Предначертанный сном

Северное крыло дворца дышало роскошью, которая была призвана усмирять. Высокие сводчатые потолки, расписанные фресками с мирными сценами охоты, огромные окна от пола до потолка, через которые лился золотой свет заката, отражаясь в полированном паркете. Гобелены из тончайшей шерсти, мягкие ковры, в которых тонули ноги, камин из черного мрамора, где уже весело потрескивали поленья. Клетка. Самая красивая клетка из всех, что Тэхен мог представить. Он стоял посреди этой немой, давящей роскоши, не в силах тронуться с места. Его вещи — жалкий сверток с заношенной одеждой и засохшим цветком — лежали у его ног на персидском ковре, выглядели кощунственно убого. Чимина уже увели в соседние, не менее роскошные покои, чтобы его осмотрел придворный лекарь. Дверь открылась без стука. Вошел Чонгук. Он уже сбросил парадный камзол, остался в темной рубашке и штанах, подтянутых высокими сапогами. Его лицо было бледным от сдержанной ярости, глаза — двумя угольками. Дверь закрылась. Остались только они. — Ну что, ваше высочество? — голос Тэхена был тихим, ровным и оттого в сто раз опаснее крика. Он не повернулся, продолжая смотреть в огонь. — Довольны? Ваш отец всё расставил по местам. Я — почётный пленник. Вы — мой благородный тюремщик. Всё как вы и задумали с самого начала? — Я ничего не задумывал, — сквозь зубы процедил Чонгук. Он сделал несколько шагов вглубь комнаты, его сапоги гулко стучали по паркету. — Я пытался… — Лгать? — Тэхен резко обернулся. Его глаза горели тем самым металлическим золотом, но теперь в них не было страха. Только чистая, неразбавленная ярость. — Притворяться? Играть в милостивого спасителя, пока твой отец и его псы вынюхивали меня по всему дворцу? И Чимин? — голос Тэхена сорвался на крик. — Он тоже часть вашего плана? Приручить его, сделать его счастливым и уязвимым, чтобы я, увидев это, сам приполз к вам на поводке? — Чимин не имеет к этому никакого отношения! — Чонгук тоже повысил голос, его запах — мускус и дым — стал густым, подавляющим, заполняя пространство между ними. — Он… — Он что? Слабость Юнги? — Тэхен ядовито рассмеялся. — Да, я видел, как твой капитан смотрит на него. А на что вы смотрите, принц? На что ты смотрел все это время, пока водил меня за нос? Он шагнул вперед, сжимая кулаки так, что кости затрещали. — Ты знал, кто я, с самого первого дня! С того момента, как увидел эти проклятые глаза в таверне! — Я пытался защитить тебя, Тэхен! — рявкнул Чонгук, и в его голосе впервые прозвучало отчаяние, сорвавшее все барьеры. — От отца! От Намджуна, который видел в тебе только инструмент! От всего этого двора, который разорвал бы тебя на куски, узнав правду! Я скрывал тебя, потому что… — Потому что я твоя собственность? Твой трофей? Ты хотел сам решить, когда и как меня использовать! Только вот я не принадлежу ни тебе, ни твоему отцу, ни этому государство. Это было слишком. Всё, что копилось неделями — страх, недоверие, эта дурацкая, необъяснимая тяга, которую Тэхен ненавидел в себе, — вырвалось наружу. Он не думал. Его тело двинулось само. Удар был сокрушительным. Всё обучение отца, вся ярость, вся боль вылились в одну резкую, хлесткую пощечину. Звук — сухой, громкий хлопок — разнесся по залу, как выстрел. Тэхен влепил пощечину Чонгуку. Альфа даже не пошатнулся. Его голова лишь слегка отклонилась от удара. Он медленно, очень медленно повернул ее обратно. На его скуле, прямо под тем самым старым шрамом от львиных когтей, проступила алая полоса, которая быстро начинала распухать. Но в его глазах не было боли. Там вспыхнул огонь. Опасный, первобытный, альфа-огонь. — Говори! — проревел Тэхен, слезы гнева и унижения застилали ему взгляд. — Ты можешь хотя бы сейчас сказать мне правду. Хоть раз в жизни... Я не прошу многого, Чонгук! Чонгук двинулся. Не как принц, не как воин. Как хищник. Один быстрый, невероятно сильный шаг — и его руки, будто стальные капканы, сомкнулись