Кроссинговер

Мерный стук колёс о рельсовые стыки резонировал с такой же прерывистой пульсацией в висках. Болела голова от едкого дурнопьяного запаха, просачивающегося через щели в неплотно прибитых досках грузового вагона, уносящего в никуда. Степь цвела, жила и дышала, и пар её дыхания сводил с ума горьким привкусом полыни.  – Это не полынь, – растёртый в руках стебель, захваченный с собой в дорогу на предпоследней станции, окончательно рассыпался под мозолистыми пальцами, – но они похожи. Запах, оставшийся на коже, напоминал о косяках, которые они когда-то давно курили. Совсем в другой жизни. – Надо будет спросить у местных, – к терпкому яду степи примешался другой травяной яд, никотиновый и тяжелый.   Может, и зря. Сигареты стоило беречь. – Так они нам и ответят. Народ здесь несговорчивый, – перед мысленным взором на облезлых досках вагона пробежали смазанные воспоминания о прошлом посещении небольшого городка на краю Вселенной. – Дикий народ… – Мы тоже скоро одичаем, – осыпающийся пепел встречается с фильтром гораздо быстрее, если курить одну на двоих. – Если в нас ещё осталось, чему дичать. Умирающий день стрелял последними лучами, распугивая беспокойные клубы пшеничной пыли, покрывавшей дощатый пол. – Осталось, – за потушенным окурком последовал мрачный смешок. – Не так много, как хотелось бы, но осталось. Иначе не за чем было бы искать. А мы должны. – Да, – в щелях начали мелькать первые признаки цивилизации за много миль. Вспыхивали в предвечернем мареве одинокие огоньки костров. – Должны. Через полчаса лёгкое головокружение от степного дыхания и от качки в вагоне усилилось до едва выносимого. Вагон остановился рядом с уродливым сооружением, бывшим, по всей видимости, железнодорожной станцией. Нужно было уходить, пока пасть металлического исполина не поглотила их маленький дребезжащий катафалк. – Давай скорее, – нервный полушёпот лишь для того, чтобы разбавить гнетущую тишину. Вокруг ни души. Ни встречающих, ни провожающих, а ведь впереди их вагона было два пассажирских. В привычной вороватой спешке собрать немногочисленные вещи, тёмными силуэтами соскочить прочь и пробраться куда подальше, пока их не заметили. Всё привычно и отработано до искусства приевшейся театральной постановки. Ещё не совсем стемнело, но фонари вокруг нещадно засвечивали взгляд, не давая увидеть небо. Их никто не преследовал. Никто даже не выходил простукивать колёса. Для них оно и к лучшему. Вокруг какие-то склады и снова никого – безмолвный город делал им подарок. Может, их никто и не ищет, но скрываться давно стало привычкой. Скрываться для того, чтобы свершить давно лелеемую мечту. Скрываться от последствий этого дерзкого вызова. Сколько лет прошло с того момента, как всё началось, они давно перестали считать. Время всегда шло для них странно, особенно здесь. Следующий состав уходит через неделю. Долгий срок, чтобы задерживаться для тех, кто в поисках. Для тех, кто в бегах, пусть и от самих себя. Но делать нечего – придётся оставаться. Тёплое лето с безоблачными ночами и тёмным покрывалом звёзд с их покровительницей-луной закончилось, лишив возможности ночевать на голой земле. Степь ещё хранила тепло. Она дышала. Она говорила ветром в травах и стрекотом кузнечиков. Но этого недостаточно, чтобы согреть пока что живые тела или одно некогда разрубленное тело.   В городках вроде этого неплохо бы найти местный кабак. Всегда можно стащить из карманов гуляк то, что плохо лежит. Порасспросить разговорчивых пьяниц о пустых домах или о сердобольных прихожанках местных церквушек, готовых пустить переночевать. Наконец, самим выпить чего-нибудь крепче воды.     Кто знал их когда-то, вряд ли узнал бы в нынешнем облике. Не потому что они сильно изменились – породистые черты были видны и сейчас, когда они стали гораздо старше. Только больше стали походить на индейцев-альбиносов. Но отличить их теперь было невозможно. Благодаря присутствию той единственной черты, по отсутствию которой их раньше различали. Сбитые ботинки – одинаковые, все четыре штуки – защищали ноги по щиколотку. Раньше это было не так важно. Теперь, когда ходить им приходилось куда больше, чем раньше, обувь приобрела иное значение. Дорожные плащи давно запылились и выцвели, из чёрных став коричневыми, а из коричневых – местами белыми. Но, учитывая, что они не всегда находили еду, всё прочее считалось мелочью.   За станцией обнаруживается дом, на вид заброшенный, но стоит прислушаться к звукам изнутри, как становится ясно, что там уже кто-то ошивается. Смысла нарываться на драку из-за жилья нет. Вдалеке мелькает прохожий, у которого наверняка можно узнать про гостиницы и кабаки в городе, но приходится упустить столь удачную возможность узнать что-то ценное, потому что всё внимание приковывает странная постройка неподалёку. – Есть девушка, что уверена: всё, что блестит, – это золото… Нетленная строчка вырывается у одного из них почти непроизвольно, но тут же рот слегка жжёт невидимым огнём. Есть правила. Правила – это время. Время – это кольцо. Нельзя играть не по правилам и перескакивать между гранями. – Я тоже вспомнил, – ответный кивок служит слабым утешением тому, как болят губы. Не стоит в преддверии наступающей темноты смотреть на удивительные руины, но они оба слышат отзвуки некогда любимой песни, поднимаясь взглядами загипнотизированных глаз по ступеням лестницы в небо. Совершенно бессмысленная постройка. Искусство в самом себе. – Не будь по ночам так холодно, могли бы остаться прямо здесь. – А вдруг это какое-то капище или вроде того? Лучше не злить местных. Мысль разумная, но оттого не легче покидать завораживающее творение. Подняться бы на самый верх, а дальше – взлететь как когда-то. Только теперь нельзя.   – Получится только упасть, – поддерживает невысказанную мысль усталый с дороги голос. – Но мы сюда ещё вернёмся. Время есть. На самом деле времени нет. Времени нет как явления. Но об этом в живом обличье лучше не думать.    Они оставляют руины, утонувшие в степной траве и опадающих листьях, ради какого-то бродяги, едва держащегося на ногах. Тот указывает им в неопределённом направлении на противоположный берег реки. Им приходится ещё дважды уточнять путь, пока они находят то, что ищут. На улицах по-осеннему тепло, почти красиво в ворохе мёртвых листьев, если бы не однотипные убогие постройки. На их фоне лестница всё никак не выходит из головы. Загораются бездушные фонари, созревшие рогозы чернеют на фоне грязной воды. Распухшие стебли кровожадно кланяются им вслед. От тяжёлых дорожных сумок болят плечи. На кричащее и пошловатое название показавшегося впереди кабака они одновременно закатывают глаза. – Ты иди, – Рекс повыше натягивает шарф, скрывая лицо. Не к чему лишний раз светиться. – Я пройдусь ещё. Может, выясню что-нибудь. Дождись меня здесь. Брат кивает. В этом кивке – согласие, предостережение и невысказанная просьба быть осторожнее и не творить глупостей. Внутри кабака душно и накурено. Пахнет той самой похожей на полынь травой. Пахнет так сильно, что её пары оседают в воздухе и их можно пить через частые вдохи. Народу немного. Всё-таки только начало вечера. Взгляд тут же приковывает полуголая девица на сцене. Красивая. Движения плавные – одно загляденье. Давно он женщин не видел, да и в целом никого, кроме брата.     Взгляды немногочисленных посетителей едва задерживаются на нём – значит, не такое уж и маленькое поселение, если незнакомцы не привлекают излишнего внимания. Видно, дорога много кого приносит из бескрайней степи. Уметь выцепить из пьянствующих людей того, кто может помочь – целая наука. Приходилось осваивать её в драках и разборках от самого Чернолеса до безымянного города-на-Горхоне. Помимо травяной настойки, Макс улавливает запах гашиша. Может, ещё чего-то. Ностальгическая улыбка трогает его растрескавшиеся от буйных ветров губы. За столами сидят по двое или небольшой компанией. Несколько одиночек выпивают сами по себе – один за стойкой, другой в дальнем углу. Для его целей всегда лучше подобные компании. Тот, что поодаль от всех, выглядит чересчур пьяным. Едва ли пары слов свяжет. Тот, что за стойкой, держится лучше, хотя ничего, кроме лёгкого презрения неопрятным видом не вызывает. Тень подходит ближе – чует запах, стойкий и весьма узнаваемый. Лёгкая дрожь в руках. Нарастающее омерзение быстро застревает в мысли о том, что, возможно, лишь один этот человек не будет агрессивно настроен к нему с самого начала. А ещё о том, что в свои лучшие годы он выглядел так же, если не хуже. Вместо этанола было маковое молоко, приправленное исколотыми спавшимися венами.           – Не подскажите, уважаемый, – Макс не дожидается ответа и садится рядом. Очередная жертва зелёного змея оборачивается на его голос, сверкнув неожиданно умными глазами. Но явная недельная щетина и сальные волосы в образ вполне укладываются. – Есть у вас в городе гостиница или ночлежка какая? – Ни того, ни другого, – следует через какое-то время сухой ответ. Ясно. Что же – надо платить за сведения. – Давайте я вас угощу. А вы меня из любезности посвятите, что здесь и как. Пропойца неожиданно смеётся. Насмешливо и зло, но, отсмеявшись, кивает, жестом руки позволяя выполнить просьбу. – Что вы… – Твирин. Себе возьмите тоже – поверьте, стоит хоть раз попробовать. Если и существуют заведомо провальные предложения, то это – иллюстрация одного из них, но Макс не спорит. Едва уловимая тяга от гашиша кружит голову смазанными воспоминаниями, а странный запах лишь усиливает это неприятное ощущение. Может, выпивка поможет его заглушить. Денег немного, но, если удастся заговорить, он найдёт способ отыграть всё обратно. Пьянчуг обворовывать несложно. Бармен как-то странно смотрит на них, но после кивка местного пьяницы – задолжал много, что ли? – наливает им обоим в рюмки какой-то тягучей тёмно-зелёной жидкости и уходит, забирая у Макса не такую большую сумму.     Вкус горький и терпкий, не полынь и не тархун, но нечто между, ещё более приторное. Не сказать, чтобы приятное, но интригующее. А ещё – мучительно что-то напоминающее. Пока он ещё остро соображает, Макс прикидывает, какую роль отыгрывать. Судя по лёгкой насмешке в злых холодных глазах, его невольно искривлённый от горечи рот веселит случайного собутыльника. После того, как первый жар оседает на кончиках пальцев, вокруг проясняется. Его сосед уже не выглядит лёгкой добычей – в нём виден характер. Может, не твирин это всё, а обострившиеся из-за неясной опасности инстинкты, но будь возможность – Макс с кем-то другим здесь переговорил. Но теперь отступать некуда. Притвориться простаком тоже не получится. Разоблачат и станут думать, что он что-то скрывает. Нехорошо к тому же, если Рекс явится раньше времени. Многолетний опыт подсказывал, что люди близнецов побаиваются. Думают, что их обманывают и ищут несуществующий подвох.        – Рассказывай, путник. Откуда ты такой несимметричный взялся? Нездешний ведь. Тени бы обидеться на неожиданную претензию, но врать сходу не хочется. Симметрии в нём правда нет. Больше нет. – Тамошний, – соглашается он. Вспоминает того, чьими фразами всегда заслушивался, пытаясь отвечать в том же духе. – Оттуда пришёл, где меня уже нет. Иду туда, где меня ещё нет. – Надо же, – ирония горьким привкусом оседает на почерневших губах, – степной поэт. Есть у нас тут двое, кто любит такие же речи вести. – И кто же? – Вряд ли с ними встретишься. Только если крупно не повезёт. Тень понятливо усмехается. Между ними стены почти осязаемы – игра словами в поддавки и оттягивание ответом назад. Беседа начинает приятно интриговать. Будто уловив его мысли, ему как предостережение свыше звучит совет: – Поосторожнее с ним, – лёгкое движение крепких длинных пальцев в сторону стакана. – Штука крепкая. Как бы не унесло с голоду. – С чего бы вдруг с голоду, – рассеянно отвечает Макс, принюхиваясь к стакану. Жидкость после пробы пахнет ещё сильнее как степь, как сам кабак, наверняка как та женщина, что соблазнительно играет бёдрами на сцене.  – С долгой дороги все с голоду. Да и вид явно потрёпанный. Кто ты? Беглый? Ссыльный? Тень удивился бы больше, если бы травяной вкус не лишал его на несколько секунд привычного голоса. В его планы не входила проверка на прочность с первым попавшимся жителем безымянного города.   – И то, и другое, – не сразу отвечает он, думая, сколько можно раскрыть, не рискуя. – Только все от тюрьмы бегут, а я в неё.       – Да, – на стойке рядом с ними оказывается целая бутылка, хотя её там раньше не было. Или, может, Тень просто не сразу заметил. – Понимаю. Я и сам в свою тюрьму забежал и не заметил. Вот уже лет пять как выход найти не могу. Да и не хочу. Разговор стремительно раскручивается в ту область, о которой Тень говорить не хочет. Как всегда минутное дело оборачивается целой историей. Шуточное сравнение неприятно напоминает о том, почему он вообще здесь, а не в Лесу. – Так что же, бегун-попрыгун? Давно бежишь? – спрашивает его новый знакомый, подливая в стакан, хотя Тень пытается этого не допустить. С голоду и правда унесёт. Не стоит рисковать. Но отказаться не получается, и горло снова обжигает травяным настоем. Вкус напоминает последние дни лета по возвращении с моря. Напоминает… – Как? Как вы сказали? – Тень улыбается шире, наконец поняв слова, что к нему обращены. Они звучат так смешно.  – Мы вас тут так называем. Прыгуны. Попрыгунчики. Со станции на станцию, из города в город, так глядишь и степь кончится. А за ней? Кто знает. – За ней… – Макс хочет сказать, что за ней ничего. Вернее, она просто не кончится. Но он уже сам устал пытаться разобраться в том ломаном измерении, куда их закинуло за «вопиющую дерзость». Кто знал, что Хранители – истинные Хранители, не их големы – так обидчивы. – За ней, может, начинается лес. Его не перебивают. Слушают внимательно. Видно, привыкли полупьяным мыслям внимать. Тень снова непроизвольно дёргается. Разговор неприятно заставляет его думать, что он что-то забыл. Что-то важное. – Как много скрываете вы, господин инкогнито. Впрочем, воля ваша. Не бегут ведь от хорошей жизни в степи прятаться. Стакан Тени снова наполняется. Он уже пьёт только для виду, смачивая губы. Нестерпимо хочется прикрыть глаза хотя бы на несколько минут и прилечь. Приходится подавлять желание вытащить сигареты. Их здесь не должно быть. Таких, по крайней мере. Руки отожжёт. – И от хорошей жизни не выпивают так, что руки трясутся, – огрызается Тень, хотя ничего обидного в словах пропойцы нет. Сказываются усталость и та самая одичалость, которой они с братом так боятся. – И то верно. Но я не то чтобы с горя. Мне это видеть помогает и думать… Я, видите ли, должен… Впрочем, не важно, – после нервных путанных слов до конца опустошается очередной стакан.    Тень сочувственно смотрит на это жалкое существо. – Я понимаю, – признаётся он. Почему бы и не рассказать кое-что о том, что было раньше. Едва ли они встретятся снова. – Я сам такой же. Но выбрал другое средство. – И что же? – чужие глаза снова окидывают его злой насмешкой, будто он не способен понять. – Водка? Женщины? Может, бессмысленные драки? – Опиум. – Вот как, – на него теперь смотрят по-другому. С ответной жалостью и лёгким омерзением. – Ещё один морфинист, значит? И что же крысиный пророк вам нашептывал? – То есть вы считаете этот ваш травяной яд лучше морфина? – какие-то странные слова о пророках Тень игнорирует. – Я не говорил ничего подобного. Но я не от удовольствия травлю себя этой смертельной амброзией. Мне нужно видеть… – …то, что хочешь видеть, и не слышать то, чего не хочешь слышать. Я понимаю. Одно время я хотел раздвинуть рамки своей вселенной. Увидеть больше того, что нам положено. Обойти известные границы – ещё больше, чем уже умел – и прекрасным средством для этого были опиаты. Жаль только, что тело разрушается быстрее, чем разум, от того, чего видеть и знать не стоит и от чего нас милосердно оберегает ограниченность восприятия.  На лице его собеседника застывает странное выражение недоверия и надежды, как если бы он уже и не чаял услышать нечто подобное. Он протягивает крепкую ладонь со следами чего-то темного засохшего на коже.       – Пётр Стаматин. Вы, может, слышали обо мне. Тень ничего не слышал, но не объяснять же, что, вероятно, это из-за того, что его вообще здесь быть не должно. – Максимилиан Хейфиц, – он протягивает руку в ответ, забыв о своей вечной брезгливости. – К сожалению, не слышал. Я давно в погоне за неуловимым, все мои новости уже устарели. – Что же, если задержитесь, прогуляйтесь завтра до той стороны реки и взгляните на то, что там стоит. Может, тогда нам будет, что обсудить. – Мы с братом здесь на несколько дней, – Тень забывает о том, что хотел не говорить ничего о Рексе. Язык развязывает степной дух на дне стакана. – Обязательно взглянем. – О, у вас есть брат. Надеюсь, вам повезло больше, чем мне, – едкая ирония горечью просачиваются в слова с каждым движением смоченных в твирине губ. – Не уверен, что понимаю вас… – усталость накатывает волнами, унося мысли далеко в травяные просторы. Хочется заснуть прямо за стойкой и дожидаться брата где-то там. Может, даже повезёт, и он увидит то, за чем они так долго бегут. – Забудьте, – Пётр кривит рот в неприятной ухмылке. – Так, дела семейные. В любом случае – приходите завтра сюда вечером. Вероятно, найдёте меня здесь, если захотите порассуждать о дозволенном и недозволенном. – Надеюсь, так и будет. Если не умру от усталости и голода до завтрашнего дня. – Ах, да, – Стаматин наливает себе ещё, – вы же с этим обратились. Я, право, не знаю, чем вам помочь. Если подождёте немного, может, мой братец чем вам подсобит. Он куда-то пропал, хотя обычно поблизости.  Пропавшего брата Петра приходится ждать ещё долго. Тем временем по улицам струится ночь, по ней плывут безмолвные позвонки фонарей и равнодушные огни бесчисленных домов. Людей немного, одни пьяницы и запоздалые рабочие. Огромная тень впереди намекает то ли на завод, то ли на вход в какие-то шахты, с ходу не разобрать. Неожиданно картину цивилизации разбивает свет факелов и собравшаяся вокруг толпа. Любое собрание людей – это хорошо. В нём можно затеряться и аккуратно выпросить нечто ценное, оставшись незамеченным. Рекс подбирается ближе. От собравшихся несёт кровью, землёй и потом. Ещё чем-то животным, трудно различимым. Запах неприятный и тяжёлый настолько, что стоять рядом уже тяжело. Внутри круга, огороженного покосившимся забором, бьются двое. Судя по их виду, не на жизнь, а на смерть. Удары завораживают своей первородной дикостью. Степняки что-то кричат на своём чудном языке, то ли подбадривая, то ли проклиная. Кровь от разбитых губ и рук падает на пожухлые травы, кормя землю. Если закрыть глаза – не слышно ничего, кроме звуков тяжёлых ударов, нестройного шума толпы и голоса степи, ликующего о крови. Дикую идиллию прерывает знакомый яд. В густой вони от степняков загораются смолы. Хочется тоже впустить в себя приторный дым до одури, но у незнакомца не попросишь покурить гашиш, даже не поздоровавшись. Стервятник оборачивается в сторону соблазнительного запаха. Чуть поодаль от остальных стоит человек, явно не степняк, если вообще местный. Среди всех прочих его наряд можно назвать пижонским по меркам убогих поселений. Лихость и дикость переплетаются в его лице в нечто, что можно было бы назвать решительностью. К таким лучше вообще не подходить. Такие, как он – прирождённые хищники. Не тяготятся и не смущаются сами себя, напротив, только наслаждаются тем, что они есть. Рекс знал одного из таких. Вступил в неравную схватку с Ангелом и пропал.   Погрузившись в невесёлые полустёртые ветрами воспоминания, Стервятник не сразу замечает, что пялится в наглую. И его уже засекли. – Чего тебе? – грубо окрикивает его владелец самокрутки. – Простите, – Рекс считает, что стоит извиниться. Он сам ненавидел, когда на него смотрели. – Просто задумался. Его честность истолковывают по-своему. – Думаешь, где тоже достать? – собеседник понятливо усмехается. – В кабак загляни. Скажешь, что от меня. – А от кого именно? – Ты что, нездешний что ли? – запах гашиша усиливается, потому что к нему подходят ближе и щурятся в темноте, чтобы разглядеть получше. – Да, вижу, что не местный. Вид какой-то чудной. Откуда?   Ответить можно что угодно. Никто не сможет проверить. Никто и не станет проверять. – Из другого мира. Там, за степью, – решает сказать правду Рекс, потому что врать уже надоело.   – И что же за мир такой? Если ты эту клоаку, именуемую столицей, имеешь в виду, то я сам оттуда.  – Нет, – Стервятник усмехается, стараясь незаметно вдохнуть травяной дым. Сам на себя злится за унизительные привычки. – Тоже провинция, можно сказать. – Говор у тебя не простой, – его оценивают и рассматривают, не скрываясь. Подобные субъекты считают, что им так можно. – Из знатных?   – Вроде того, – Рекс с горькой иронией думает, что и здесь не кривит душой. – И что же в такую глушь завело? – Ищу кое-что. Односложные ответы надоедают и Стервятнику, и его собеседнику. Тот понятливо кивает и больше ни о чём не спрашивает. – Что за бои такие? Неужели насмерть? – продолжать беседу нужно. Может, этот незнакомец подскажет нечто толковое. Направил же уже в кабак с гашишем. – Насмерть, – подтверждается его смелая догадка, – они кормят Суок. Нечто вроде злого духа степи, чтобы взамен на жертвы не трогали их. – Ясно. Действительно всё ясно, думает Стервятник. Если они знали бога, обитавшего в гораздо меньшем месте, то почему бы степи не иметь своих божков. – Они завораживают, – неожиданно продолжает всё ещё не представившийся собеседник. Известно, что трава развязывает язык. – Прихожу сюда иногда посмотреть, когда уже не в мочь терпеть.   Рекс едва не спрашивает нечто вроде «посмотреть, как умирают люди?», но вовремя прикусывает язык. У всех свои развлечения. По мнению многих, его собственные – гораздо хуже. – А сами не деретесь? Он выглядит как человек, который вышел бы победителем из многих схваток. А эта тяга… Знакомая тяга. К крови, к насилию, к стонам боли, триумфу победы и дрожи во всём теле от наносимых ударов – примитивное, животное развлечение. Но ничто так не помогает ощутить себя живым.   – Дрался бы, – недокуренный косяк тушат и складывают в газетный пакет. Там остаётся около половины. – Если бы один был, точно дрался бы. А так есть те, кого не могу оставить. Рекс и тут кивает. Тоже знакомая история, впрочем, разговор наверняка идёт о жене или детях. Возраст соответствующий. Им с братом самим пошел уже третий десяток, а человек явно старше лет на десять.  – Держи, любезный, – неожиданно ему протягивают газетный свёрток. – За счёт заведения, так сказать. Я – Андрей Стаматин, хозяин самого лучшего, но не самого приличного местечка в этом судьбой забытом городе. Заходи, если станет охота горло промочить. Наверняка ещё твирин не пробовал. То немногое, что есть здесь хорошего. Но затягивает, сволочь… Он на миг замолкает, отмахиваясь от каких-то невысказанных мыслей. – А коли время есть, можем и по стаканчику сейчас опрокинуть. Расскажешь поподробнее, что ищешь, да отчего бежишь. Не то скучно – так хоть людей новых послушать. Всё равно больше смотреть не на что. Стервятник оборачивается и замечает, что толпа действительно расходится. Лежащие на земле окровавленные тела куда-то тащат странного вида люди. Если люди вообще. Путь до кабака не слишком далёк, но за него Рекс успевает выдать заранее приготовленную и от начала до конца выдуманную историю о том, кто они такие и откуда. Андрей слушает, не перебивая, но на подступах к «Разбитому сердцу» останавливается и панибратски берёт его за плечо. – Замечательный рассказ. Просто удивительный. Уникальный тем, что каждое слово – ложь да во благо. Я не первый год на свете живу. Верю, что причины есть скрывать то, что приключилось. Но во всём врать – надо совсем отчаянным быть, а я ведь по доброте душевной помочь решил.    – Да ведь не по ней одной, – Рексу обидно за то, что его так быстро раскусили на острых зубах насмешника, но приходит время показать собственные, чтобы местный не завирался. – За какую-нибудь мелочь втридорога возьмёте.    – А здесь ошибаешься, – Андрей дёргает одним уголком губ, невольно ещё сильнее напоминая об обладателе такой же ухмылки.   Стаматин не договаривает, что ошибка лишь в том, что не ценой будет брать. Горхонский гость выглядит таким, что за любое дело возьмётся, если правильно предложить. С него – кров и еда на время, а в ответ – маленькое дельце против разгулявшихся грифовских ребят провернуть. Глядишь, удастся уломать. Рыбак рыбака, как говорится. Не смотрят пугливые такими глазами на смерть. Видно, что руки жаждут разгуляться. Стервятник не успевает толком с ответом собраться, потому что внутрь они входят стремительно и вальяжно. Он сам себя вольготно не чувствует, но Стаматин излучает такую хозяйскую вольность, что не поддаваться его влиянию невозможно. – …а кровохлёбки растут здесь? – Растут, как не расти. Есть тут одна моя персональная кровохлёбка. Столько крови из меня за столько лет выхлебала. На стойке Макс почти что спит, выдавая странные вопросы полусонным пьяным голосом. Отвечает ему Пётр, окружённый твириновым флёром, смотрящий куда-то поверх головы собеседника. – Я что ли кровохлёбка твоя? – Андрей на миг по-настоящему злится. – Это я-то кровь тяну из тебя?.. Пётр поднимает на него взгляд, чуть потеплевший без своей вечной отстранённости. – Андрюш, а мы тебя ждём. Давно уже, вроде, ждём… Ласковое прозвище, кинутое вскользь, да ещё и при свидетелях, не даёт ни отойти, ни придвинуться ближе. Рефлекторное желание прижать близнеца ближе к сердцу подавляется с таким трудом, что вся тлеющая ярость, сочившаяся в землю вместе с жертвами Суок, вспыхивает снова. От Петра не дождаться слов благодарности. Слов ласки и любви. Не потому что в нём их не осталось. Пока ещё – есть. Но он не способен думать о том, что брату нужно их слышать. Не просто знать об их существовании, но и жадно улавливать отчаянные признания привыкшими к упрёкам и пьяному бреду ушами. Потому что в этом гениальном черепе нет окон, чтобы понять, что творится внутри. А теперь столь долгожданная нежность растворяется в мареве обычной вечерней попойки, и ни просмаковать её, ни выпросить у Петра ещё хоть одного доброго слова. – Что это за «мы», – мелочно злится он, – кто мы? За спиной шепчутся тихие голоса. Андрей наконец смотрит туда же, куда смотрит Пётр. – В глазах у меня двоится? Да вроде не так много для этого… – Нет, – Макс отлепляет усталую голову от стойки и кивает в сторону брата. – Рексфорд Хейфиц.    Взгляд Стервятника направлен на брата как на окончательно умалишённого. Он уже забыл – действительно забыл – их имена. Они не имели никакого значения. Впрочем, логика в этом есть. То, что когда-то было дано им при рождении, всего лишь звук. Свои настоящие имена они помнят даже спустя годы вдали от Дома. Но представляться ими здесь – сравни кощунству. – Как интересно, – Андрей смотрит на них с нездоровым интересом. – Всего минуту назад твой брат говорил совсем другое. Да и о тебе не упоминал. – Мы уже на «ты»? – Макс пьяно хмурит брови, пытаясь найти несуществующий момент, когда они перешли границы вежливости. – Не злитесь на брата. Он часто забывает такие мелочи. В конце концов, вы бы не стали представлять отдельно свою ногу? – Причём здесь нога? – Пётр неоправданно весело продолжает расспрашивать Макса, пока Рекс не может ничего придумать с тем, как бы его остановить. – Так мы ведь…   Стервятник грубо трясёт близнеца за плечо, пытаясь привести его в чувства, пока он не разболтал лишнего. Не потому что он не хочет, чтобы какие-то сомнительные личности знали о них то, что слишком личное. Это всего лишь полбеды. Но то, что за сказанные неправильно или не вовремя слова обжигает рот так, что потом несколько дней невозможно говорить, пугает его гораздо больше. – Макс, приди в себя. Мы не в… Мы не в Доме. Не в третьей. Здесь нет птенцов и наших цветов. Всё давно закончилось. Потерян шанс уйти со всем в Лес, осталась одна голая изнаночная степь, где всё повторяется снова и снова, как дрянная постановка на сцене бродячего цирка. Картины прошедшего будущего и неслучившегося прошлого вспыхивают в Тени омутом ненависти к самому себе. Только он виноват в том, что они сейчас здесь, а не там, где должны быть. Страх перед тем, что брат когда-нибудь в полной мере осознает это, так силён, что Макс почти трезвеет. Ровно настолько, чтобы взять себя в руки и заткнуться. Стаматины следят за ними так, будто они оба только что прошли через стены. – Что бы вы там ни потребовали взамен – согласен, – Рекс держит притихшего Макса за плечо. – Дайте нам переночевать где-нибудь и немного еды. Или хотя бы скажите, к кому можно напроситься. – Оставайтесь здесь. Переночуете в одной из подсобок. Там изредка крысы, но сухо и есть крыша над головой. Из еды могу хлеб с молоком предложить, но не больше. Завтра с утра лавки откроются. Андрей, быстро переглянувшись с Петром, решает, что этих двоих надо оставить. Странные они, но гораздо интереснее, чем все, кого они встречали здесь, не считая Каиных – дай им Бодхо долгих лет жизни за всё то, что для них сделали. – Сколько возьмёшь? – Нисколько. Деньгами, по крайней мере. За ночь что-нибудь придумаю. Времени спорить и выпытывать у хозяина подробности нечестной сделки – наживаться на бедствующих в трудную минуту всё же моветон – смысла нет совершенно. Тень едва на ногах стоит, но доходит до отведённой им каморки с поломанной мебелью и швабрами. Спать приходится на столах, но где им только не приходилось ночевать за последние несколько лет.   У бара Стаматины ещё долго не расходятся. Андрей слушает сбивчивый и путаный рассказ брата о том, что он успел услышать от одного из близнецов, а потом сам рассказывает о короткой встрече у круга. – А не всё ли равно, кто они такие? – заполночь разговор продолжается на одном из диванов. – Пускай идут с миром. – Не понимаешь ты, братишка, – Андрей, всё же успев ухватить то эфемерное состояние между привычной отстранённостью близнеца и слишком глубокой погружённостью в себя, наслаждается им сполна. – Тебе там, может, люди и ни к чему, но мне смерть как все надоели. Одни пьяные рожи кругом, приевшиеся, тупые, наглые. Когда-никогда до девушек дойдёшь и душу отведешь, но в остальном… Да и с ними разве поговоришь по-человечески.   – А Гриф? – А что Гриф? – Андрей смотрит на бутылку твирина, из которой только что упали последние капли в его стакан. Вроде бы только что была полная. – Говорили, что вы с ним спелись. – Ты с каких пор слухам веришь, а не мне? – лёгкая обида горчит на языке вместе со слизанным с губ пеплом от сигарет. – И кто говорил? Андрей хищно хмурит брови, стиснув зубы. Пётр умиляется с его песьей преданности – едва ли не рычит от готовности кинуться на того, кто о нём любимому брату глупости нашептывает. – Да мужики тут сидели, обсуждали; я краем уха слышал. Не заводись так, братец. – Как тут не заводиться? – подуспокоившись, ворчит Андрей. – Если бы ты меня слушал, когда я тебе сам рассказываю, может, поменьше всяким байкам верил. – Я слушаю, – Пётр, усталый к половине пятого утра и разомлевший от твирина, льнёт ближе, – просто не всё запоминаю. Так ведь и с ума сойти недолго, если обо всём помнить. Нездоровый блеск в глазах брата говорит старшему Стаматину больше, чем слова. Маленький острый кинжал в его сторону в застарелую рану. Пётр никогда не даст ей зажить ни на его, ни на своём собственном духовном теле, вечно срывая лёгкую плёнку забытья, милосердно даруемую временем. Отпустить бы уже всё с миром – и если не забыть, то не думать и не напоминать лишний раз. Но братец с завидным упорством продолжает душу травить, будто только Андрей во всём виноват. Будто от того, что так и есть, хоть кому-то из них станет легче. – С ума от тебя, Петруш, сойти можно. Даже нужно, давно уже нужно… Не часто Андрей впадает в меланхолию, но сейчас усталость не прячет, и в нём её так много, что ему самому порой кажется, что дальше уже ничего хорошего не будет. – Дурак ты, братец, – отражением его усталости отзывается Пётр, – взвалил себе на плечи то, что ни я, ни ты вынести не сможем. Оставил бы меня уже. К чему?.. – Замолчи, – сквозь зубы рычит Андрей, пьяно хватая близнеца за волосы, грубо и больно, и притягивая к себе поближе, пока не утыкается вспотевшим от духоты лбом в его висок. – Снова не начинай. Сил нет уже. Они оба слабы по-своему. Пётр – в своём малодушии и трясущихся руках, когда не хватает сил избавиться от опостылевшей жизни. Андрей – в своей жалости к самому себе при мысли о жизни без брата. Эгоистичности и страха в нём столько же, сколько любви к младшему близнецу. Кого спасает своей любовью, себя или его, уже никому не узнать наверняка. – Хватит, – морщится Пётр от пьяных приставаний брата, хотя сам пьян не меньше, если не больше. – Чёрт с ними, с этими приезжими. Развлекайся, как хочешь. Да и мне не помешает стороннее мнение послушать. Тот, что со мной сидел, так интересно о границах говорил. Отправил его на Многогранник посмотреть. – Пусть смотрят, – горделиво отзывается Андрей, нехотя поднимаясь с дивана. Хватит им обоим на сегодня. – Так и быть, одного тебе оставлю. А со вторым мы к Грифу наведаемся. – Ты настолько веришь в своё обаяние? – Пётр насмешливо оглядывает его с ног до головы.   – Разумеется, – Андрей подмигивает ему, дерзко приподнимая бровь. – А ещё в карабин, которым ты, братец, сможешь одному из них угрожать, если второй помогать откажется. – А не слишком… – Пётр замолкает на пару секунд, теряясь в словах. – Негостеприимно с нашей стороны? – Времена такие, – старший Стаматин с искренним сожалением разводит руками. – Либо Гриф меня, либо я его. Он на меня зуб точит ещё с прошлого раза. – Да что он нам сделает без ведома Каиных? – Ещё от такой шавки, как Гриф, защиты у Каиных просить, – морщится Андрей, – нет, это наши с ним дела. Припугну немного, и он успокоится. Он так-то умный, но иногда об этом забывает. Пётр безразлично пожимает плечами. До Грифа, приезжих, планов Андрея касательно всего этого ему, в сущности, всё равно.         – Как скажешь. Иди отоспись перед этим. Не хватало ещё, чтобы ты во что-то ввязался с похмелья. – Если ты мне это говоришь, братец, – смешного ничего нет, но Андрей всё равно мягко усмехается, – так и быть. Ты остаёшься? – Да. Пётр наливает себе ещё. Старший Стаматин с глухим бессилием окидывает последним взглядом сгорбившуюся за столом, заставленным бутылками, фигуру брата и уходит. Просыпаться в ранние часы приучила та же бесконечная дорога, хотя раньше они оба не любили подниматься даже к завтраку. Спали на расстеленных плащах с рюкзаками вместо подушек, но жаловаться не приходится – хорошо, что хотя бы не на улице. У Макса болит голова и ужасно хочется пить. Благо, Рекс вчера успел наполнить фляжки из бочек с водой, пока прогуливался по городу. – Что мы будем делать? – Стервятник, подобрав ноги на стол, наблюдает за тем, как брат ищет обезболивающие в рюкзаке. Не самая разумная трата драгоценных таблеток, но останавливать его не решается.   – Поменяемся, – тут же отвечает Макс. – Судя по тому, что ты рассказал о старшем из них, мне будет с ним проще. – С чего ты взял, что он старший? – Разве не чувствуешь? Это же очевидно, – Тень наконец отыскивает таблетки, жадно запивая прохладной водой. – И, думаю, ты прав. Вряд ли он станет брать деньгами, наверняка нужно будет вмешаться в какую-нибудь тёмную историю.         – С чего бы в таком случае идти тебе? – Рекс крутит в руках складной нож, то немногое из оружия, что они могут себе позволить. – Мы ведь можем просто уйти.       – Можем, но мне скучно. Мы всё равно ничем не рискуем. Здесь нам быть ещё около недели, если не больше. К тому же я начинаю подозревать, что все происходящие встречи не случайны.      – Неслучайные встречи в мире, которого не существует? – быстро проговаривает Рекс, надеясь, что правила не сочтут эту реплику неправильной. Губы ничем не жжёт.    – Вроде того, – кивает Тень, – к тому же я хочу, чтобы ты послушал второго из них. Мне кажется, тебе стоит понять, что иногда я сам имею в виду. – Только не говори, что ты видишь между вами хоть малейшее сходство, – неприязненно морщится Рекс.     – Я и не говорю, - Тень забавляет брезгливость брата, хотя они оба бывали в гораздо худшем состоянии. - Ты сам увидишь. А пока ты будешь проводить параллели между нами, я взгляну на город со стороны. В нём явно есть что-то, что позволило мне впервые с тех самых пор видеть сны.        – Ладно, – проще соглашаться с Максом в таком состоянии, чем пытаться оспорить его безосновательные выводы. – Просто будь осторожен.  Они отсиживаются в тишине ещё час, пока к ним в дверь не стучится девушка, похожая на ту, что вчера танцевала на сцене. Приносит ломоть хлеба и две бутылки молока. Говорит, что «господин Андрей» уже ждёт их. Утром в баре никого, кроме самого Стаматина. Он жестом приглашает сесть к себе за стол, сопровождая их неуверенные движения внимательным взглядом. Макс достаёт сигареты. Ему интересно, сколько им позволено. Фраза, брошенная Рексом утром, не воспринимается строгими правилами межмирного бродяжничества как нарушение. Сигареты из другого века на этот раз тоже спокойно ложатся в его ладонь. Случайности стремительно перестают быть случайностями. Возможно, здесь они найдут подсказки, но не ответы – это было бы слишком щедро.                            – Этот город сделал меня не слишком гостеприимным, – будто бы оправдывается хозяин, с видом превосходства откидываясь назад, – так что не могу я отпустить вас, не взяв ничего взамен.        Макс ведёт рукой, призывая не тянуть с ложными любезностями. Он сегодня Рекс, так что они поменялись одеждой. Ему интересно, заметят ли подмену – обычно он весьма умело притворялся братом. – Как раз это мне и нужно, – ухмыляется Стаматин, – руки. Тело к ним тоже неплохо бы приложить. Один местный барыга слишком заигрался. Надо бы поставить его на место. – Своими силами никак? – дерзит Тень, проверяя, сколько терпения у их случайного нанимателя. – Люблю всё делать наверняка. Лишний наставленный на кого-то обрез добавляет разумности в суждения.       – Ладно, – Макс стряхивает пепел прямо на пол, – согласны. – Вот так просто? – Андрей недоверчиво смотрит на них обоих. – Даже не будете возражать? Знаете, это настораживает. Сколько раз вы проворачивали нечто подобное? – Не так много, как кажется. Но вдвоём мы на многое способны. – Не сомневаюсь, – хозяин снова окидывает их оценивающим взглядом. – Но один из вас останется здесь. В залог, так скажем, обоюдного доверия. Я должен быть уверен, что вы не выстрелите мне в спину.     В их глазах синхронно вспыхивает предупреждение. – Если бы вашему брату угрожали, что бы вы сделали? – на этот раз говорит Рекс, неосознанно выдвигаясь вперёд. – Убил бы тех, кто посмел даже думать об этом, – без раздумий следует честный ответ. – Но, предвидя ваше недовольство своим положением, я бы не довёл до того, чтобы оказаться в вашей ситуации. – А если мы попытаемся завершить всё прямо здесь и сейчас? – Вы можете попробовать, – Андрей скалит зубы в предвкушающей ухмылке. Никто из братьев не сомневается, что тот будет рад проверить, кто сильнее. – Даже если у вас получится, вы вряд ли выйдете отсюда живыми.   – Почему же? – спрашивает Макс, наверняка зная, что они вряд ли выйдут отсюда неживыми. Смешно, если не знать, насколько это граничит с неприятной правдой. Андрей лёгким наклоном головы указывает в сторону бара, где, опершись на стойку, стоит бармен с направленным на них карабином.     Тень более чем уверен, что здесь никого не было. – Весьма убедительно, – соглашается Рекс, переглядываясь с братом. Макс коротко кивает ему. – Ладно, я пойду, – Тень медленно встаёт из-за стола, подняв руки, показывая, что безоружен. – Но если с ним что-то случится, несмотря на моё послушание, поверь мне, я найду способ отплатить той же монетой. – Не разбрасывайся словами, – предупреждает его их гостеприимный хозяин. – Повременим пока. В такое время года лучшие часы для подобных занятий – полуденный сон. Все прячутся по домам, легко застать врасплох. – Хотите продержать нас здесь до полудня под прицелом ружья? Разве это не отпугнёт ваших потенциальных клиентов.  – Карабина, – механически поправляет Стаматин. – Можете поверить мне на слово, здесь привыкли к подобному.     – Интересная у вас тут жизнь. – Даже не представляете, насколько.   Макс возвращается за стол, неуютно ощущая спиной все ещё направленное на них оружие. Не то чтобы он боялся, но угрозы всегда неприятны, сколь незначительны они ни были бы. – А где же ваш брат? – спрашивает Рекс, вслед за близнецом решая узнать побольше о том, кто поставил их в такое затруднительное положение. – Вчера мы так и не договорили о той теме, которая нас обоих заинтересовала.       – Об ограниченности умов, да. Он посвятил меня.    – Необычная тема для праздного разговора у владельцев кабака. – Он не владелец, – снова поправляет их Андрей с таким видом, будто они не понимают очевидных вещей. – И вы что, действительно никогда не слышали о Стаматиных? Откуда же вас занесло к нам. – Вам будет сложно представить, какой путь мы проделали, – честно признаётся Макс. – Просветите, почему же вы должны быть настолько известны.     – Если вас не было в столице последние годы, вероятно, вам простительно не знать… – тем не менее, Андрей хмурит брови, как будто незнание о нём и брате – это законодательное преступление. – Мы архитекторы. Танцующий мост, к примеру, из-за него ещё скандал вышел с ассоциацией... Неужели никогда не слышали? Тени становится почти что стыдно. Умел этот человек заставить чувствовать совершенно неоправданную вину. – Насколько же вы талантливы? – Стервятник перехватывает сигареты из рук брата, закуривая. Создание чего-либо своими руками всегда было чуждо им обоим, а потому ценилось вдвойне. Сами они способны только взрастить то, что дано природой - это гораздо приятнее, чем вливать в эту жизнь непрошенные всходы своей рукой. – За пределами гениальности и выше, – следует ответ без тени сомнения. – Особенно мой брат. Едва ли кто-либо из живых или мёртвых может сравниться с ним.  Тень недоверчиво вспоминает лицо вчерашнего пьяницы. Тем временем Стервятник смотрит на него самого нечитаемым взглядом.     – Легко хвалить себя, – пожимает плечами Макс, – впрочем, нет причин вам не верить. – Если вы останетесь целы и невредимы, когда выполните мою скромную просьбу, взгляните на Многогранник. Наша Башня – единственное в этом городе, что достойно стоять на земле. Сиамцы чувствуют невысказанное «достойно стоять на всей земле». Это интригует. – Сразу видно, что вы негорделивый человек, – усмехается Макс, но Андрей не успевает подобрать достойного ответа, потому что по лестнице неспешно спускается Пётр, который должен был прийти лишь к вечеру.     Внимание старшего Стаматина сразу же переключается на брата. – Ты так рано, – говорит он, глядя на него с лёгкой тревогой.    Сиамцы наблюдают за братьями так же пристально, как Стаматины за ними вчера. Стервятнику почти физически больно при взгляде на то, как меняется лицо Андрея при обращении к брату. Он узнаёт самого себя – после ссор со Слепым, приструнивания птенцов, жарких споров с картёжниками и тяжёлых разговоров с Ральфом – когда он возвращался к себе, и Макс был там. Просто был рядом – ему ничего больше не надо было делать, чтобы смягчить его. Он думает о том, как жалко со стороны это выглядит.              Пётр не отвечает и просто подсаживается к ним. Выглядит он неважно, но его внимательный и цепкий взгляд скользит по ним неожиданно настороженно. – Вы не симметричны, – снова говорит он, как и вчера. – Совсем не симметричны. Люди обычно такими не бывают. Андрей после его слов явно пытается разглядеть то же, что видит брат. Рекс неприязненно отводит взгляд от такого пристального внимания. – Мы сиамские близнецы, – разрушая все сомнения, произносит Макс. Его теория работает, потому что из последствий только два удивлённых взгляда и больше никаких огненных санкций. – Бывшие, разумеется. Нас разделили в детстве. – Но… – очевидно, в них пытаются найти признаки сиамства. Ничего не получается, потому что у Макса в этом мире есть нога. Изнанка милосердна к их несовершенствам. Хотя, видит мир, он бы предпочёл не иметь ничего, кроме брата в том месте, где они разделялись. – Занятный способ соврать, – начинает Андрей, но Тень его перебивает, обращаясь к Петру. – Вы каждому человеку в лицо можете сказать, что он не симметричен? – Если это правда, – кивает Пётр, – и если я это вижу. – А что в нас выдает несимметричность? – Рекс опускает руку на бедро, где когда-то был шрам. – Видно, когда вы вместе, – Пётр блуждает по ним взглядом, как по одному из своих чертежей. – Что-то в движениях.  Андрей, вынужденный принять на веру сказанное ими, достаёт портсигар, закуривая.     – Тебе они нравятся? – снова этот взгляд на близнеца, словно тот венчает весь его мир. Сиамцы даже не злятся на то, что о них говорят, будто их здесь нет.    Пётр не смотрит на брата, но и на них тоже, погрузившись в одно из тех своих состояний, из которого его сложно вывести. Андрей мягко опускает руку ему на спину и подзывает жестом кого-то, при ближайшем рассмотрении – танцовщицу. Та приносит бутылку твирина и четыре стакана. Что-то в его движениях – словами Пётра – выдаёт в старшем из Стаматиных невысказанное. Как он наливает брату, как придвигает стакан поближе. Рекс помнит, как заправлял шприцы. Как вводил брату то, что они могли тогда себе позволить. «Делай, что хочешь, возьми от меня, что хочешь, только не уходи туда, куда я не смогу за тобой последовать» Стервятнику до лёгкого зуда в мозгу нужно поговорить с братом о том, что творится что-то странное. Он не так чувствителен к изменениям слоёв, но даже он это чувствует. Не может же Тень ничего не замечать.      Пётр только после нескольких глотков отвечает на повисший в тишине вопрос. – Они мне непонятны. Их плотность не соответствует всему вокруг. – Может, сегодня мне удастся выяснить, состоят ли они из той же плоти и крови, что и все, – обещает Андрей, несколько настороженный речами брата. Пётр не говорит ничего, что не имело бы смысла. Никогда. Даже в самом худшем опьянении.   – О, мы из плоти и крови, – огрызается Стервятник, – только едва ли удастся её так легко увидеть. – Осторожнее со словами, – снова сверкает глазами Андрей, – я легко могу принять их за вызов. Сиамцы прикладывают все усилия, чтобы не переглянуться друг с другом. Впрочем, не будь у них небольшого преимущества, они не стали бы вести себя так легкомысленно. – Если мы всё же доживем до вечера, – миролюбиво начинает Тень, и лишь брат может заметить в его голосе лёгкую насмешку, – вы всё-таки скажите, где мы сможем прожить ещё несколько дней? Если вы, конечно, не хотите держать нас здесь и дальше для своих тёмных дел. – Я замолвлю за вас слово перед Евой. Но, не приведи дьявол, вы тронете её хоть пальцем – как свиней распотрошу.        