Предначертанный сном

Спустя несколько дней.

Совещание в королевском кабинете напоминало похороны. Карта с отметками войск Вонхи лежала на столе, словно предсмертный диагноз. — Они обходят укрепления по Старой Тропе, — мрачно констатировал Юнги, тыча пальцем в узкий проход в горах. — Если пройдут Ущелье Призраков, окажутся у нас в тылу. Вся оборона рухнет. Чонгук, всё ещё слаб, но уже на ногах, стоял у окна. — Значит, встречаем их там. Загоним в ущелье и перекроем выходы. — Слишком предсказуемо, — раздался тихий голос. Все обернулись. Тэхен стоял в дверях, куда его допустили по личному приказу короля, несмотря на ядовитый взгляд Намджуна. Он вошел и подошел к столу, не глядя на Чонгука. — Кан Вонхи не дурак. Он знает ущелье — идеальное место для засады. Он пошлет туда авангард, но основные силы будут ждать, пока вы себя не обнаружите. — У тебя есть идея лучше? — спросил Чонгук, его голос был нейтрален, но взгляд скользнул по лицу Тэхена, выискивая следы той паники, что была в его покоях. — Да, — Тэхен положил палец на карту, на вход в ущелье. — Дадим им то, что они хотят. Меня. В комнате повисло гробовое молчание. — Ты с ума сошел, — первым выдохнул Юнги. — Это безумие, — добавил Намджун, но в его глазах мелькнул расчетливый блеск. — Выслушаем его, — тихо, но твердо сказал Чонгук. Его глаза были прикованы к Тэхену. — Говори. — Они ищут ведьмака, — продолжал Тэхен, будто не слыша возражений. — Если они увидят меня одного, беззащитного, идущего по ущелью, они бросят все силы, чтобы захватить. Это будет их главная цель. Они пойдут в ловушку, не думая о засаде. А вы… — он посмотрел на Чонгука, — вы ударите с флангов, когда они полностью втянутся. — Это самоубийство, — прошипел Чонгук, делая шаг вперед. — Они разорвут тебя в клочья, прежде чем мы успеем подойти. Хреновой план, золотоглазка. — Принц Чон Чонгук, — Тэхен покачал головой, и в его глазах вспыхнуло то самое холодное золото. — Мой план удачен, потому что я не буду беззащитен. Вы просто должны быть быстрее. Хотите сказать, что ваша армия не сможет выполнить это задание? После долгих, напряженных споров, план приняли. С огромной неохотой. Отряд из лучших бойцов под командованием Чонгука и Юнги скрытно вышел к ущелью. Тэхена сопровождал маленький эскорт, который должен был «охранять» его, создавая видимость. Чимин подошел к Тэхену, когда тот проверял крепление походного плаща. — Ты уверен? — спросил он, и в его голосе была неподдельная тревога. — Нет, — честно ответил Тэхен. — Но это единственный способ закончить это быстро, оставайся здесь, при дворце. — Как бы не так, — фыркнул Чимин, поправляя свой собственный, снабженный скрытыми карманами дублет. — Кто будет смотреть, чтобы ты не наломал дров? Или чтобы Юнги не сделал чего-то героически-тупого? Тэхен хотел возражать, но увидел решимость в глазах друга и сдался. Он лишь тяжело вздохнул.

Ущелье Призраков.

