийца! Я начну говорить — и вдруг! Был человек и проблема — не стало человека, не стало проблемы! Есть тут место, где я могу рассказать, что вообще случилось, но так, чтобы меня не застрелили? Людское море пошло водоворотами, затянув в свои пучины и прокурора, и полицию, только слепой адвокат и его помощница сумели остаться рядом. Да бледный растрёпанный молодой человек, вцепившийся в освобождённого, как клещ. Обнявшись с ним, Фрэнк замер, что-то неслышно шепча тому в шею. Наконец, они смогли разлепиться и последовать течению. Недалеко, всего-то и завернули пару раз за угол. За это время репортёры где-то смогли раздобыть микрофон и вручить его парню. Повертев головой, тот взобрался в кузов высокого пикапа и вскинул руку, прося внимания. Удивительно, но это ему удалось. — Слушайте, я не виноват, что так получилось. Вся моя вина — это то, что я — сын своего отца. Давайте я начну с самого детства, чтобы вы понимали? Если кто-то в толпе и был против, его одинокий голос никто не услышал. Всем хотелось хлеба и зрелищ. Ну, или историй и грязи. — Я не знаю, как моя мама пересеклась с моим отцом, но она родила меня в девятнадцать. Первые годы помню смутно, а потом в нашей жизни появился человек. Мужчина. Он пропадал надолго или не очень, приходил в любое время и с ним приходил достаток. Однажды его не было долго, очень долго, и в нашей с мамой жизни появились мужчины. Разные. Часто. С ними появились бутылки, мерзко пахнущий дым и однажды — шприцы. Мне тогда было пять. А потом, был вечер, я точно помню, потому что от соседей вкусно пахло едой, а у нас дома было пусто, только очередной мужик смеялся с мамой в спальне и вонял дымом, он зашёл в дверь. Тот мужик в спальне визжал, как поросенок, и по его лицу текла кровь. И рука торчала под странным углом. А потом он бил маму. Долго, и она страшно кричала. Я не знаю, что было дальше и о чём они говорили. Отец отвёл меня тогда к соседке, и та дала мне очень вкусную жареную курочку. И спать я остался у них. Утром, когда меня отвели домой, дома не было бутылок, не пахло вонючим дымом, и только мама медленно готовила завтрак. У неё было много синяков, но она молчала. Через неделю мы переехали в ту квартиру, в которой я живу сейчас. Мы стали жить там. Он всё так же уходил и приходил на любой срок, только теперь он спал во второй спальне, а я тогда спал на диване в гостиной. Я не в обиде. Мама всегда работала только половину дня. Сначала я был в детском саду, потом пошёл в школу. Она работала, только когда меня не было дома. Но у меня всегда была новая одежда для школы, вкусная еда, игрушки. Когда я подрос, у меня всегда были карманные деньги на молочный коктейль, как у других ребят. Я ничем не выделялся. Ну, кроме фамилии. Мама итальянка, и внебрачный ребёнок для нее был позором. У меня фамилия моего деда, как она мне сказала, а ещё она носила тонкое колечко, и все считали её вдовой, поэтому никого не смущали эти мелочи. Мне было пятнадцать, когда меня настиг переходный возраст… Опустив микрофон, Фрэнк нахмурился и потёр лоб. Стоящий рядом с ним красивый парень передал ему бутылку воды, которую он жадно выпил, обливаясь и чуть не захлебываясь. Утеревшись рукавом, Фрэнк продолжил свой не особо увлекательный рассказ. — В общем, у отца был тайник в маминой спальне, и однажды я подглядел за ним. Его не было, а я хотел быть крутым. И я туда залез. А там — деньги. Много. Я даже растерялся. Но зато у меня были возможности показать своим новым друзьям, какой я крутой. И где-то в этот момент отец вернулся. Меня дома не было, и мама всё-всё ему рассказала. Так что, когда я вернулся поздно ночью, меня встретили ремень и кулаки. Я визжал, а он меня порол, а потом бил. Аккуратно, даже не сломал ничего. Через неделю, когда я немного отлежался, он вытащил меня из дома, молча запихнул в машину, и мы куда-то поехали. Фрэнк прервался, передёрнул плечами и мотнул головой. Когда он снова заговорил, его голос был куда ниже и более хриплым. — Мы приехали в незнакомый нам район. Он вытащил меня из машины, оттащил за угол, а там… там были мои ровесники. На моих глазах к одному подъехала тачка, оттуда вышел громила, ощупал, как