Предначертанный сном

Тронный зал Элизиума был пуст и безмолвен в этот поздний час. Лишь факелы в железных раструбах бросали трепещущие тени на каменные стены, расшитые гобеленами с историями побед. Воздух гудел от тишины и пах старым деревом, воском и властью. Чонгук стоял перед троном, не опускаясь на колени. Его плащ был забрызган грязью с улиц Нижнего города. Запах дыма и чужая кровь все еще цеплялись за кожу. На троне, под грузом тяжелой серебряной короны, сидел его отец, король Чон Хисон. Когда-то великан, теперь сгорбленный, седой, но с глазами, в которых жила сталь. — Ты отпустил его, — начал король. Голос не был громким, но каждое слово падало, как молот. — На глазах у Намджуна, у гвардии. Ты видел знак и отпустил его. — Я не «отпустил», — сквозь зубы процедил Чонгук. — Охотники Вальгура были приоритетом. Они… — Они были приманкой! — король ударил костяшками пальцев по ручке трона. Звонкий стук эхом разнесся по залу. — И ты клюнул. Ты просто позволил ему уйти. Почему? Чонгук молчал. Воспоминание о том золотом всплеске света било в виски. Миф, ставший плотью. — Глаза, — наконец сказал он. — Они горели. Как в легендах. — И что? Ты испугался мифа? — в голосе Хисона звучала горечь. — Нет. Я увидел цель. Живую. Хрупкую. И я понял, что гонясь за ней по канализации, я либо убью ее, либо передам прямо в руки Намджуну, который уже строил планы, как запереть его в самой глубокой башне. Я решил отступить, чтобы нанести удар точнее. Король тяжело вздохнул, откинувшись на спинку трона. Внезапно он выглядел невероятно усталым. — Ким Сынху, — произнес он имя, и оно прозвучало как заклинание. — Был моей правой рукой. Верным, как собственная тень. А Сомин… — на лице старика появилась тень давней боли. — Сомин вытащил с того света твоего отца, Чонхи, когда лекари уже молились богам. Его дар был светом во тьме. Когда Чонхи все же не стало, эта потеря сломала что-то в Сомине. И в Сынху тоже. Они боялись, но не за себя. За сына. Чонгук напрягся, слушая. — Боялись чего? Охоты со стороны Севера? Или с нашей? — Со всех сторон, — мрачно поправил король. — Сила ведьмака — это соблазн, против которого не устоит ни один алчный ум, Чонгук. Они умоляли меня. Сказали, что спрячутся, исчезнут. И я позволил. Это была моя слабость. Моя вина. Я думал, что даю им шанс на жизнь. А дал им лишь отсрочку перед смертью. Он посмотрел прямо на сына, и в его взгляде была вся тяжесть короны. — Теперь Кан Вонхи с Севера не просто рыщет у границ. Он объявил охоту. И ему нужна эта сила. Найди его, Чонгук. Найди сына моих друзей, сына Сынху и Сомина. Приведи его ко мне живым. Он должен быть под нашей защитой. Под твоей защитой. Не как пленник. Не как оружие. А как последняя надежда этого королевства. Последняя нить, связывающая меня с прошлым, которое я любил. Чонгук сжал кулаки. В ушах звенел тихий голос Тэхена, его яростный шепот в таверне: «Герои не носят таких дорогих плащей…» — А если он не захочет нашей защиты? Если он ненавидит нас так же сильно, как Вонхи? — Тогда убеди его, — безжалостно сказал Хисон. — Соблазни. Запугай. Привей чувство долга. Сломай, если придется. Но приведи. Потому что если его получит Вонхи, то Элизиум падет. И этот мальчик станет орудием уничтожения всего, за что сражались его родители. Чонгук отвесил короткий, резкий поклон. — Как прикажете. Он развернулся, чтобы уйти, но голос отца остановил его: — Чонгук. — Да? — Он опасен нам? Чонгук замер. Вспомнил не золотые глаза, а другое: взгляд, полный такой чистой, незамутненной ненависти, что ему стало почти жарко. — Нет, — хрипло, но твердо ответил он. И Чонгук вышел, оставив короля наедине с призраками прошлого и тяжелым приказом, который теперь горел у него в груди.