Высокие, почти сходящиеся скалы бросали глубокие, холодные тени. Ветер выл в расщелинах, словно призраки павших солдат. Тэхен шел в центре тропы, его золотистые глаза были открыты, светясь в полумраке, как два маяка. Приманка. Живая и очень дорогая. Первые враги появились бесшумно. Не солдаты Вонхи в тяжелых доспехах, а легкие, быстрые фигуры в серо-черном камуфляже, сливавшиеся со скалами. Убийцы Вальгура. Элита. Их было человек двадцать, и они атаковали со всех сторон одновременно. — Засада! — крикнул один из «охранников» Тэхена, и тут же пал, сраженный метким выстрелом из арбалета. Начался ад. Скалы огласились лязгом стали, криками боли. Тэхен, выхватив короткие клинки, вступил в бой. Он дрался яростно, используя свои скоростные данные и странную способность предугадывать движения врагов — его дар работал на подсознательном уровне, подсказывая, откуда ждать удара. Но убийц было слишком много. И тогда он увидел, как один из них, прорвавшись сквозь строй, метнул отравленный дротик в сторону Чимина, который, прикрывшись щитом, отбивался от двоих. — Чимин! Дротик впился в плечо друга. Чимин вскрикнул, пошатнулся. Тэхен увидел, как лицо исказилось от боли, как темное пятно начало расползаться по ткани вокруг раны. Яд. Что-то в Тэхене лопнуло. Вся та энергия, что копилась, весь страх, ярость, отчаяние — вырвались наружу единым, неконтролируемым потоком. Он не вспыхнул, как в таверне. Он излучил. От его тела во все стороны рванулась волна ослепительного, чистого золотого света. Она была беззвучной, но сокрушительной. Свет ударил в глаза убийцам, ослепив их, уши — оглушив, а разум — ввергнув в состояние панического ступора. На несколько драгоценных секунд враги замерли, беспомощно, как мотыльки, попавшие в лампу. Этого хватило. Юнги, увидев падающего Чимина, с рыком пробился сквозь ряды ошеломленных врагов, закрывая его своим телом. Чонгук же, воспользовавшись моментом, скомандовал контратаку. Его отряд, скрывавшийся в пещерах выше, обрушился на дезориентированных убийц, как карающий молот. Бойня была короткой и безжалостной. Когда последний убийца упал, золотой свет погас так же внезапно, как и появился. Тэхен рухнул на колени. Из его носа хлынула алая струйка крови, мир поплыл перед глазами, слабость сковала каждую мышцу. Он едва не потерял сознание. Чонгук был рядом в мгновение ока, подхватив его, не давая упасть лицом в грязь. — Ты идиот, Ким Тэхен! — прошептал он, но в его голосе не было гнева. Был ужас. — Зачем ты это сделал? Зачем, золотоглазка. — Чимин… — выдохнул Тэхен, пытаясь вырваться. — Яд… нужно… — Юнги с ним, — успокоил его Чонгук, не отпуская. — У него антидот. Он будет жив. А ты… Боже правый, ты ледяной. Он снял свой плащ и завернул в него Тэхена, потом поднял его на руки, как ребенка, и понес в ближайшую пещеру, которую спешно превратили в полевой лазарет.

***

Ночь опустилась на ущелье. Лагерь был разбит, раненых перевязывали. Чимин, бледный, но живой, спал под присмотром Юнги, который не отходил от него ни на шаг. В маленькой боковой пещере, где их не могли видеть, были только они двое. Тэхен сидел, прислонившись к стене, завернутый в одеяла. Чонгук сидел напротив, снимая кирасу и осторожно ощупывая свежую, глубокую царапину на боку, которую получил в последней схватке. Она кровоточила. — Давай я посмотрю, — тихо сказал Тэхен, его голос был хриплым от усталости. — Заботься о себе, — отмахнулся Чонгук, но его движение причинило боль, и он сдержанно поморщился. Тэхен, вздохнув, откинул одеяла и подполз к нему. Без церемоний отодвинул его руку и приподнял окровавленную рубаху. Рана была не такой страшной, как