кусок мяса на рынке, троих и ткнул в одного пальцем. К нему тут же подошёл ещё один мужик, громила передал ему деньги и выбранный парень залез в его машину. Мы... оттуда уехали. Но не домой. А куда-то ещё. Когда мы зашли в то здание, там было… много кого. И все — подростки. Все в основном моего возраста. Девчонки, парни. Он подозвал к себе кого-то оттуда, что-то негромко сказал, развернулся и ушёл. А я — остался. Торчал там, как прыщ на лбу. И ко мне тут же подошли. Я хотел ударить, но меня ударили в ответ. А потом стали щупать. Оттащили к креслу, усадили себе на колени и заставили выпить что-то из стакана. Я не хотел, сопротивлялся, а надо мной только смеялись, и иногда щипали и давали пощёчины. Потом ко мне полезли в штаны. Думал, меня там же и стошнит. И отец ушёл, просто бросил меня там. В общем, когда на мне остались только трусы, он вернулся. И забрал у того мужика, который был не очень доволен. Отец дал ему денег, я видел, а потом молча забрал. И кучу моих шмоток. Я сидел в его машине, трясся и рыдал, размазывая сопли и слезы, а он просто сидел и курил. Молча. Потом он вышел из машины, достал что-то с заднего сиденья и кинул в меня. Это была одежда, но другая. В основном кожа, высокие ботинки на шнуровке, перчатки, толстая кожаная куртка с капюшоном. Я боялся его тогда, поэтому как мог быстро оделся. И мы поехали. Но не домой. На этом моменте Фрэнк опять прервался, крупно передёрнулся и с видимой неохотой вернулся к своей исповеди. — Я не знал, что в Нью-Йорке есть такие места. И до сих пор не знаю, где мы тогда были. Он оставил машину, и мы долго шли пешком. Людей было совсем мало. А потом появились другие. Совсем другие. Странные. Страшные. Как будто не люди. Куда-то мы дошли, отец… Я до сих пор это всё помню так, будто вчера случилось. Отец обернулся, улыбнулся, застегнул на мне воротник куртки и мы вошли в тот дом. Они… эти… были там. Похожие на скелеты, с белой кожей, белыми глазами, живые гниющие трупы. Они… увидели нас. И кинулись. Мы шли через тот дом по слою шприцов, которые хрустели под ногами, в темноте, и они кидались на нас, тянули руки, пытались кусаться, плевались, орали, выли, шипели… Мне казалось, что мы шли через тот дом вечность и останемся там навсегда. И станем такими же, как эти… А потом мы вышли на улицу, и они потянулись за нами. Мы ушли тогда. Оказалось, что я обмочился. А я даже не понял и не почувствовал. Возле машины отец заставил меня раздеться, дал пачку влажных салфеток, я оделся в ту одежду, что оставалась и мы поехали домой. Возле дома он остановился и опять закурил. «На улице и в борделе были такие, как твои новые приятели. Заигрывающие с мафией, с настоящими преступниками и платящие по долгам. А в том доме — это обычный наркоманский притон. Последнее убежище тех, кто прошел через улицу, бордель и не сдох. Но и не смог проявить звериную жестокость, чтобы выбраться из клоаки. Выбирай. Либо станешь одним из этих, либо останешься человеком». — Я мочился в постель ещё с полгода, и столько же мне снились кошмары. Я стал бояться иголок, и даже посещение стоматолога для меня стало испытанием. Это иглы и наркотики. И ещё тогда он сказал одну вещь. «Мне стоило удавить тебя ещё в колыбели. Или оставить в том доме. Насколько проще была бы моя жизнь без такого ошейника и поводка. Но раз уж ты есть, то я сделаю всё, чтобы ты вырос нормальным человеком». Толпа молчала. Молчал Фрэнк. А потом вздохнул. — Кто-то скажет, что мой отец монстр. Кто-то — что он всё сделал правильно. Но он был. Такой, какой он есть. Да, у меня фобия на иглы и на наркотики, но зато я человек. С образованием, страховкой, с нормальным детством, с друзьями и крышей над головой. Мне не в чем его обвинить. Но зато мне есть в чём обвинить ЩИТ и Мстителей. Брок Рамлоу был человеком. На службе. И как так получилось, что эти клоуны в цветных презервативах исполняли приказы министра обороны Александра Пирса, и они все в белом, а мой отец выполнял приказы главы Гидры Александра Пирса, и он — предатель? То есть, если бы у него тоже был такой цветной костюм, то он бы тоже выполнял приказы министра обороны? Или как? Я не пойму систему, по