Библиотека. Ночь.

Старая публичная библиотека в Нижнем городе была убежищем крыс, призраков и тех, кому больше некуда идти. Чимин, благодаря своим связям, узнал о заброшенной комнате под куполом. Именно там Юнги, через паутину своих информаторов, вышел на их след. Чонгук вошел без звука. Дверь скрипнула лишь раз. Он видел их. Чимин спал, свернувшись калачиком на груде старых ковров, его лицо в свете одинокой свечи казалось детским. А над ним, спиной ко входу, сидел Тэхен. Он не спал. Он смотрел на спящего друга, и в его позе, в том, как он поправлял сползший с плеч Чимина рваный плащ, была такая тихая, беззвучная нежность, что Чонгук замер. Это не затравленный зверь, — подумал он с неожиданной остротой. Это страж. У него есть что терять. Он сделал шаг. Доска под ногой жалобно скрипнула. Тэхен вздрогнул, как дикий котенок, и в мгновение ока был на ногах, нож в руке, глаза — два горящих уголька в темноте. — Стой где стоишь, иначе снесу твою бошку. Чонгук вышел из тени, подняв руки ладонями вперед, в жесте, который должен был означать мир. — Тише. Я не за тем, чтобы сдавать тебя. Тэхен не опустил нож. Его взгляд метнулся к спящему Чимину, потом к двери за спиной Чонгука. — Чон Чонгук — принц Элизиума. Какая честь. Пришли закончить работу своих псов? — Мои «псы» сейчас скручивают охотников Вальгура в подвале «Яблока», — спокойно ответил Чонгук. — А те охотники… у них были амулеты, чуящие твой дар. Такие амулеты есть у многих на Севере. Кан Вонхи уже знает, что ты здесь. Он не остановится. Тэхен усмехнулся, но это был сухой, безрадостный звук. — И вы хотите его опередить? Забрать трофей себе? — Я предлагаю убежище, — резко перебил его Чонгук. Он снова шагнул вперед, сокращая дистанцию. Тэхен отступил, наткнувшись на стол. — Место, где их нос, их амулеты, их магия не учуют тебя. Пока ты не будешь готов. — Готов к чему? К чему вы готовите меня, ваше высочество? К виселице? К клетке в зверинце? Или к каторге? — К выживанию! — голос Чонгука впервые сорвался, прозвучав резко в тишине библиотеки. Чимин на коврах пошевелился, застонал. Тэхен бросил на него взгляд, полный тревоги. Чонгук продолжил тише, но с прежней интенсивностью: — Смотри на него. Он твоя слабость. Он не убежит от следующей атаки. У него уже травма, да? Колено? Он не сможет бежать вечно. А я могу дать ему безопасность. Еду. Лекаря. Могу дать это тебе. Тэхен смотрел на Чимина. Видел, как тот во сне хмурится, как его рука тянется к ушибленным рёбрам. Видел немую боль на его лице даже во сне. Нож в его руке дрогнул. — Что ты хочешь взамен? — Пока что? Твое присутствие. Твоё согласие выслушать. — Чонгук сделал последний шаг. Теперь они стояли почти вплотную. Тэхен чувствовал его запах — мускус, дым, влажный камень. Он ненавидел то, как его тело реагировало на эту близость — мурашки по коже, учащенный пульс. — Я не враг тебе, Тэхен. Хоть ты и хочешь в это верить. Тэхен медленно, будто через силу, опустил нож. Его плечи ссутулились от усталости. — Куда ты хочешь нас отвести? — Старые покои моего папы, в глубине дворца. Они давно закрыты, там будет безопасно. Тэхен кивнул, коротко, без энтузиазма. Это был не выбор доверия. Это был расчет. Ради Чимина. — Хорошо. Но если это ловушка… — Тогда ты попытаешься меня убить. Я понял, — закончил за него Чонгук. В его глазах на миг мелькнуло что-то, почти похожее на уважение. — Собирайся. У нас мало времени. Пока Тэхен будил Чимина, шепча ему объяснения, Чонгук отошел к окну. Он смотрел на темные крыши Нижнего города и говорил в пустоту, словно отчитываясь невидимому отцу: — След ушёл на Север. Ведьмак, должно быть, бежал. Охотники пойманы. Угроза временно устранена. Позже, эти же слова он произнес своему отцу. Он солгал. Прямо и без колебаний. И впервые за долгое время почувствовал не тяжесть долга, а странное, щемящее чувство предвкушения.