на запястьях Тэхена. Тот попытался вырваться, но хватка была мертвой. Чонгук с силой прижал его к холодной мраморной колонне у камина, всем своим весом, всей своей мощью. — Правду? — его голос был низким, хриплым шепотом прямо у самого уха Тэхена. Губы почти касались кожи. Тэхен чувствовал его дыхание — горячее, учащенное. — Хорошо. Я действительно знал, что ты — цель. Что ты нужен королевству. Что в тебе сила, которая может спасти или уничтожить всё. Это — правда. Он прижал его сильнее, и Тэхен почувствовал, как колонна впивается в лопатки, как мускулистое бедро Чонгука прижимает его ноги. — А Чимин… — Чонгук сделал паузу, и его запах стал еще гуще, опьяняюще-опасным. — Чимин — слабость Юнги. Его ахиллесова пята. Его… отвлечение. Еще один рывок, и Тэхен полностью потерял возможность двигаться. — А ты… — голос Чонгука стал еще тише, еще интимнее, и от этого было в тысячу раз страшнее. — Ты — моя проблема. Моя головная боль. Моя одержимость. Этот запах… этот проклятый, ледяной запах амелии, который не выходит из головы! Он сводит меня с ума! Ты сводишь меня с ума! Это признание, вырванное злостью и близостью, обезоружило Тэхен больше, чем любая физическая сила. Он замер, широко раскрыв глаза. Слезы гнева еще стояли в них, но теперь к ним примешалась путаница, шок. — Что… — он попытался выговорить, но голос сорвался. — Ты слышал, — прошипел Чонгук. Его взгляд упал на губы Тэхена, на его пересохшие, слегка приоткрытые губы. Взгляд был голодным. Яростным. Неистовым. И он закрыл это расстояние. Это не был поцелуй. Это был захват. Жесткий, почти болезненный натиск, в котором не было ни нежности, ни просьбы. Только требование. Губы Чонгука были горячими, влажными, безжалостными. Тэхен попытался оттолкнуться, вырваться, но руки были зажаты. Он зарычал — глухой, животный звук — и в ответ укусил. Его зубы впились в нижнюю губу Чонгука, ощутив солоноватый привкус крови. Чонгук лишь глухо вскрикнул, не отрываясь. Наоборот, его поцелуй стал еще яростнее, еще требовательнее. Одна рука отпустила запястье Тэхена и вцепилась в его волосы у затылка, притягивая его ближе, лишая последней возможности отстраниться. Это была битва. Битва на губах, на языке, в дыхании. В ней не было места логике, долгу или ненависти. Только чистое, необузданное влечение, которое они так отчаянно пытались похоронить под слоями злобы и недоверия. Тэхен перестал бороться. Не потому что сдался. Потому что его тело ответило. Сквозь ярость, сквозь страх, сквозь всю боль прорвалось что-то иное. Жар, начавший разливаться по жилам. Дрожь, не от холода. Его губы начали отвечать — неумело, яростно, но отвечать. Чонгук почувствовал это изменение. Его хватка ослабла, превратившись из захвата в объятие. Его другая рука соскользнула с запястья на талию Тэхена, прижимая его к себе так, чтобы не оставалось места для воздуха между ними. Когда они наконец оторвались, чтобы глотнуть воздух, оба дышали навзрыд, как после долгого боя. Их лбы соприкасались. Губа Чонгука кровоточила. Глаза Тэхена были огромными, затемненными, полными шока и чего-то дико сияющего внутри. — Вот правда, — хрипло выдохнул Чонгук, его голос был грубым от страсти. — Моя правда. Я ненавижу то, что ты со мной делаешь. Я ненавижу, что не могу перестать о тебе думать. И я ненавижу, что сейчас хочу повторить это снова. Тэхен ничего не сказал. Он просто смотрел на него, на эту алую полосу на его скуле, на его распухшую, окровавленную губу. И медленно, будто против собственной воли, он поднял свободную руку и кончиками пальцев коснулся раны на его губе. Это прикосновение, нежное и неуверенное, стало самой искренней вещью, что происходило между ними за все это время. Где-то далеко, за стенами дворца, уже собирались тучи настоящей войны. Но здесь, в этой роскошной клетке, зажглась другая война. Гораздо более опасная. Война, в которой не было победителей. Только пленные.

Спустя 4 дня.