которой одни герои, а другие — предатели. Но я собираюсь подать в суд на этот ЩИТ. — По каким обвинениям? — тут же оживились репортёры. — Репутационный ущерб. Когда меня без каких-либо доказательств схватили на улице, то Капитан Америка во всеуслышание объявил меня мировым злом, государственным преступником и террористом. На камеры. Это стоило мне роли в фильме А-дивизионе. Маленькой, но все актеры с чего-то начинают. Ещё это стоило мне роли в сериале. Второстепенная роль, одиннадцать серий, категория В, но это роль! И мне отказали в обеих. — Моральный ущерб. Меня ни за что ни про что держали несколько дней в плену, подвергая пыткам. Думаете, меня кормили? Ха! Одна бутылка воды в день. И в туалет водили наверное только потому, что не хотели убирать за мной. И спать не давали. И всё время требовали каких-то ответов. — Медицинский ущерб. Эта лысая чёрная горилла выбила мне два зуба! Два! Зуба! Смотрите! — Фрэнк оттянул губу и все увидели, что у него нет двух зубов внизу с левой стороны. — У меня есть страховка, но она не покрывает дантиста. А я актер! И мне за свой счёт делать выбитые зубы?! С моей боязнью иголок и наркотиков? — И ещё меня просто и банально ограбили. У нас с мужем, — Фрэнк поднял руку стоящего рядом бледного красавчика, — два раздельных счёта, но у нас обоих есть доступ к ним. И вот знаете, что сказал мне Джас? Что мой счёт пуст и заблокирован. Пятнадцать тысяч долларов, которые я заработал! Сам! Своей головой и знаниями, их нет. Ноль. Пусто. Но кроме этого, смотрите. Фрэнк взял телефон у Джаса и что-то там нашёл. Открыл картинку, и кто-то подскочил с камерой, чтобы снять крупно. — Смотрите, — принялся комментировать Фрэнк, понимая, что слишком маленький экран и никто ничего нормально не видит. — У нас с Джасом есть камера в спальне. Слушайте, мы молоды, мы никаких законов не нарушаем, всё по согласию и к обоюдному удовольствию. Так вот, камера на голосовом управлении, включается по команде. Знаете, как Джас удивился, когда в облаке появилось новое видео?! Смотрите, куча агентов ходит по нашему дому, сует носы во все щели, трогает всё. И-и-и-и-и… Случайно включают камеру в спальне. Я забыл про отцовский тайник. Просто-напросто про него забыл. А эти мрази его нашли. Слушайте. Фрэнк приложил микрофон к телефону, и все услышали шорохи, скрип и женский голос. — А у Рамлоу губа не дура… — Оружие, паспорт на имя… Алва Кулина, второй на имя Нейтан Кулина… он собирался забрать парня с собой? Глупо, — это уже был мужской голос. — Кто бы мог подумать, что у этого мудака вообще ребёнок был. Есть. Деньги. — Сумма? — это уже был кто-то третий. — Судя по купюрам, весу, объему, не меньше полумиллиона. Странно, что парень их ещё не потратил. — Ну, а он вообще про этот тайник знал? По виду, так они тут пару лет лежат, если не больше. — Конфискуем, — опять женский голос. — Прослушка? — первый мужской голос. — Ставим. Если Рамлоу всё же выжил, он точно сюда явится, не за сыном, так за деньгами и документами точно. Заканчиваем и уходим. Выключив телефон, Фрэнк криво ухмыльнулся, что на его осунувшемся, бледном и всё ещё со следами крови на лице смотрелось жутковато. — Вот так. Скорее всего, к Рождеству я бы нашёл этот тайник, когда искал место, чтобы спрятать подарок для Джаса. И нашёл бы деньги. И нет, налоги я бы с них заплатил — насмотрелся, что бывает с теми, кто нарушает закон. Но мне не дали этого шанса. ЩИТ меня, нас с мужем, просто ограбил. И незаконно поставил микрофоны и камеры в нашей квартире. Ордер? Бумаги? А для них закон не писан. Поэтому мой адвокат от моего имени будет подавать иск на ЩИТ, а также конкретно к Капитану Роджерсу, агенту Наташе Романовой, агенту Марии Хилл и этой ёбаной лысой обезьяне Николасу Фьюри иск на сто пятьдесят миллионов долларов. И мои полмиллиона долларов, которые остались мне в наследство от отца. Кстати, мои пятнадцать тысяч тоже пусть вернут, и с процентами! А ещё я требую справедливого разбирательства дела моего отца и его отряда, выдачи его тела, если он мёртв, свидания с ним, если он жив. И вообще. Пусть мне докажут сначала, что действительно мёртв, а не где-нибудь в застенках, как любит ЩИТ.