прошлая, но глубокая и болезненная. — Ведро с водой там, — кивнул Чонгук. Но Тэхен не потянулся за водой. Он замер, глядя на рану. Что-то внутри него, какая-то глубокая, древняя часть его дара, отозвалась на вид этой крови, на боль, которую он чувствовал исходящей от Чонгука. Без мысли, почти инстинктивно, он положил свою ладонь прямо на рану. — Что ты… — начал Чонгук, но замолчал. Под его ладонью кожа Тэхена стала неестественно теплой. Тепло проникло внутрь, мягкое, пульсирующее. Чонгук почувствовал, как боль отступает, сменяясь странным, приятным покалыванием. Он смотрел, завороженный, как края раны под ладонью Тэхена начали… сходиться. Медленно, почти незаметно. Кровотечение остановилось. Воспаление ушло. Через несколько минут, когда Тэхен убрал руку, на боку остался лишь свежий, розовый шрам, будто от раны недельной давности. Они сидели, уставившись друг на друга, оба в равной степени потрясенные. Тэхен смотрел на свою ладонь, как будто впервые ее видел. — Как… — прошептал Чонгук. — Не знаю, — голос Тэхена дрожал. — Я просто не хотел, чтобы тебе было больно. Впервые такое практикую. Мой папа же был целителем твоего папы. И тут напряжение, копившееся неделями, прорвало плотину. Не та ярость, что была в покоях, а нечто более острое, более отчаянное. — Ты мог погибнуть! — сквозь зубы прошипел Чонгук, вскакивая на ноги. Его тень накрыла Тэхена. — Ты вообще думал о последствиях? Делаешь только то, что хочешь. — Я думал о Чимине! — Тэхен тоже вскочил, сбрасывая одеяла. — Я думал о том, что он умрет из-за меня! Из-за моей силы, которую все так жаждут! — И поэтому ты решил пожертвовать собой? Отличный план! Вонхи бы аплодировал! — А что мне было делать?! Сидеть в своей позолоченной клетке и ждать, пока ты и твои солдаты перемрете за меня?! — Тэхен ткнул пальцем в грудь Чонгука. — Я не хочу быть этим бременем! Я не хочу, чтобы люди гибли из-за того, что я существую! — Тогда научись контролировать это! — рев Чонгука эхом отозвался в пещере. — Не выкладывай всё сразу, как последний юнец! Твоя сила, она ценна! Ты ценен! Не только как оружие, чёрт возьми! Как… — он запнулся, сжав кулаки. — Как что? — выкрикнул Тэхен, слезы гнева и беспомощности наворачивались ему на глаза. — Договори! Как что, Чонгук? Как трофей? Как долг? Как головная боль? — Как человек, который мне дорог. Как человек, за которого я готов убить. Как человек, за которого я готов совершить восстание против Кар Вонхи. Как человек, в которого я влюблен. Слова повисли в воздухе, громоподобные в своей неожиданности. Чонгук замер, широко раскрыв глаза, будто сам не веря, что это произнес. Тэхен отшатнулся, будто от удара. — Чонгук, ты... — его голос был едва слышным шепотом. — Ты слышал, — прохрипел Чонгук, его грудь тяжело вздымалась. — Я сказал. Я люблю тебя. И это хуже любой войны. Потому что я не знаю, как это делать. Я не знаю, как защитить тебя от всего мира и от тебя самого себя. Я только знаю, что когда ты сделал этот свет, и я подумал, что ты умираешь, я готов был сжечь весь этот континент, лишь бы ты не пострадал. Тэхен смотрел на него. Слезы, наконец, вырвались наружу и потекли по его щекам. Не от злости. От облегчения. От страха. От чего-то неподъемно огромного. — Ты такой идиот, Чон Чонгук — выдохнул он, и его голос сломался. — Ты думаешь, я не испытываю того же, что и ты? Думаешь я животное у которого нет чувств? Я ненавижу это в себе. Эту чёртову слабость, которую ощущаю с каждым днём все больше.. Ненавижу, что ты — часть этой власти, которая забрала у меня всё. Ненавижу, что ты — тот самый силуэт из моих кошмаров. Но я не могу… я не могу дышать, когда тебя нет