Ультиматум пришёл не на пергаменте, а в виде отрубленной головы капитана пограничного форта, доставленной в бочке с северной солью. Приложенная записка была короткой и безжалостной, выжженной на куске человеческой кожи: «Отдайте Золотоглазого Ведьмака. Или Элизиум станет братской могилой для всех ваших альф. Война за Истинный Дар началась. Кан Вонхи». На следующий день границы запылали. Чонгука отправили на передовую, в пограничные земли у Ущелья Призраков. Перед отъездом он зашёл в покои Северного крыла. Тэхен стоял у окна, спиной к двери, наблюдая, как внизу во дворе строятся отряды. — Уходишь играть в героя? — спросил Тэхен, не оборачиваясь. Его голос был пустым. — Ухожу сражаться, потому что Кан объявил на тебя охоту, — ответил Чонгук. Он не подошёл ближе. Между ними всё ещё висело то яростное, окровавленное признание. — Охрана у дверей удвоена. Юнги остаётся здесь. Он будет присматривать за Чимином и тобой. Тэхен наконец обернулся. Он выглядел уставшим, темные круги под глазами выдавали бессонные ночи. — Не трать на меня силы, принц. Лучше сосредоточься на том, чтобы не получить копьём в спину. Я слышал, у вашего советника Намджуна свои взгляды на эту войну. Чонгук усмехнулся беззвучно, уголок его рта дёрнулся. — Заботься о себе, ведьмак. И постарайся не спалить дворец своими снами, пока меня не будет. Он развернулся и ушёл. Тэхен так и не смог заставить себя что-то сказать вслед. Он лишь сжал кулаки на подоконнике, пока звук шагов не затих в коридоре. Две недели прошли в тягучем, нервном ожидании. Чимин, оправившийся после ссоры, но теперь озабоченный и судьбой Юнги, который метался как лев в клетке, оставаясь во дворце, пытался отвлечь Тэхена разговорами, играми, чем угодно. Но Тэхен был непробиваем. Он ловил отголоски снов — уже не своих, а чужих, полных страха и боли, доносившихся с границы. Его дар, будто живое существо, метался внутри, реагируя на далёкое страдание. Он снова пробудился. А потом принц вернулся. Не с победой, а с тяжёлыми потерями и глубокой раной на боку, куда прошёл зубчатый наконечник северной алебарды. Его принесли на носилках прямо в его покои, которые находились этажом выше Тэхеновых. Дворец загудел, как потревоженный улей. Тэхен узнал об этом от перепуганного слуги, который принёс ужин. — Его высочество, он… Лекарь говорит, рана совсем плоха, может начаться заражение… Тэхен не помнил, как оказался наверху. Его ноги понесли сами. Охрана у дверей Чонгука, узнав его, после недолгого колебания пропустила — приказ принца «допускать его везде» всё ещё действовал. Комната была полна людей: лекарь, слуги, капитан Юнги с мрачным лицом. В воздухе пахло кровью, травами и страхом. Чонгук лежал на кровати, бледный как полотно, с запавшими глазами. Его торс был перевязан, но сквозь повязку уже проступало алое пятно. — Оставьте нас, — хрипло сказал Чонгук, увидев Тэхена в дверях. — Но, ваше высочество, нужно промыть… — Выйти! — это уже был рык, слабый, но не оставляющий сомнений. — Все, кроме Тэхена Юнги встретился взглядом с Тэхеном, что-то прочитал в его лице и кивнул. Он жестом вывел лекаря и слуг, закрыв за собой дверь. Тэхен подошёл к кровати. Он чувствовал жар, исходящий от тела Чонгука, и сладковато-гнилостный запах начинающегося воспаления. — Дурак, — прошептал он, глядя на окровавленную повязку. — Ты здесь, чтобы ругаться, или помочь? — выдохнул Чонгук. Пот выступил у него на лбу. Без слов Тэхен повернулся к столику с медицинскими припасами. Он взял миску с чистой водой, ножницы, свежие бинты и губку. Его движения были резкими, но точными. Он сел на край кровати и начал срезать старую, пропитавшуюся кровью и гноем повязку. — Будет больно, — предупредил он, даже не глядя на Чонгука. — Делай что нужно. Когда последний слой ткани отошёл, Тэхен с трудом сдержал рвотный позыв. Рана была глубокой, рваной, края её покраснели и опухли. Видно было, что её плохо промыли в полевых условиях. — Идиот, — прошипел он, окуная губку в воду. Он начал промывать. Чонгук зашипел сквозь зубы, его тело напряглось, но он не дёрнулся. Тэхен работал методично, безжалостно вычищая гной и запекшуюся кровь. Его пальцы, такие ловкие в драке, сейчас были удивительно нежны и точны. Он