Спустя две недели.

Покои покойного Чонхи была не комнатой, а законсервированной памятью. Воздух стоял неподвижный, пропахший пылью, лавандой из давно истлевших саше и тоской. Шелковые обои выцвели, гобелены покрылись паутиной, а на массивном дубовом столе все еще лежала незаконченная карта с рассыпавшимися от времени фигурками. Для Тэхена эта гробничная тишина была хуже грязных улиц. Здесь было безопасно. Здесь его не могли найти. И от этого он сходил с ума. — Я задыхаюсь, — сказал он однажды Чимину, глядя в зарешеченное окно на внутренний дворик, где тренировались гвардейцы. — Эти стены давят. Я чувствую каждую пылинку, каждый вздох за дверью. Это клетка. Чимин, сидя в глубоком кресле у камина, с наслаждением потягивал чай с мёдом — настоящий, цветочный, а не ту бурду, что пили в таверне. — Ты называешь это клеткой? Тэхен, здесь есть горячая вода, чистая одежда, еда, которую не надо выгрызать у крыс. И тишина. Боже, какая сладкая тишина без вечных криков и драк. — Ты уже говоришь как они, — мрачно бросил Тэхен, отходя от окна. — Как принц и его верный пёс. Чимин поставил чашку с легким стуком. — Юнги не «пёс». Он капитан. И он хороший человек. Он приносит мне книги, говорит со мной. Не как со слугой или диковинкой, а как с человеком. — Конечно, говорит, — зашипел Тэхен, поворачиваясь к нему. Его глаза горели знакомым золотистым огнем гнева. — Он вынюхивает информацию через тебя. Он хочет знать обо мне всё: мои слабости, страхи. А ты рад рассказывать, потому что он смотрит на тебя своими честными глазами и улыбается. Чимин встал. Впервые за долгое время его лицо не выражало ни улыбки, ни спокойствия. — А что, по-твоему, я должен делать? Сидеть и кусать локти, как ты? Ненавидеть каждого, кто предлагает руку? Юнги не спрашивает о тебе. Он спрашивает обо мне. О том, как я научился драться, где рос. Он учит меня фехтовать в том самом дворе, куда ты только смотришь! — Фехтовать? — Тэхен фыркнул, и звук был ядовитым. — Он играет с тобой, Чимин! Это игра кошки с мышкой. Он приручает тебя парой книжек, парой дешевых комплиментов, а потом, когда ты раскроешь рот, он вытащит из тебя всё, что нужно его принцу! Глаза Чимина сузились. — А твой принц что, не пытается тебя «приручить»? Он же здесь каждый день. Стоит, смотрит на тебя, будто ты сложная головоломка. Он предлагает тебе убежище, защиту. Это что, не подкуп? Или ты просто злишься, что он смотрит не на тебя такими же голодными глазами, как Юнги на меня? Слова повисли в воздухе, острые и безжалостные, как лезвия. Тэхен отшатнулся, будто получил пощечину. Его лицо исказилось от боли и ярости. — Заткнись, Чимин. Ты не понимаешь о чем говоришь. — Ты хочешь, чтобы я молчал? Чтобы я сидел в тени твоего вечного страха и твоей вечной ненависти? Я устал, Тэхен! Я устал выживать! Здесь у меня впервые за долгие годы есть шанс жить. И ты ненавидишь это, потому что если я начну жить, тебе придется признать, что не весь мир — дерьмо и предательство! Тэхен сжал кулаки. В горле стоял ком. — Ты сам назвал это предательством. Не я. — Потому что для тебя любое доверие — предательство! — крикнул Чимин. Слезы блестели у него на глазах, но он не отводил взгляда. — Может, твоя проблема не во мне и не в Юнги! Может, ты просто бежишь от того, что Чонгук видит в тебе что-то настоящее, а ты сам этого боишься! Боишься того, что будет, если перестанешь злиться, бежать от этого. Он резко развернулся и вышел из комнаты, хлопнув тяжелой дверью. Звук эхом прокатился по опустевшим покоям. Тэхен остался один. Слова Чимина жужжали в его голове, как разъяренные осы. «Голодные глаза». Он подошел к зеркалу в резной раме, покрытому паутиной. Увидел свое отражение — изможденное лицо, слишком яркие глаза, напряжение в каждой черте. — "Что он во мне видит? Диковинку? Угрозу? Или…" Тэхен отвернулся, не в силах додумать мысль до конца.