рядом. И это безумие. Я не могу этого контролировать. Не могу. Чонгук не ответил словами. Он просто шагнул вперёд и схватил его. Его губы нашли губы Тэхена в поцелуе, который не был ни яростным захватом, как в покоях, ни нежным обещанием. Он был голодным. Отчаянным. Полным всей той боли, страха и признания, что выплеснулись наружу. Это не было соитием. Это было поглощением. После того, как слова испарились в раскалённом воздухе пещеры, остался только голод. Немой, слепой, требовательный. Чонгук шагнул вперёд, и его движение не было ни порывом, ни нападением. Оно было неизбежностью. Как сдвиг тектонических плит. Его руки впились в бёдра Тэхена, пальцы вдавились в мышцы сквозь тонкую ткань, притягивая его так близко, что между ними не осталось места для воздуха, для сомнений, для прошлого. Его губы нашли губы Тэхена. Это не был поцелуй. Это был захват территории. Жёсткий, влажный, безрассудный. В нём была соль его собственной крови с разбитой губы, горьковатый привкус пыли с поля боя и что-то первозданное, альфиное — требование, обещание, приказ. Тэхен отозвался мгновенно, без малейшей мысли о сопротивлении. Его рот раскрылся под натиском, его язык вступил в яростный, отчаянный танец. Он кусал в ответ, не для того чтобы ранить, а чтобы утвердить своё присутствие, свою такую же дикую, неистовую потребность. Их зубы стучали, дыхание смешалось в один прерывистый, хриплый стон. Руки Тэхена взметнулись, впились в плечи Чонгука, цепляясь за твёрдые мускулы, как утопающий за скалу. Он притянул его ещё ближе, его тело выгнулось навстречу, и через слои одежды они почувствовали жёсткое, неоспоримое доказательство взаимного желания. Тэхен издал звук — нечто среднее между рычанием и стоном — и вжался в него всем телом. Одежда стала врагом. Чонгук оторвался от его губ, его дыхание было горячим и тяжёлым у самого уха Тэхена. — Мешает, — прохрипел он, и это было не просьбой, а констатацией. Его пальцы нашли шнуровку дублета Тэхена и рванули. Прочная кожа поддалась с треском разрывающихся швов. Тэхен не отставал. Его руки скользнули под стальной нагрудник Чонгука, отыскали пряжки и застёжки. Он не пытался быть аккуратным. Он рвал, тянул, сбрасывал со звоном полированные пластины на каменный пол. Каждый освобождённый участок кожи встречался ладонями, губами, зубами. Они опустились на грубые одеяла, брошенные на пол пещеры, не размыкая объятий. Ткань рубах была разорвана, сброшена. В полумраке, освещённые лишь дрожащим пламенем походного светильника, их тела предстали друг перед другом — не как идеальные, а как настоящие. Заляпанные грязью, в синяках, в шрамах. Каждый шрам — история, каждая царапина — память о битве, которая привела их сюда. Чонгук навис над Тэхеном, его тень полностью накрыла его. Его глаза, чёрные и горящие, скользили по обнажённому телу, и в них не было мягкости. Был голод. Жажда. Право собственности, выкованное в огне признания. Его ладонь, грубая и широкая, прошла от ключицы Тэхена вниз, по грудной клетке, к подрагивающим мышцам живота. Каждое прикосновение было будто опаляющим, оставляя на коже невидимый след. — Ты мой, — выдохнул Чонгук, и это не было вопросом. Это был закон. — Только если ты — мой, — бросил в ответ Тэхен, его голос был хриплым от страсти. Его руки обвили шею Чонгука, пальцы вцепились в волосы, собранные в хвост, и распустили их. Тёмные пряди упали, создав занавес, отделяющий их от всего мира. Их губы снова встретились, поцелуй стал глубже, медленнее, но не менее требовательным. Руки исследовали, открывали, утверждали. Чонгук прижал бедро между ног Тэхена, и тот вздрогнул всем телом, издав сдавленный