Разбить и склеить

Первая встреча на южном мысу острова Мэн была похожа на дурной сон. Ледяной ветер, дующий с Ирландского моря, пробирал до костей. Гермиона стояла среди обломков старой башни, кутаясь в теплый плащ, и вслушивалась в рев прибоя. Луна была скрыта плотными тучами, и тьма казалась абсолютной. Драко появился внезапно. Он не трансгрессировал с шумом — он просто соткался из теней, бесшумно и пугающе. На нем была дорогая черная мантия, которая поглощала даже тот скудный свет, что пробивался сквозь облака. Они не сказали друг другу ни слова. Гермиона протянула руку, и Драко вложил в её ладонь крошечный свиток, запечатанный его личной печатью. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Гермиона вздрогнула от того, какой холодной была его кожа. Он кивнул и исчез так же внезапно, как и появился. Так продолжалось несколько недель. Четверг за четвергом. Полночь. Руины. Молчание. Но с каждой встречей напряжение между ними росло, превращаясь из враждебности в некое странное, болезненное понимание. На пятую неделю шторм утих. Небо было чистым, и свет полной луны заливал берег, превращая развалины башни в скелет древнего чудовища. Гермиона забрала свиток, но на этот раз не поспешила уйти. — Как она? — тихо спросила она, глядя на профиль Драко, который смотрел вдаль, на море. Драко горько усмехнулся. — Жива. Пока что. Я смог передать ей теплые вещи через одного из домовиков, которые еще верны мне. Но она слабеет, Грейнджер. Стены Мэнора теперь пахнут смертью, а не розами. Он сел на обломок камня, его руки бессильно упали на колени. — Ты спрашивала когда-то, каково это — просыпаться в ожидании боли. Теперь я знаю. Каждый день я смотрю в лицо Волдеморту и гадаю, знает ли он. Чувствует ли он запах моего предательства? Это изнуряет больше, чем любая битва. — Я понимаю, — Гермиона присела на соседний камень, соблюдая дистанцию. — Я год живу в доме, где на каждом шагу — призраки Гарри и Рона. Джинни почти перестала разговаривать, она только тренируется с мечом и ненавидит всех вокруг. А я... Я лечу раны, которые не должны были быть нанесены. Иногда мне кажется, что мы все умерли там, в Хогвартсе, а это — просто длинный, серый лимб. — Я убил в себе того мальчика, Гермиона, — Драко посмотрел на свои ладони, словно на них была невидимая кровь. — Вершитель Судеб — это не просто титул. Это машина. Я подписывал приговоры людям, с которыми когда-то учился. Я смотрел, как их уводят, и ничего не чувствовал. А теперь я здесь, предаю своего Лорда ради матери. Кто я после этого?  — Ты — человек, Драко, — твердо ответила она. — В мире, который сошел с ума, ты пытаешься сохранить то единственное, что еще имеет значение. Свою семью. Свою душу. — Душу? — он посмотрел на неё с нескрываемой болью. — От моей души остались только осколки. И каждый раз, когда я вижу тебя, они режут меня изнутри. Ты напоминаешь мне о том, кем я мог бы быть, если бы не эта проклятая метка. Они замолчали. Между ними не было романтики, не было искр — только бесконечная, тягучая усталость двух людей, которых война перемолола и выплюнула. Но в этой тишине было больше интимности, чем в любых словах. Они были единственными, кто знал правду друг о друге в этом мире лжи.