чувствовал, как под своей ладонью вздрагивают мышцы живота Чонгука, как учащенно бьётся его сердце. — Зачем? — скрипя зубами, спросил Чонгук, глядя в потолок. — Что? — Зачем ты это делаешь? Ты же ненавидишь меня. Тэхен на секунду замер. Потом снова погрузил губку в воду, теперь уже розовую от крови. — Я ненавижу беспорядок. И запах гниющего мяса. Теперь замолчи и не двигайся. По мере того как он очищал рану, его внимание невольно переключалось на тело Чонгука. На старые шрамы — следы от когтей, ожоги, тонкие белые линии от давно заживших порезов. История боёв, высеченная на коже. И тогда он увидел его. На правом предплечье. Длинный, чистый шрам. Он шёл от локтевого сгиба почти до самого запястья, прямой, как будто проведённый по линейке, но с лёгким, едва заметным зигзагом посередине. Не рваный. Словно мастер-оружейник нанёс его специально, раскалённым лезвием, стремясь создать идеальный, страшный узор. Мир Тэхена споткнулся и полетел вниз головой. Вода из миски выплеснулась у него из рук, забрызгав простыни. Дыхание перехватило. В ушах зазвенело. Перед глазами поплыли пятна. — Тэхен? — Чонгук попытался приподняться на локте, на лице его отразилась тревога. — Что с тобой? Тэхен не слышал. Он видел только шрам. Тот самый шрам. Из тумана его детских снов. Из того повторяющегося кошмара, где силуэт в чёрной коже и стали стоял в заброшенном тронном зале. Он отшатнулся от кровати, споткнулся, едва не упал. Его рука потянулась к горлу, будто не хватало воздуха. — Не может быть… — вырвался у него хриплый шёпот. — Это… невозможно… — Что невозможно? — Чонгук уже сидел, игнорируя боль в боку. Его глаза сузились, изучая паническое лицо Тэхена. — Шрам? Старая история. Меч проскользнул через наручи, когда… — Молчи! — крикнул Тэхен, зажимая уши ладонями. Но это не помогало. Внутри его головы проносились картинки: туман, колонны, холод, и этот шрам, освещённый призрачным светом. Предначертание сна. Это было не совпадение. Его дар, тихий и испуганный, шептал ему правду, от которой кровь стыла в жилах. Он посмотрел на Чонгука. Потом снова на шрам. И снова на Чонгука. Лицо принца, такое знакомое и такое чужое, накладывалось на расплывчатый силуэт из сна. И складывалось. В абсолютную, безошибочную картину. Чонгук был тем Альфой из тумана. Той частью его судьбы, которую он боялся больше всего. — Тэхен, — голос Чонгука стал твёрдым, командирским. — Возьми себя в руки. Что ты увидел? Тэхен медленно опустил руки. Его дыхание было прерывистым, но паника начала отступать, сменяясь леденящим душу осознанием. — Ничего, — прошептал он, и его голос звучал глухо, отчуждённо. — Просто… старый шрам. Я… вспомнил кое-что. Он подошёл, поднял упавшую губку, снова окунул её в чистую воду. Его руки дрожали, но он заставил их слушаться. Он вернулся к обработке раны на боку, но теперь его взгляд постоянно возвращался к тому, другому шраму. К шраму на предплечье. — Говори, — потребовал Чонгук. Его глаза не отрывались от лица Тэхена. — Что ты вспомнил, Тэхен? — Не сейчас, — отрезал Тэхен. Он закончил промывку и начал накладывать свежую мазь и повязку. — Сейчас ты должен отдохнуть и оправиться. Тебе нужно набираться сил. Всё остальное может подождать. Но в его голове уже не было места ненависти или страху перед принцем. Теперь там царил ужас иного рода. Ужас перед судьбой, которая, казалось, вела их друг к другу с самого детства. Если этот шрам был знаком, то что это означало? Что их связь была предначертана? Что он был обречен испытывать эту тягу, это безумие? Когда Тэхен закончил перевязку и поднял взгляд, он увидел, что Чонгук пристально смотрит на него. Его чёрные глаза, обычно такие нечитаемые, сейчас выражали жгучее любопытство и что-то ещё… понимание? — Ты что-то скрываешь, — тихо сказал Чонгук. — Мы все что-то скрываем, — парировал Тэхен, отворачиваясь, чтобы убрать медицинские принадлежности. — Спи. Тебе нужны силы. Он вышел из комнаты, чувствуя на своей спине тяжелый взгляд принца. Спускаясь по лестнице в свои покои, он прижал ладонь к груди, пытаясь унять бешеный стук сердца. Он снова боялся. Но не за себя или Чимина. Он боялся за Чонгука. За того альфу из сна. За мужчину со шрамом, который был его будущим. И его проклятием.