крик. Трение грубой ткани штанов о его возбуждение было одновременно пыткой и обещанием. — Чонгук… — его имя сорвалось с губ Тэхена как молитва и как проклятие. — Знаю, — просто сказал Чонгук, и его рука потянулась к поясу на его собственных штанах, а затем к поясу Тэхена. Последние барьеры пали. Когда их кожи наконец соприкоснулись без преград, оба замерли на миг, поражённые электрической реальностью этого ощущения. Жар. Твердь. Гладкость. И пульсация — отчаянная, синхронная. Чонгук опустил голову, его губы обошли сосок на груди Тэхена, а затем сомкнулись вокруг него, заставив Тэхена выгнуться от неожиданной остроты ощущений. Его зубы слегка сдавили нежную кожу, и Тэхен вскрикнул, его ногти впились в спину Чонгука. — Да… вот так… — прошептал он, и его голос дрожал. Но терпение лопнуло. Голод был слишком велик. Чонгук оторвался, его глаза метнулись к небольшому фляжке с маслом у походной сумки. Он потянулся, налил густую жидкость на пальцы, и его взгляд, полный немого вопроса, встретился со взглядом Тэхена. В ответ он увидел не страх, а вызов. И безмерное доверие. Тэхен раздвинул бёдра. Это был самый откровенный, самый уязвимый жест в его жизни. Чонгук замер, наблюдая, как в золотых глазах отражается пламя светильника и его собственное отражение. Потом он наклонился, поймал его губы в ещё одном поцелуе — стремительном, успокаивающем, — и в то же время его смазанные пальцы нашли цель. Первое прикосновение заставило Тэхена напрячься. Он оторвался от поцелуя, судорожно глотая воздух. Чонгук не торопился. Он смотрел ему в лицо, следя за каждой эмоцией, каждый его движением был медленным, настойчивым, давая время привыкнуть. Когда первый палец вошёл полностью, Тэхен зажмурился, его брови сдвинулись. Но это была не боль. Это было вторжение. Принятие. Когда палец начал двигаться, ища, Тэхен снова застонал, на этот раз глубже, и его бедра непроизвольно подались навстречу. — Ещё, — выдохнул он, и это было приказанием. Второй палец присоединился к первому, растягивая, готовя. Острота сменилась жгучим, растущим давлением, которое грозило сместить все внутренние ориентиры. Тэхен дышал ртом, его руки скользили по спине Чонгука, ощущая игру мышц под кожей. — Хочу — прохрипел он, когда чувство полноты стало почти невыносимым. — Чонгук, сейчас… Чонгук убрал пальцы. Он расположился между его бёдер, его собственное тело было напряжено до предела, каждая мышца играла под кожей, блестящей от пота. Он одной рукой приподнял бедро Тэхена выше, открывая его ещё больше, а другой направил себя. Взгляд их встретился в последний раз перед падением. В глазах Чонгука была буря. В глазах Тэхена — бездонное принятие. И он вошёл. Не медленно. Не осторожно. Единым, мощным, неумолимым движением, которое разорвало последние остатки границы между «я» и «ты». Тэхен вскрикнул — резко, громко, — и его тело вздрогнуло, пытаясь принять этот шок, эту невероятную полноту. Боль пронзила его, острая и очищающая, но почти сразу же растворилась в чём-то другом. В чувстве завершённости. В том, что пустота, которую он нёс в себе годами, была наконец заполнена. Чонгук замер, вонзившись в него до конца, его лицо было искажено наслаждением и борьбой за контроль. Он склонился, прижался лбом к плечу Тэхена, его дыхание обжигало кожу. — Тэхен… — его имя было стоном, полным изумления и одержимости. — Двигайся, — прошептал Тэхен в его волосы, его голос был хриплым от сдавленных эмоций. — Пожалуйста… И Чонгук начал двигаться. Это не был ритм любовников. Это был темп воинов. Глубокие, мощные толчки, выбивающие воздух из лёгких, заставляющие тело Тэхена содрогаться и скользить по грубым