Ночь. Королевская оранжерея.

Спать Тэхен не мог. Тишина покоев стала невыносимой, она давила, как подушка на лице. Омега, научившийся двигаться бесшумно еще ребенком, улизнул из своих комнат. Он бродил по спящим коридорам дворца, пока не наткнулся на высокие стеклянные двери. За ними буйствовала жизнь. Оранжерея была другим миром. Влажный, тёплый воздух, густой аромат земли, цветов, спелых плодов. Гигантские папоротники, орхидеи невообразимых расцветок, лианы, увивавшие металлические каркасы. И тишина здесь была иной — живой, наполненной тихим дыханием растений. Тэхен вдохнул полной грудью, впервые за недели чувствуя, как спазмы в груди ослабевают. Он подошел к кусту с ночными цветами, их белые лепестки светились в темноте, как маленькие луны. Именно здесь его и нашел Чонгук. Принц искал его — не для отчета, а потому что видел пустую кровать и почуял… тревогу. Он вошел бесшумно, увидел его силуэт среди зелени и замер. Тэхен стоял, запрокинув голову, глаза закрыты. Лунный свет падал на его лицо, смывая привычную маску злобы и напряжения. В этот миг он выглядел не опальным ведьмаком, а просто юношей. Уставшим, потерянным, но прекрасным в своей уязвимости. Чонгук сделал шаг. И еще один. Он подошел так близко, как никогда раньше, нарушая все границы. И тогда, сквозь густой, пьянящий букет тропических цветов, он уловил его. Лёгкий. Холодный. Словно запах первого инея на лепестках. Нежный, но с терпкой, почти горькой нотой. Амелия. Цветок из мифов о потерянных садах богов. Цветок, который, как гласили легенды, расцветал только там, где ступала нога истинного ведьмака. Этот запах ударил в сознание Чонгука, как обухом. Его логика, всё его понимание мира рухнуло в одно мгновение. Беты не пахнут. Омеги пахнут сладко, пряно, тепло. Этот запах… он не от мира сего. Он не может исходить от омеги. Это… знак. Знак чего-то древнего. Чужого. Он отшатнулся, будто обжегшись о невидимое пламя. Его дыхание перехватило. Тэхен почувствовал движение, услышал резкий вдох и открыл глаза. Увидев Чонгука в двух шагах, он вздрогнул, снова став настороженным, закрытым. — Что ты здесь делаешь? — голос Тэхена был резким, но в нем слышалась неуверенность. Он видел странное выражение на лице принца — не гнев, не расчет, а что-то вроде потрясения. Чонгук не ответил. Он лишь смотрел на него, его темные глаза впивались в Тэхена, будто пытаясь увидеть сквозь плоть и кровь ту самую древнюю силу. Потом, не сказав ни слова, он резко развернулся и ушел, его шаги гулко отдавались под стеклянным сводом. Тэхен остался один, с бешено колотящимся сердцем и странным ощущением, что только что случилось что-то важное. Что-то, что изменило правила игры. Он поднес руку к собственному запястью, принюхался. Ничего. Только запах мыла и старой одежды. Что он почувствовал? Что он увидел? А Чонгук, выйдя из оранжереи, прислонился к холодной каменной стене коридора, пытаясь перевести дух. В ноздрях все еще стоял тот ледяной, неземной аромат. Теперь он знал. Он нашел не просто ведьмака. Он нашел нечто гораздо большее. И этот факт пугал его до глубины души. Но больше всего пугало то, что помимо страха, в груди бушевало другое чувство. Дикое, первобытное влечение к этому чужому, опасному, непостижимому запаху.