Это отнюдь не бахвальство. Просто угроза – чистая и ясная.   – И не подумаем, – честно отвечает Макс. – Это низко. Невысказанная мысль о том, что им это и не нужно, повисает в воздухе недосказанной. Андрей наливает и им по чарке твирина, но только по одной.  – Для храбрости неплохо.  Макс безразлично выпивает свою порцию. Ощущения не такие яркие, как в первый раз, но в голову всё равно бьёт весьма сильно. – С кем из них ты идёшь? – уточняет Пётр. – С ним, – Андрей слегка качает рюмкой в сторону Макса. – Которого встретил вчера. – Ошибаешься, – Пётр пьет ещё, – это тот, кто был со мной вчера. Я знаю, как выглядит человек, когда впервые пробует твирин.    – Значит, старые близнецовые шутки, – Андрея, кажется, веселит их маленький обман. – Как мило. Я и забыл, когда мы с тобой могли проворачивать подобное. Его близнец слегка улыбается воспоминаниям о том, как он сдавал экзамены вместо брата. Макс смотрит на Рекса, чье лицо выдало их. Досадная оплошность. – Не всё ли равно, кого из нас использовать? – Стервятник все-таки отходит от первой пробы степного яда. Вчерашнее состояние брата становится понятнее.    – Это вы мне скажите, – Андрей снисходительно кривит рот в усмешке, – не зря же этот маленький спектакль. Кто из вас руки, а кто голова? – Занимательная метафора, – Макс оглядывает их зазеркальное кривое отражение. – Полагаю, ваши руки ведущие.  – Это не ответ, – осаждает старший Стаматин, но не отрицает. – Если свести всё к очевидному, – Стервятник слегка неприязненно дергает плечом, – мои руки вступают в схватки чаще. – Так почему бы не поразмяться? – с искренним интересом спрашивает Андрей, но обращается к Максу. – Переживаешь за брата? – Переживаю за тех, на кого вы хотите его натравить, – во взгляде Тени мелькает мрачная насмешка, – я умею останавливаться, Рекс – нет. – Уверен? Ирония острой иглой впивается в Тень. Стервятник прикусил бы язык, но твирин и сходящий с ума мир умеют усыплять бдительность. Макс оборачивается на брата с обидой и злостью, в которых ясно читается обещание продолжить этот разговор.      – Точно, – не столько обращаясь к ним или брату, сколько к самому себе, говорит Пётр, – он ведь вчера упомянул опиум.    Андрей оглядывает всю их странную компанию, начиная чувствовать то, что Сиамцы чувствуют с утра, а Пётр со вчерашнего вечера – странную вязкость происходящего. Будто воздух плавится рядом с ними. Плавится вместе с ними, застрявшими в нём, как мухи. – Морфинист, значит, – оглядывает он Макса, который только презрительно поджимает губы. – Нет, так не пойдёт. Давайте-ка останемся таким же раскладом, как и вчера.       Злость на болтливость брата делает Тень равнодушным, так что он не протестует. Стервятнику просто хочется уйти от Макса подальше, чтобы его минуло это милейшее настроение. – Полагаю, в таком случае ограничиваться нет смысла, – рассуждает вслух Макс, наливая себе ещё. – Напомните, на чём мы вчера остановились?   – На том, что некоторые знания губительны для разума больше, чем для тела. Отвечает ему Пётр так, будто они действительно прервали разговор минуту назад. Стервятник и Андрей невольно переглядываются. – Покажите, как с вашими карабинами управляться? – Рекс подавляет желание рассмеяться над дешёвой театральностью Макса. В эту игру они всегда могли играть вдвоём. – Давно я такого оружия в руках не держал.  – Пожалуй, – соглашается Андрей, но не сводит взгляда с Тени, который увлечённо рассуждает о том, что более изменчиво – разум или плоть.     В его глазах ясно читается недоверие. Тем лучше увести отсюда ревнивого брата, но это не мешает Стервятнику бросить никем не замеченный брезгливый взгляд на Петра.                                                    – Далеко отсюда до твоего завравшегося складовщика? – спрашивает Рекс, облокачиваясь о барную стойку, из-под которой Андрей достаёт револьвер и карабин. – Надышаться успеешь. Возьми пока, перезарядить сможешь? Стервятник рассматривает чужевременное оружие. Не то чтобы он умел пользоваться современным себе. – Ты вообще огнестрел держал до этого в руках? – Стаматин умудряется совместить во фразе жалость с явным презрением. – Предпочитаю холодное, – огрызается Рекс, не замечая от стыда, как Макс бросает быстрые взгляды в их направлении.  – Уж лучше бы у тебя с ним действительно обстояли дела получше. Ладно, на курок нажать сможешь, – Андрей берёт в руки карабин, показывая, как надо заряжать. – Я сомневаюсь, что дело дойдёт до стрельбы. Нужно всего лишь убедить Грифа, что ему и думать не стоит о том, чтобы переходить мне дорогу. – Тоже птичье, – отзывается Стервятник холодной тихой насмешкой, – почти родня. – Что? – Да так, воспоминания, – отмахивается Рекс. – Громкая кличка. – Громкая, – презрительно усмехается Андрей, – ему бы больше подошло стервятник. Сидит там на своём награбленном мусоре… Впрочем, что то, что другое – падаль. Возражать на это в общем-то нечего, но Рекс всё равно чувствует себя задетым за живое. По привычке он оборачивается на Макса в поисках молчаливой поддержки, но тот полностью поглощен разговором с этим пьяницей. На миг они с братом все-таки встречаются взглядами, и Стервятник пытается вложить в уже нетрезвую голову близнеца громкую мысль.         «Давай, расскажи им всё и проверим, как быстро мы сгорим к чертям». – Вы правы. Как сказано великими, если кто не умирает, то от могущества воли, я никак не могу перестать думать об этих словах… – начинает Тень, а потом резко замолкает, закашливаясь.   В глазах резко темнеет, заволакивает плотным туманом лица людей вокруг и его самого. Он как наяву видит – красная вязкая дрянь затягивает стены. Пульсирует. Дышит. Говорит. Зовёт. Наказывает. Тянется внутрь, бесплотными руками разворачивает сердце из сумки, щекочет его струны, тянет за хорды. От неё летят искры, осыпаются на коже трупными язвами, горят и кровоточат, льнут к своей матери.   – Нет, нет… Блять, нет. – Тень хватается за стол. Голова кружится нещадно. С ним давно такого не было.    С ним не было ничего подобного с тех пор, как он осознанно научился ходить за границы своего мира.   Он чувствует, как заваливается на бок, рискуя упасть на пол. Чьи-то руки поддерживают его, пытаясь привести в чувства. Странный голос начинает звенеть в его голове, каждое слово отражается от стенок черепа в такт пульсации красной плесени на стенах. Набатом звучит зов, успокаивающий и сулящий спасение.         «Вы все одиноки, я помогу вам прикоснуться друг к другу, проникнуть друг в друга, соединиться в одно». Когда-то он умел и уже давно разучился смотреть между слоями. Разделять нынешнее от прошлого и будущего. Картины, разрозненные, неясные, непонятные мелькают перед ним сводящим с ума калейдоскопом старой кинопленки.    «Я – лестница в небо, я – лестница в небо, я…». Макс всё-таки падает, потому что сам вырывается и растягивается на полу. Он уверен, что голос откуда-то оттуда: из-под досок, земли, червей и трупов. Нужно уходить, нужно перестать слышать то, что для его ушей не предназначено. Он так отвык от этого, так давно слышал голоса мёртвых, голоса Дома, голоса маленьких божков, играющих его жизнью. В ушах нарастает гул, а картины сливаются в красную мешанину из мёртвых тел. Нити, пути, линии – нужно зацепиться и выйти по одной из них, как и всегда, но он забыл, какого это. Он должен был лишиться своего проклятья по эту сторону изнаночного мира. Здесь всё тоже – та же серость, те же белые нити. Раздвоенная, тянущаяся из него самого, быстро откликается нитью брата. Нужно всего лишь идти по ней и ничего не слушать.           «Я проглатываю тебя, проглатываю». Макс приходит в себя одновременно с чувством того, как горит щека. Горит сильно и больно. На пару секунд ему кажется, что вывихнута челюсть. – Какого чёрта… – слышится голос Рекса за его спиной, и он узнаёт тяжесть рук близнеца на своём теле. – Он же пришёл в чувства, – отвечает невозмутимо Андрей. Тень поднимает взгляд на него, а потом на его брата. Из вихря разрозненных картин ясно обрисовывается сожжённое тело, расстрелянный в степи труп и покрытые язвами, пульсирующие стены заставленной картинами мансарды.   – Что это был за приступ? Эпилепсия?         – Из чего этот твирин? – вместо ответа спрашивает Макс первое, что приходит в голову, потому что только наркотики или нечто другое, освобождающее разум, позволяли так плавно скатываться в межслой.   – Твирь, – отвечает Пётр, неодобрительно глядя на своего брата, – трава степная. Дурманит разум и душу, если ты об этом. Обычно так сильно не действует. Сразу, по крайней мере. – Уезжали бы вы отсюда, – тихо отвечает Макс, – пока можете. Страшная земля. Стаматины смотрят на него с недоверием, вызванным больше удивлением, чем отрицанием.      – Не столько земля, сколько… – начинает Пётр, но Рекс грубо прерывает его, помогая Тени подняться. – Можно без лишних рассуждений, – он бережно придерживает брата, помогая опуститься на ближайший стул. – Ты тоже молчи. Потом обсудим. Макс согласно кивает. У него нет ни малейшего желания рассказывать двум присутствующим людям возможные варианты их смерти. Тем более думать о том, откуда в нём снова проснулась способность перепрыгивать по линиям, упокоенная много лет назад первыми походами на Изнанку и уроками от Лирохвоста. – Можем мы уже расплатиться с вами, чтобы вы оставили нас в покое? – Рекс обращается к старшему из близнецов, и тот, ещё раз взглянув на Тень, кивает, забирая с собой оружие. – Пошли. Соберем оставшихся людей, – кивает он Стервятнику, а потом, задержавшись, переглядывается с Петром.  – Я присмотрю за ним, – отвечает тот больше Рексу, чем собственному брату. Тень бросает на прощание что-то вроде «удачи». Свежий воздух несколько отрезвляет после затхлого подвального дыма и твирина. Рекс уверен, что с Максом ничего непоправимого не случится – иначе бы не оставил, но им обоим срочно нужно разобраться в происходящем, и чем быстрее они отделаются от лишних глаз и ушей, тем лучше.   – И часто с ним такое? – лицом самой тактичности выступает Стаматин, обгоняя его на пару шагов. – Раньше было, – делиться случайными фактами не хочется, но и придумывать что-либо другое сил уже нет, – это не болезнь. Он просто иногда слышит… Разное.   – Если это очередной медиум, поверь, парень, этот город приучил нас ко всякому. Но обычно, если эти откровения приходят под морфием или твирью, – грош им цена.     Рекс решает не пускаться в пространные рассуждения о том, что они так или иначе расширяют сознание, и просто молча кивнуть. Они оба заходят в какой-то полузаброшенный дом, где Андрей говорит одному из своих людей собрать остальных и ждать его на складах через четверть часа.   – Выдрессированы они у вас, – уважительно признаёт Рекс, глядя на общение Стаматина с подчинёнными. – Знают, что будет, если перечить, – самодовольно отзывается Андрей без лишней скромности, – местную шоблу легко на колени поставить. И не с такими я в столице справлялся. – Не сомневаюсь. Они переходят через пути, останавливаясь у дощатого забора, куда должна подойти маленькая армия через пару минут. Андрей невозмутимо достаёт портсигар, закуривает и предлагает Рексу. Тот не брезгует.  – Вам ведь это нравится? – спрашивает Стервятник между затяжками.    – Не нравилось – не занимался бы, – подтверждает Стаматин, одарив гостя недоуменными взглядом за странный вопрос.  – Есть разница между тем, чтобы делать нечто подобное для себя и по необходимости. Архитекторы вроде бы учатся за тем, чтобы не шататься по складам, вступая в разборки с местными бандитами. – Весьма ограниченный взгляд на архитекторов, – смеётся Андрей, – я учился, чтобы суметь перекроить этот мир. И чтобы брат знал, что я всегда ему помогу. – Перекроить мир? – Стервятник невольно выдыхает смешок вместе с дымом. – Весьма амбициозно звучит для маленького городка вроде этого. Что же тогда из столицы уехали? Обычно мир с головы перестраивают.  – Не болтайте о том, чего не понимаете. Здесь нашлись люди, которые в состоянии сделать то, чего не смог никто другой. Мы приехали к ним и ради них. – Занятно. И тем не менее вместо того, чтобы возводить мосты между старым и новым светом, вы занимаетесь кабаком и ружьями.  – Забавный способ донимать человека, держащего обе ваши жизни в руках, – Андрей для верности взводит курок на карабине. – Есть ещё, что сказать?   – На самом деле много, – Рекс насмешливо глядит прямо в дуло карабина. – Сейчас вы меня точно не убьёте. А через пару минут придётся дать мне оружие. Так что весьма бессмысленное бахвальство. Кстати говоря, хотите, покажу фокус?  Стервятник перехватывает пальцы Стаматина на курке. Его глаза прямо напротив дула. И ему совсем не страшно, потому что за эти пятнадцать с лишним лет они с братом пытались сделать это сотней способов. Пистолеты, петли, ножи – всё бессильно в том, чтобы убить их. Возможно, что-нибудь получилось бы, оторви им головы, но на такое они пока что не отваживались. Вероятно, Хранитель был весьма изобретателен, отправляя их в этот чудесный степной мир. Раздаётся выстрел. Последнее, что слышит Рекс, – оглушающий гул в ушах. В следующую секунду он открывает глаза совсем в другом месте.  Он пытается подняться с пола, глядя на едва освещённые портьеры и портреты двух женщин, простирающих руки к сцене. Удивляться чему-то за годы скитаний по краям Изнанки почти невозможно. Он бы и вовсе не переживал ни о чём, будь рядом Макс. – Нет, это никуда не годится! Совершенно бессмысленная, предсказуемая и непонятно зачем созданная постановка. Кто писал эти диалоги?! Сплошная бездарность. Я за пару минут мог бы набросать поэму в стихах в разы лучше, чем это жалкое зрелище… У Стервятника подкашиваются ноги, потому что этот голос он не слышал столько же лет, сколько они скитаются по степи. И именно этот голос, немного в другой своей ипостаси, отправил их в это удивительное путешествие. Чего в нём больше – ярости или радости от встречи – он и сам не может сказать.  – Не обязательно быть таким строгим критиком. Новое всегда воспринимается с трудом. Как вы сами говорили, коллега, как только ты начинаешь что-то понимать, первая твоя реакция — вытряхнуть из себя это понимание. Люди сопротивляются знаниям, особенно противоречащим друг другу.    – Да при чём тут знания?! – беснуется Табаки. – Это простая спекуляция словами! И это я – я! – вам говорю. Словоблудие без конца и края и ради чего?   – Любая подача материала словами автора имеет цену, – обижается Бессмертник, как будто гнев Шакала направлен именно на него. – Театр строится на словах, актёрам надо что-то играть, а знакомые сцены надоедают, даже если они безупречны. Особенно, если они безупречны.   – Допустим, – Шакал поднимает руки от подлокотников Мустанга, показательно капитулируя, – но я ни с чем не соглашаюсь! Спросим у нашего актёра, какого ему отыгрывать пьесу, противоречащую его сущности. – Просим, трагик, просим, – Марк картинно аплодирует, когда обернувшегося на голоса Рекса высвечивает прожектор. – Как ты мог?! – Стервятник бросается к краю сцены, за пределами которой мило беседуют два кукловода. – Мы… Мы семнадцать лет таскаемся в этой проклятой степи! – Я-то здесь причём? – искренне удивляется Шакал. – Не вы ли похвалялись тем, что вам любые двери нипочём? И разве моя вина, что одна из них вас утянула. Я предупреждал, что надо быть осторожнее.    – Ты не дал нам вернуться в Чернолес. В наш Лес!  – Во-первых, Лес не ваш. Он даже не мой. И ничего я перед вами не закрывал, может, чуть-чуть спутал дни и ночи. И ни из-за своей прихоти. Вы хоть помните, что натворили? Во-вторых, вы доводили меня семнадцать раз за все ваши воплощения – обречь одно из них на небольшое изгнание за мои потраченные нервы кажется справедливым. А вы что скажете, коллега? – вежливо интересуется он у Бессмертника.   – Не понимаю, в чём, собственно, проблема? – он скучающе складывает руки на трости. – Весь мир – театр. Не только наш мир, но и все другие. Вы съездили гастролями в другие места и что с того? Вернётесь на родную сцену и, может, даже забудете весь этот маскарад. – Мы вам не марионетки! – Рекс пытается произнести каждое слово отдельно, чтобы до его собеседников лучше доходило.     – Верно, – кивает Марк. – Марионетки хоть кому-то да нужны. – Вы меня расстраиваете, – Табаки тяжело выдыхает, будто пережить этот удар для него то ещё испытание. – Уж вы-то должны были понять, что границы создаёт только ограниченный угол восприятия. И вот вам дарят возможность взглянуть на всё с другой стороны, а в ответ лишь упрёки.   – Мы можем просто вернуться Домой? – уже спокойнее просит Стервятник, хотя превращение его тела в кукольный костюм должно было добавить в его голос хоть каплю страха.   – Да можете, конечно, – Шакал наблюдает за ним, вытянув от недовольства губы трубочкой. – Доиграйте то, что вам отмерено, и вернётесь обратно. И всё-таки я настаиваю на том, что эта пьеса – ужасна, – продолжает Табаки, обращаясь к Марку. – Можно было бы придумать куда более стоящее представление!       – Может, в следующий раз вы останетесь довольны, мой друг, – отвечает Бессмертник, – сейчас у нас нет иного выбора, кроме как досмотреть её до конца. Табаки разворачивается на коляске, потряхивая всеми своими бесчисленными безделушками. – Ах да! Теперь вы можете умереть, так что советую вести себя аккуратнее. – Что… – Стервятник пытается произнести хоть слово, но на его лице белая гладкая маска, и он может лишь встретить пустой взгляд чёрных глазниц другой такой же маски, направляющей на него дуло карабина. Гул в ушах стихает, потому что его не было. Пальцы Рекса всё ещё лежат на пальцах Стаматина, рискующие в любой момент задеть курок.  Он быстро отшатывается назад, всё ещё загипнотизированный смертельной пустотой дула, грозящей отправить его в этот раз совсем в другое место. Куда именно и насколько он проверять совершенно не хочет. – И это фокус? – Андрей смеётся над ним в голос. – Смело, не спорю, но чтоб фокус… – А Бессмертник в вашем городе имеется? – спрашивает Рекс единственное, что осело в его голове, чтобы хоть как-то заглушить этот хохот.   – Да, – протяжно отвечает Стаматин, с подозрением посмотрев на него. – Только не говори, что ты знаешь Марка Бессмертника, но никогда не слышал о нас. Я не переживу этого удара. Стервятнику хочется спросить про театр. Есть ли он здесь, или это некое межслойное пространство, но поблизости начинают мелькать чужие лица, и вокруг за пару минут собирается немалая толпа. Человек двенадцать, считая их с Андреем.    – Идём тихо, – обращается к своим Стаматин, позабыв об ударе по самолюбию. – Врываетесь к Грифу и наставляете стволы на всё, что движется. А дальше я с ним говорить буду. Народ кивает с карабинами, револьверами и обрезами наперевес. Стервятник покрепче сжимает переданный ему огнестрел. От мысли о том, что именно сейчас он может умереть от шальной пули где-то посреди чужой разборки на краю несуществующего в его родном измерении города в межвременной петле на границах Изнанки и чужой фантазии, ему становится плохо. Причудлива же судьба. Они выстраиваются по двое; первая пара уверенно идёт по направлению к одному из складов.      Дальше всё происходит быстро и даже красиво – если бы было время оценить со стороны. Незапертая дверь раскрывается от удара ногой, и их отряд врывается внутрь, быстро заполняя не слишком большой склад. Внутри человек семь, если он смог увидеть всех, не считая главаря, которого держат на прицеле двое по бокам от него. На него и ещё на одного парня не хватает людей, один остаётся снаружи, и только потом входит Стаматин с револьвером в руке.      – Так это ты, Андрей! – Гриф говорит спокойно, будто потенциальная угроза уничтожить его и всю его шайку лишь шутка. – Напридумывал тоже так пугать.    Стаматин ещё раз показательно оглядывается по сторонам.   – Твои пусть глупостей не творят, – советует он. – Так какие-никакие мозги имеются, сообразят, – кивает Гриф, – сигареткой не угостишь? – Нет, – Андрей подходит ко всё ещё сидящему на ящике Грифу поближе, – не заслужил. Тот кивает, разводя руками, демонстрируя к тому же, что в них ничего нет. – Мы ведь вроде договаривались. И ты не таким тупым, как все остальные тут, мне показался. Хочешь сказать, я ошибся? – Гость дорогой, а что же так кипятиться?.. Гриф не успевает договорить, потому что кулак гостя заставляет его накрениться вбок, а затем и вовсе свалиться на пол. За его телом следуют верные дула карабинов.     – Да что ж я сделал-то?   Пытается выдохнуть он, сплёвывая кровь из разбитой губы. Андрей не даёт ему закончить мысль, с размаху ударив ногой в живот. Гриф выдаёт короткий стон, оборвавшийся на вдохе.       – Думал, я не узнаю? – он присаживается рядом, ухватив мечущегося Грифа за плечо. – Я, знаешь, сначала действительно на термитских подумал. Мало ли что этому дурному народу в голову придёт. Потом смотрю – нет, всё-таки твои ребята. Я что говорил? Ничего, что моё – не трогать. В моём баре не балагурить. Девок моих не сманивать. А уж украсть у меня, надо ж было догадаться. Совсем тут обнаглели в изоляции своей?      – Я верну, – выдыхает Гриф едва различимо, стараясь отдышаться и расправить застывшие рёбра.    – Не сомневаюсь, – весело говорит Андрей, – ещё и от себя что-нибудь приложишь, так?   Тот кивает. – А на будущее, – Стаматин хватает его за горло, прижимая к полу, – выкинешь подобное ещё раз, и такого дружеского предупреждения не будет. Всю вашу псарню перестреляю, а тебя над воротами вашими вздёрну другим в назидание. Понятно?      Снова кивок, но короткий, потому что пальцы Андрея всё ещё крепко сжимают за горло, не давая дышать. – Своих ко мне с поклоном пришлёшь, чтобы всё обратно вернули. И патронов отсыпь – за моральный ущерб. Больше он ничего не говорит, разворачивается, жестом призвав весь свой народ следовать за ним. Замыкающие всё ещё не опускают оружие, хотя большая часть присутствующих собирается рядом с Грифом. Когда дверь склада захлопывается за ними, Рекс подавляет желание зааплодировать. Выглядело эффектно – ничего не скажешь. – Вот и считай, собирались зря, – ворчит Стаматин, оглаживая костяшки пальцев, где от очередного удара сбились едва зажившие корки. – А может, и не зря. Пусть знает, что я и не таким числом его возьму. Расходитесь по домам, парни. От меня потом долю возьмёте.   Мужики расходятся, только двое из них остаются о чём-то переговорить со своим главарем. Стервятник в это время рассматривает с виду заброшенную станцию невдалеке. Скорее бы. – Ну-с, спасибо за сотрудничество, – Андрей ловко забирает у него карабин, разряжая. – Всегда пожалуйста, – огрызается Рекс, – теперь в расчёте? – Вроде того. Как вернемся, объясню, как дойти до Омута, и Еве письмо передам. Она вас примет, но не наглейте. Пара ночей – и выметайтесь оттуда.  – Надеюсь, так и будет, – Стервятник говорит совершенно искренне, а дальше невпопад спрашивает, не в силах выкинуть свое личное недавнее путешествие из головы. – А театр у вас здесь имеется? Интересно было бы взглянуть.    – Так ты всё-таки с Бессмертником знаком что ли? – Андрей выглядит по-настоящему оскорблённым.     – Можно и так сказать. Скажите как дойти или нет?      – Тут недалеко, – Стаматин указывает на выход из складов, – через сквер, а потом направо. Увидишь.    – Спасибо. Тогда передайте всё моему брату. В лице Андрея ясно читается осуждение. Стервятник почти что слышит брошенное вслед «будь это мой брат, я бы не оставил его после припадка наедине с людьми, пару часов назад угрожавшими вас убить». Но не объяснять же, что, возможно, Бессмертник – единственный в этом городе, кто прольёт свет на происходящее, так что Рекс просто уходит.    