одеялам. Каждое движение было утверждением, каждое отступление — обещанием возвращения. Тэхен отвечал каждым мускулом, поднимая бедра навстречу, его ноги обвились вокруг поясницы Чонгука, притягивая его глубже, ещё глубже. Звуки, которые они издавали, не были сладострастными. Они были животными, первобытными. Хриплые стоны, прерывистое дыхание, приглушённые крики, когда угол или глубина находили особенно чувствительное место. Их имена смешивались с ругательствами, с мольбами, с признаниями, вырывающимися в моменты потери контроля. Чонгук одной рукой поднял Тэхена ещё выше, почти посадив его к себе на колени, изменив угол, и Тэхен закричал, его голос сорвался, когда следующее движение ударило точно по цели, посылая волну ослепительного белого огня по всему его телу. — Там! Снова! — он почти рыдал, его пальцы впились в бицепсы Чонгука, оставляя полумесяцы на коже. Чонгук подчинился, его движения стали более целенаправленными, более неистовыми. Его губы нашли шею Тэхена, зубы сомкнулись на месте соединения шеи и плеча, не кусая, а помечая. Примитивный, альфиный инстинкт требовал оставить след, запечатлеть этот момент на самой его сути. Тэхен был близок. Мир сузился до точки трения внутри него, до веса тела на нём, до запаха пота, кожи и секса, заполнившего пещеру. Он чувствовал, как напряжение собирается внизу живота, сжимаясь в тугой, невыносимый узел. — Я… Чонгук, я не могу… — Смотри на меня, — приказал Чонгук, его голос был грубым от напряжения. — Всегда. Тэхен открыл глаза, которые он даже не осознавал, что закрыл. Он встретился взглядом с Чонгуком. Видел в его чёрных глазах отражение своего собственного экстаза, свою потерю контроля. И этого было достаточно. Оргазм накрыл его не волной, а обвалом. Беззвучный крик замер на его губах, всё его тело выгнулось в неестественной дуге, каждую мышцу свела судорога бесконечного наслаждения. Он кончил между их тел, горячими толчками, его внутренности судорожно сжимались вокруг Чонгука внутри него. Вид Тэхена, теряющего контроль, его сдавленный крик, конвульсии его тела — этого было достаточно, чтобы сорвать последние остатки сдержанности у Чонгука. Он издал низкий, гортанный рык, глубоко вогнал себя в Тэхена в последний, сокрушительный раз и замер, его собственное тело вздрагивало в пульсирующих спазмах наполнения. Они застыли в этой точке максимального соединения, оба дрожа, оба не в силах дышать, оба смотря друг другу в глаза, видя в них отражение только что пережитого катаклизма. Постепенно реальность вернулась. Дыхание. Стук сердца. Холод каменного пола под спиной. И мягкость после падения. Чонгук медленно, осторожно опустил Тэхена на одеяла и выскользнул из него. Он не отошёл. Он рухнул рядом, тяжело дыша, и сразу же притянул Тэхена к себе, прижав его спиной к своей груди, обвив руками. Их кожа была липкой, дыхание — неровным. Но они были вместе. Сплетены. Долгое время они просто лежали, слушая, как их сердца замедляют бешеный бег, пытаясь осмыслить то, что только что произошло. Никто не говорил. Слова были бы кощунством. Эта близость была за пределами слов. В конечном итоге, уже когда дрожь в конечностях утихла, Тэхен прошептал в темноту, обращаясь больше к самому себе: — Больше никакой войны между нами. Чонгук лишь сильнее сжал его в объятиях, его губы прикоснулись к влажной от пота коже на его плече. — Никакой войны, — тихо согласился он. — Только перемирие. Постоянное. И в тишине пещеры, под далёкий вой ветра в ущелье, это перемирие ощущалось прочнее любого договора, любой клятвы. Оно было высечено не на пергаменте, а на самой их плоти, в самой их крови. И это было только начало.

***

Поле Безмолвия лежало между двумя королевствами, как плоский, серый язык земли. Ни деревьев, ни холмов — только выжженная трава да промозглый ветер, гуляющий между двумя армиями. С одной стороны — синие плащи и серебряные доспехи Элизиума. Во главе — Чонгук на вороном жеребце, его лицо скрыто под шлемом, но осанка кричала о непреклонной воле. Рядом — Юнги, а за ним — плотный строй солдат, чье молчание было громче любых боевых кличей. С другой — черно-багровая армия Вальгура. Грубые железные доспехи, знамена с изображением разинутой волчьей пасти. И в центре, на огромном боевом яке, сам Кан Вонхи. Альфа, чьё лицо было изборождено не морщинами, а шрамами, а глаза горели холодным, ненасытным пламенем. Между ними — сотни метров напряжённого, смертельного воздуха. Вонхи выехал вперёд, его хриплый голос, усиленный магическим рогом, прокатился по полю: — Чон Чонгук, сын Чон Хисона. Привез ли ты мне мой трофей? Или твой трупный запах станет прилюдией к разгрому вашего никчемного королевства? Чонгук тоже двинул коня вперед. Его голос, низкий и несущийся без усилий, был таким же холодным, как клинок: — Здесь нет твоих трофеев, Кан Вонхи. Только твоя кровь и могила. — Смешно! — захохотал северный вождь. — Я предлагаю последний шанс. Отдай мне ведьмака и тогда я отведу свои войска на десятилетия. Ты спасёшь тысячи своих жизней ценой одной. Разве это не мудрость будущего короля Элизиума? В рядах Элизиума пробежал ропот. Чонгук стиснул поводья. Он знал, что многие в его совете, включая Намджуна, считали эту сделку рациональной. Жертва одного ради спасения многих. Но он также видел лицо Тэхена в пещере после битвы. Слышал его шёпот: «Я не хочу быть бременем». — Мы не торгуем людскими жизнями, Кан Вонхи, — прогремел Чонгук. — Никогда. Тогда Вонхи взмахнул рукой. Из его рядов выехали десять всадников. У каждого на седле был приторочен мешок. Они поскакали к нейтральной полосе и с грохотом высыпали содержимое на землю. Это были головы пленных солдат Элизиума, взятых в стычках на границе. Их застывшие, искажённые ужасом лица смотрели в серое небо. — Такова цена твоей гордости, глупый мальчишка, — заревел Вонхи. — Каждый день, который он проживает в твоих стенах, я буду присылать тебе такой подарок, пока ты не примешь правильное решение. Ярость, горячая и слепая, ударила в голову Чонгуку. Он уже открыл рот, чтобы отдать приказ к атаке, когда сзади раздался другой голос. Тихий. Но он прозвучал чётко в ушах каждого, будто говорящий стоял рядом. — Хватит. Из рядов элизиумцев вышел Тэхен. Он был без доспехов, лишь в простой тёмной одежде и длинном плаще. Его лицо было спокойным, почти отстранённым. Он прошёл мимо Чонгука, и их взгляды встретились на мгновение. В глазах Тэхена не было страха. Была решимость. И просьба: «Доверься». Чонгук, сердце которого бешено колотилось, кивнул. Один раз. Сжав зубы. Тэхен вышел на открытое пространство между армиями. Ветер трепал его волосы и плащ. Он остановился, глядя прямо на Вонхи. — Ты… — прошипел северный вождь, и в его глазах вспыхнула жадность, смешанная с триумфом. — Золотоглазый щенок сам вылез из конуры. Какая прелесть. — Ты хочешь меня — Ведьмака, Кан Вонхи? — крикнул Тэхен. Его голос по-прежнему звучал тихо, но каким-то образом достигал самых дальних рядов. — Ты хочешь то, что даёт мне эти глаза? — Я хочу то, что по праву принадлежит мне. А сила — это мое право. — заорал Вонхи. — Нет, — покачал головой Тэхен. — Сила — это ответственность. И ты не готов её нести. Но я покажу тебе. Покажу всем вам, за что вы на самом деле сражаетесь. Он глубоко вдохнул и закрыл глаза. Когда он снова открыл их, они уже не просто светились. Они пылали. Ровным, солярным, невыносимо ярким золотым светом, как два маленьких солнца на его лице. Свет не слепил. Он притягивал взгляд. Гипнотизировал. — Вы хотите силу? — голос Тэхена зазвучал иначе. В нём появился обертон, эхо, будто говорили не один человек, а сотни. — Так узри не! Он поднял руки, ладонями к небу. Это не была иллюзия в обычном смысле. Он не создавал картинку перед глазами. Он вкладывал её прямо в сознание. В умы каждого солдата Вальгура, от самого Вонхи до последнего пехотинца, ворвался поток образов, чувств, воспоминаний. Они увидели не призраков. Они почувствовали себя ими. Они стали мальчишкой, которого вырвали из семьи, чтобы сделать солдатом. Стали матерью, рыдающей над трупом сына, убитого в бессмысленном набеге. Стали стариком, чью хижину сожгли дотла вместе со всеми пожитками. Стали ведьмаком из далёкой деревни, которого пытали, чтобы выведать секреты его дара, пока от него не осталось только окровавленное, безумное тело. Но больше всего они почувствовали совесть. Тяжелый, давящий груз каждой украденной жизни, каждого сломанного обещания, каждой слезы, пролитой из-за их алчности и жестокости. Они не видели врагов. Они видели последствия. Последствия той самой «силы», которую они так жаждали. Ряды Вальгура дрогнули. Не от страха перед магией. От ужаса перед самими собой. Мечи и копья начали опускаться. Кто-то упал на колени, закрыв лицо руками, рыдая. Кто-то срывал с себя шлем, пытаясь вырваться из наваждения. Даже суровые ветераны, видавшие виды, стояли с побелевшими лицами, их взгляды были пустыми, потрясенными. Вонхи кричал что-то, пытаясь восстановить порядок, но его голос тонул в море внутреннего хаоса его же армии. Чонгук увидел момент. Его меч взметнулся вверх, сверкнув в тусклом свете. — Впепез! За Элизиум! И армия Элизиума, до этого заворожённо наблюдавшая, ринулась в атаку. Это был не бой. Это было избиение. Солдаты Вальгура, морально сломленные, почти не оказывали сопротивления. Они бросали оружие, бежали или сдавались. Личная гвардия Вонхи пыталась сражаться, образовав вокруг него круг, но их быстро смяли. Чонгук пробивался к Вонхи, но взгляд его искал одного — Тэхена. Он увидел его стоящим всё там же, в центре поля. Руки уже опустились. Глаза были закрыты. И он медленно, как подкошенное дерево, начал падать на землю. — Тэхен! Чонгук с такой силой ударил шпорами коня, что тот взвился на дыбы, а затем рванул вперед, рассекая мешавших солдат. Он спрыгнул с седла ещё до того, как конь полностью остановился, и бросился к падающему телу. Он успел. Подхватил Тэхена на руки, прежде чем тот ударился о землю. Тэхен был невесомым, как пушинка, и холодным, как лёд. Из его носа, ушей, уголков глаз сочилась тонкая струйка крови. Его дыхание было поверхностным, едва уловимым. — Нет, нет, нет… — бормотал Чонгук, прижимая его к себе, пытаясь согреть. — Ты обещал… Обещал не делать ничего глупого… — Он… — губы Тэхена шевельнулись, выдыхая еле слышное слово. — …проиграл? — Да, — голос Чонгука сорвался. — Ты победил, Тэхен. Теперь просто держись. Держись ради меня. Он поднял голову, крича: — Лекаря! Сюда, быстрее! Но когда лекарь подбежал и попытался осмотреть Тэхена, его глаза, обычно такие уверенные, растерялись. — Ваше высочество, его пульс едва прощупывается. Он не ранен. Это похоже на полное истощение души... Я не знаю, как лечить такое. Чонгук смотрел на бледное, безжизненное лицо в своих руках. На кровь, запекшуюся на его губах. И чувствовал, как что-то внутри него самого разрывается на части. — Ты выживешь, — прошептал он, прижимая лоб ко лбу Тэхена. — Ты должен. Потому что я только что нашёл тебя. И я не отпущу. Никогда. Поле Безмолвия было завоёвано. Война выиграна. Но величайшая битва — за одну единственную жизнь — только начиналась.