До театра он добирается на удивление быстро, хотя город и пытается запутать его своим однообразием, и даже не удивляется, что на пороге его встречает нечто в птичьем костюме.    – Нельзя туда, там репетиция. – Понимаю, – поджимает губы Рекс, потому что окружающая сюрреалистичность уже начинает надоедать, – я один из актёров. Пропустил начало. Владелец птичьей маски слегка склоняет голову, рассматривая его. Стервятник невольно засматривается на это простое движение, невольно вспоминая, как они с братом выглядят, когда принимают свою истинную форму.  – Да, вижу. Проходи. Театр действительно тот же, только теперь Марк стоит на сцене сам, пока мимо него снуют трагики. – Чем могу помочь? – вопрос звучит весьма вежливо для очередного Хранителя или кем бы он там ни был.           – Для начала я хочу знать, сколько нам здесь ещё быть. – Вы сами решаете, когда уйти, – следует незамедлительный ответ, – дверь позади вас. – Прекрасно. А теперь, если можно, ответьте по существу. – Я, право, понятия не имею, чего вы от меня требуете. Я даже не знаю вас. Рексу хочется ответить что-то грубое и дерзкое, но вместо этого он выдыхает и насколько может искренне просит. – Если мы всё забудем, когда вернемся, если даже вы, возможно, забываете всё, что происходит. Зачем это притворство? Зачем так нас мучить?           – Во-первых, я лично не забываю. Да и он не забывает, хоть и пытается. Во-вторых, должность у нас такая, – Бессмертник раздражённо вздёргивает подбородок. – В-третьих, у каждого всегда своя роль. Не нами это придумано. Даже у нас есть роли, пусть и более завидные. Если бы вы слушали, что вам говорят, не задавали бы лишних вопросов. А теперь – вон отсюда. Не ломайте ход спектакля. – Но…   – Кажется, ваш брат прямо сейчас снова видит один из возможных исходов будущего этого города. Поверьте мне, песчанка вещь заразная. Настолько заразная, что даже сквозь прыжок может заразить.    Стервятнику остается только бросить гневный взгляд на очередного кукловода в их странном мире и поспешить обратно к Стаматиным. Едва ли Тень уже успел добраться куда-нибудь. Путь он помнит неплохо, хотя это и кажется странным в свете последних событий. Всех троих он обнаруживает за тем же столом, где Макс – куда более трезвый, чем можно было бы предположить – бормочет что-то несуразное.          – Не выходи никуда на десятый день, Пётр. И без того сгоришь. Еву береги, Андрей. Фархад с того света её позовёт. Братья Стаматины смотрят на его близнеца молча. Явно напуганные словами, которые Рексу, да и Максу наверняка, не говорят ничего.      – Макс, – Стервятник осторожно поворачивает его лицо к себе, заставляя сосредоточиться на чём-то реальном. Пусть и относительно. – Как ты назвал те круглые водоросли? Тень сначала теряется от внезапности, потом прикрывает глаза, явно борясь с чем-то внутри себя, и наконец отвечает, вернувшись.   – Патрокл и Ахилл. Потому что ты на них настоял. Губы Рекса трогает лёгкая улыбка. Измождённый из-за странных прозрений вид брата злит до невозможности. И почему им опять нужно это терпеть, ради чего? Ради того, что кто-то играется в вершителей судеб, разбрасывая их души так, как заблагорассудится? С чего бы им вообще играть по их же правилам? Зачем и дальше покорно надевать свои маски и выходить на сцену.    – Я выстрелил себе в голову и встретил Табаки. Не знаю, насколько этот город похож на то, что было у нас, но у них тоже есть свой Хранитель. Или кукловод. Кто-то, кто как наш смотрит с другой стороны. Они оба обсуждали нас и нашу «пьесу», – Рекс выплёвывает это слово, будто яд. – Шакал сказал, что мы должны быть благодарны за наши маленькие каникулы. И что скоро мы можем вернуться обратно. Да, ещё мы теперь смертны, так что надо быть осторожнее. Макс долго смотрит на него, потом на Стаматиных, в глазах каждого из которых застыл немой вопрос об их здравомыслии. – То, что ты видишь, вероятно, будущее. – Да, я так и подумал, – Тень пытается избавиться от видений чего-то ужасного. – Болезнь отвратительна. – Пойдём, пожалуйста, – Рекс тянет его вверх, позволяя опереться на своё плечо, – раз мы снова смертны, не хочу тратить время ни на что, кроме нас. Они медленно бредут к выходу, пока две пары глаз синхронно провожают их спины. Пётр внимательно смотрит на количество выпитого им с утра, потом на близнеца и только тогда спрашивает. – Ты ведь тоже это слышал? – Да, – мрачно кивает Андрей, – и мне совершенно не нравится ничего из сказанного. Чёрт бы побрал всех этих провидцев. – Ну, не всех, – мягко напоминает Пётр. – Надо бы расспросить их с пристрастием. В конце концов, это может быть лишь дешёвым трюком. – Ради чего?        – Пока не знаю – но не люблю упускать тех, кто разбрасывается словами о нашей с тобой смерти, на все четыре стороны. Пойду-ка я к Еве с ними. Ещё чего доброго ей мозги промоют. Фархад ещё этот…   Пётр, как и всегда, слегка бледнеет при его упоминании, но быстро пьет оставшийся твирин и встает вслед за братом.    – Я с тобой. Хотелось бы из первых уст про этот десятый день услышать.    Тем временем Макс несмело ведет брата, петляя, по улицам, вспоминая, как велел идти Андрей. – Зачем ты там устроил такое представление?    Рекс кривится, когда слышит очередной театральный подтекст. – Надоело следовать их правилам. Я просил вернуть нас Домой; вместо этого мне сказали доиграть, что отмерено – что бы это ни значило.   – И ты решил не доигрывать честно, а устроить саботаж? – Тень со злости останавливается прямо посреди дороги. – А теперь мы, вероятно, упустили единственный шанс вернуться. – Я им больше не верю, – Рекс берёт брата за руку, уводя дальше. Мост на ту сторону реки уже виднеется. – Они могут говорить что угодно, а потом забирать память об этом. Пусть хоть раз разберутся с последствиями того, что они не могут контролировать.     – По-моему, из-за чего-то подобного мы и оказались здесь, – Тень устало прикрывает глаза, подчиняясь настойчивости близнеца. – Впрочем, что сделано, то сделано. Тем более, раз мы теперь достойны умереть… Всегда можно просто выйти из игры вдвоём. – Пока не думай об этом, – Стервятник ласково проводит пальцами по его плечу.        – Есть ещё что рассказать из твоего гангстерского налёта на местных? – нарочито бодро интересуется Макс, пытается хоть чем-то забить нарастающую тревогу и шум города вокруг.      – Кроме того, что я выстрелил себе в голову и, вероятно, умер – ничего интересного. Как у вас?      – Мне рассказывали про здания с переменной плотностью, – Тень невольно увлекается недавними воспоминаниями о по-настоящему увлекательном разговоре с Петром. – Очень занимательно. Оказывается, эти лестницы построил Пётр. Удивительно, правда? Они чудесны.  – Можем дойти до их Башни, – предлагает Рекс, подавляя ростки неоправданной ревности. – Если они так её превозносят, наверняка, в ней что-то есть.    – Я пытался расспросить о ней больше, но Пётр сказал, что я должен сначала увидеть всё своими глазами. Думаю, он прав. Может, нам удастся ещё с ними пересечься, если нас не сочтут совершенно сумасшедшими после всего, что ты наговорил. Да и я тоже. И ещё сказать про нас в конце – как будто они не догадаются.       – Думаешь?..     – Более чем уверен. Ты же видел их взгляды.    Стервятник покрепче сжимает ладонь брата, пока они бредут мимо Омута вперёд, к очертаниям Собора. По рассказам Петра Тень представлял себе это загадочное здание немного иначе. Но не успевает у него сформироваться хотя бы одна ясная мысль о чем бы то ни было, как всё его существо занимает один лишь вид Многогранника. Макс замирает, прикованный ослепляющим солнечным светом, отражающимся ото всех зеркальных слоев, ослепляя, убивая своим совершенством и невозможностью. Тень наверняка знает, что не видел ничего более прекрасного в своей жизни. – Это невозможно… – Стервятник выступает вперёд, будто защищая брата от того неизвестного, что скрывает в себе противоречащая всем известным законам шипастая роза гениев архитекторов Стаматиных.       Но Макс легко оттесняет его, подбегая ближе. С каждым шагом он как будто становится моложе. С него слетает всё то, что наросло за годы скитаний: от вечной усталости до отпечатка мрачного цинизма. Стервятник хочет погнаться за ним, но не может сделать и шага, завороженной своей Тенью. Чем дальше убегает его близнец, тем острее Рекс чувствует, что прямо сейчас что-то меняется, отделяя их друг от друга невидимой острой стеной. И если он прямо сейчас не преодолеет то непонятное внутреннее содрогание, которое вызывает в нем Многогранник, брат убежит куда дальше, чем на несколько метров вперед.           – Нужно подняться наверх!   – Зачем? – спрашивает Рекс уже на ходу, пытаясь нагнать брата, который непривычно для себя быстро бежит вверх по бесконечным ступеням. Никакого ответа не следует. Они просто несутся всё выше и выше по лестнице, уходящей под своды неба, огибая стеклянные грани. Внезапно они налетают на преградивших им дорогу детей на одной из площадок. – Дальше вам нельзя, – строго приказывают они, сверкая пуговичными глазками. – Только детям можно. – Вообще-то мы тоже дети, – Макс указывает на их отражение в одной из граней. – Посмотрите. Или вы всегда верите только своим глазам? Пёсеголовцы и Рекс оборачиваются, глядя на то, как незеркальная поверхность чудом отражает двух мальчишек в зеленых майках.    – У тебя нога как у пирата! – произносит кто-то из маленьких охранников, и Макс самодовольно постукивает по деревянному протезу. – Даже круче, тут суставы есть. Дети недоверчиво переводят взгляд на них нынешних. – Но здесь вы ведь взрослые?.. Или это фокус какой-то? – Вроде того, – Тень присаживается на колено, чтобы быть с ними одного роста. – Нам говорили, что это место строилось для одного великого человека. Почему же здесь так много детей? – Хан разрешает нам тут оставаться. – Давай так сделаем, – Макс роется во внутренних карманах и достаёт несколько старых отмычек. – Когда-то они здорово выручали меня. А за это вы поговорите с тем, кто тут у вас главный. Мы не причиним вреда ни вам, ни этому месту. Нам всего лишь хотелось бы взглянуть на него изнутри.   В голове у его собеседницы явно строятся сложные умозаключения, но наконец детский кулачок сжимается вокруг отмычек, и быстрые ноги уносятся по лестнице вверх. – Зачем тебе это? – Рекс провожает взглядом удаляющуюся девчонку.   – Если я хотя бы приблизительно понял то, о чём говорил Пётр, то эта Башня своего рода линза. – И что с того? Рекс замолкает на полуслове, потому что Макс внезапно хватается за его ногу, всё ещё стоя на колене. Стервятник опускает взгляд на него, но брат смотрит только вперёд, на спускающегося к ним парнишку лет десяти и комкающего в руках песью маску. Его болезненный вид плохо вяжется с теми детьми, что встречались им на улицах, но и наталкивает на какие-то неясные воспоминания.   – Я же говорил, что ещё встретимся, – весело приветствует он Тень, – только ты вымахал в чёрт знает что. Раньше ты мне нравился больше. А это Стервятник, да?    Тень несмело протягивает руку вперёд, касаясь плеча мальчишки. – Лирохвост?.. – Ну я. Я же говорил, что пойду дальше. Думал, что уже всё, а вот куда занесло. – Я думал, из наших только мы здесь, – Макс всё ещё держит старого друга, как будто он может просто раствориться в воздухе.  – Много чести, – усмехается мальчишка, нагловато, но тепло улыбаясь. – Ты выглядишь куда более…   – Живым, – подсказывает тот, – знаю. Не спрашивай, я сам ничего не понимаю. Но внутрь идти не советую. Я разглядел вас за гранями в своём собственном отражении. Зайдёте туда – обратно уже не выйдете. По крайней мере, такими, какие сейчас. Если вам тут нравится, то, конечно, идите. Стены вас примут, но заберут всё, что могут. А если вы всё ещё надеетесь вернуться, не рискуйте. – Но ты ведь понимаешь, что рано или поздно вам придётся уйти отсюда? – Макс пытается собрать воедино все разрозненные факты, что сумел вызнать у Петра. – Да, – Лирохвост не выглядит слишком опечаленным этим фактом. – Но жизнь я уже получил, а там – разберёмся. Тень выглядит чересчур нездорово от всего, что слышит вокруг себя. Рекс не может думать ни о чём, кроме того, что они стоят высоко над землёй на узкой платформе без перил, а Макс едва ли не раскачивается из стороны в сторону на ветру. – Какова вероятность, что я просто сошёл с ума или не выбрался из очередного трипа? – спрашивает он у них обоих. – Мала, – первым отвечает Лирохвост. – Но никогда не равна нулю. Помнишь наш спор о том, можно ли менять нити, если видишь их? – Хочешь сказать, что ты был прав и всё-таки нельзя?   – Нет, но, оказывается, самый большой риск – стереть самого себя из ткани мироздания. Так что вопрос, надо ли.        – Вы об этом так, между делом говорили? – обиженно интересуется Стервятник, припоминая немногочисленные упоминания брата о своём межслойном друге.   – Да ладно тебе, – Лирохвост по-прежнему мнёт в руках стащенную с головы маску. – Надо же как-то вечность коротать. А теперь время дорого, так что мне бы пора возвращаться. – Нет идей, как бы нам вернуться обратно? – Рекс помогает брату подняться. – Единственной дорогой, которой ещё не ходили, – Лирохвост пожимает плечами так, как будто ответ очевиден. – Приятно было ещё раз увидеть тебя, вас обоих. Хоть и в таком виде. – Да мы вроде бы ещё ничего, – Тень оглядывает Рекса, стараясь выискать в нём признаки их столь явной порченности. – И мне тебя, друг. Тебя здесь точно не ожидал…      – Я, честно говоря, тоже. Думал, привиделось там, внутри, – он протягивает руку на прощание сначала Тени, а потом Рексу. – Уверен, вы найдёте то, что ищете. Обычно вы так всегда делаете. – Надеюсь, – легко отзывается Макс, глядя, как его потерянный друг уносится куда-то далеко. Он не похож сам на себя, но в последний раз они виделись, кажется, в другой жизни. – Ты его чувствовал? – спрашивает Рекс, когда они медленно спускаются обратно. – Нет. Меня просто тянуло сюда. Здесь же так… Не по-земному. Удивительное место.   После Многогранника случайный взгляд на Собор воспринимается почти болезненно. Паучьи лапки аркбутанов неприятно напоминают о Пауках и о Могильнике. До дома Евы они добираются быстро, всё ещё под впечатлением от всего услышанного за последний час.   Стоило хотя бы для приличия удивиться, увидев в Омуте Стаматиных, но сил на что-либо не осталось. Хотелось поесть чего-нибудь и лечь спать. Может, повезёт, и они не проснутся.       – Они вовсе не такие пугающие, как ты о них рассказывал, Андрей, – мелодичный голос Евы немного успокаивает разгорячённые нервы. – Мы ещё менее пугающие, чем выглядим, – Макс по-джентльменски берёт протянутую руку, оставляя на ней легкое касание губ, – спасибо, что приютили нас. Надолго мы не задержимся. – Это мягко сказано! – начинает Андрей, но Ева перебивает его, отмахнувшись.   – Не слушайте его, он слишком груб. Оставайтесь столько, сколько нужно. Иногда этот дом ощущается чересчур пустым, я рада гостям.   – Благодарим за гостеприимство, но мы действительно спешим, – говорит Рекс просто, чтобы что-то сказать и не выглядеть пугающе молчаливым отблеском брата. – Нам нужно уезжать дальше. Ева только мягко улыбается и удаляется для того, чтобы принести чего-нибудь поесть. Никто не возражает, но Андрей не дает им сделать и шага внутрь.   – Обычно те, кто пророчит смерть мне или моему брату, сами становятся мертвецами.    – Значит, вы плохо знаете пророков, – на настоящую злость нужны силы, а у них даже такой малости не осталось, – правда, я и сам не пророк. Я вижу то, что вижу.  – То есть вы просто решили нагнетать странными высказываниями своё и без того подозрительное присутствие?   – Чего вы хотите? – Стервятник легко оттесняет брата подальше от местных. – Вас никто не заставляет верить ни единому нашему слову.   – Хотелось бы услышать хоть слово правды, если уж вы сами завели речь о наших судьбах. Макс смотрит на брата всё ещё с тенью осуждения во взгляде за его не к месту разыгравшееся желание сломать негласные каноны, но, поняв, что их так просто не отпустят, говорит устало и смиренно: – Рассказывай теперь до конца. Если ломать, то основательно. А может мы вообще здесь не единственные такие. Хоть что-то узнаем, что с этим городом не так.  – Так и быть, – Рекс переводит взгляд с Тени на Стаматиных, – тогда вопросы и ответы. Честно и без обиняков, хоть бы и звучало всё совершенно безумно.    Возвращается Ева с кувшином то ли вина, то ли воды и с нарезанным ломтиками мясом. Внезапная перспектива умереть заставляет задуматься о еде как о чем-то необходимом, а не просто как о средстве избавления от неприятных ощущений голодных спазмов.    Она ставит всё на низкий столик и явно собирается что-то сообщить, но Андрей аккуратно и даже нежно перехватывает её за руку, сказав что-то на ухо. Та недоверчиво окидывает его взглядом, но в конце концов кивает и удаляется из дома. Пётр недоуменно следит за ней, на что Андрей только безмолвно сжимает его ладонь. Больше о странном поведении хозяйки никто не говорит.                        – Откуда вы на самом деле? – Из другого мира, – тут же отвечает Рекс. – Для создателей Многогранника перспектива иных миров вряд ли покажется невозможной.  – Мой брат может ошибаться, – отвечает Макс, загипнотизировано глядя на мясо. Возможно, он не ел ничего годами. – Вполне вероятно, мир у нас один и тот же. Но время и пространство разные.     – Каков ваш мир? – звучит спокойный голос Петра, будто его и впрямь не удивляет ничего из сказанного.       – О, можете не представлять себе нечто вроде Уэллса. Полагаю, эта реальность развилась бы в нашу через несколько десятков лет. – То есть вы всерьез утверждаете, что вы из параллельного мира? – Андрей звучит не столько скептически, сколько угрожающе.             – Не из параллельного, – поправляет Тень, – будь мы из него – были бы вашими двойниками. Мы вовсе из другого клубка нитей. Не уверен, что наши с вами вообще пересекались. – А если слегка поподробнее? – Пётр, очевидно, более расположен им верить. – Мы ответили, – Рекс сам не слишком горит желанием выслушивать объяснение о теневом межслойном мире, где каждая судьба не более чем нить, протяжённостью от одного пространственно-временного континуума в другой. – Ваша очередь. Что, чёрт возьми, в этом городе такого, что из всех существующих во вселенной нас притянуло именно сюда?     – Как вы себе представляете ответ на этот вопрос? – Андрей почти насмехается над ним. – Кажется, я начинаю догадываться, в чём дело, – Пётр задумчиво чертит что-то невидимое грязным ногтем в воздухе над столом, явно прикидывая нечто в уме. – Ты знаешь, из чего он на самом деле… Если коридор Эшера замыкается сам в себе. Странно, что я не думал об этом раньше.   Андрей слушает брата внимательно и сосредоточенно, явно улавливая в его путанных рассуждениях с самим собой гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд.    – Это идеально для того, для чего он задуман, но кто же знал, какого будет его отражение.   – Я ни слова не понимаю из того, о чём вы говорите, – перебивает Стервятник, – но если правильно уловил суть – ваша Башня проткнула не только землю, но и что-то между этой реальностью и другими. – И нас затянуло сюда, как песчинки в водоворот. – Не совсем верная метафора, – Пётр всё ещё размышляет над чем-то. – Там дело в течениях или рельефе, а здесь нечто вроде вакуума. – Честно говоря, не так важно, почему это произошло, – Рекса слегка напрягает, что из области привычной метафизики они перешли в физику, потому что, по его опыту, ничего из реального мира не решало проблем на той стороне. – Важно, что теперь с этим делать. – Вероятно, ничего, – Макс наливает себе и Петру вина из графина, – даже если мы найдём ответ с помощью математики и расчётов, это ни к чему не приведет. Ты почти убил себя меньше часа назад, но в итоге здесь и ничуть не вредим. Как такое объяснить?              – Для вас это может и не важно, – Андрей разворачивается к брату, который впервые за последние годы игнорирует выставленное на стол спиртное. – Если всё так, то что нам теперь делать? Внутренний Покой должен быть герметичен во всех мирах.               – Да, – Пётр так сосредоточен, что Сиамцы даже умолкают на время. Слишком явственно ощущается его тревога за свое детище. – Нужно поговорить с Симоном. Так не должно быть. Он – мы – это учли, даже если не думали об этом.        – Как можно что-то учесть, не думая об этом?.. Тень вопрошает в пустоту, а через несколько минут напряжённого молчания, в течение которых Сиамцы пытаются поесть хотя бы немного, возвращается Ева.       – Они сказали, что вы можете прийти, – говорит она с порога, обращаясь к Андрею. – Они со вчерашнего дня чувствуют что-то неправильное.    – Так, – старший Стаматин встает, утягивая за собой брата и всех остальных. – Во всем этом городе есть только одна семья, наиболее приближённая к тому, о чём мы сейчас говорили. Больше я не знаю никого, кто мог бы помочь.  – Не думаю, что стоит приводить посторонних к ним, – Пётр окидывает Еву таким взглядом, будто она предала лично его, исполнив просьбу брата. – Особенно в такое время. – Я бы не стал, если бы речь не шла о Многограннике, – Андрей быстро заводится, и очевидно, что под этими безобидными фразами скрывается нечто большее. – Будь моя воля, я бы вообще не подпустил бы тебя лишний раз к ним.  За почти два дня общения с ними можно понять, что Пётр нечасто являет собой образец здравомыслия, но в этот раз он только одаривает брата красноречивым взглядом и, заключив, что теперь уже спорить бессмысленно, весьма нелюбезно говорит Сиамцам следовать за ними.            Спорить действительно бессмысленно даже с необходимостью такого неприятного опыта, как бросание самих себя из одной точки города в другую без малейшего объяснения смысла этого действия, но в этот раз хотя бы идти недалеко.     Им обоим говорят ждать снаружи, пока Стаматины договариваются с кем-то о них. Приходится подчиниться и пялиться на Собор, подмечая все его несовершенства, пока за их спинами не раздаётся голос вроде бы Петра, зовущего их на что бы то ни было. Удивлению стоило бы исчезнуть из спектра их эмоций примерно три-четыре события назад, поэтому присутствие ещё одной близнецовой пары воспринимается не более занятным, чем витиеватый предмет интерьера. Впрочем, их статный вид невольно внушает некоторый трепет, да и то, как держатся рядом с ними Стаматины, впечатления совершенно не убавляет.      – Наши незваные гости, – представляет их Андрей, – братья Хейфиц. Имею честь представить наиболее влиятельных людей наших краев – Георгия и Симона Каиных.      Сиамцы вежливо склоняют головы, не особо представляя, что должны делать. – Значит, из-за вас столько шуму в городе? – говорит один из них, сложно определить, кто именно. Звучит это не угрожающе, а со снисходительной усмешкой.     – Кажется, до нынешнего часа о нас знали только эти двое, – Стервятник указывает на Стаматиных. – Это уникальное место, – говорит второй, сидящий в кресле и развёрнутый только полубоком к ним, – город весьма чувствителен к переменам. Тем более к таким, как вы, если верить всему сказанному. – Поверьте, мы не хотим оставаться здесь ни минутой больше, при всём уважении к вашему чудесному Безымянному городу, – Макс пытается понять, что именно от них хотят, – если бы мы знали как, мы бы ушли.   – Вам что-нибудь известно про кротовые норы? – спрашивает тот, что заговорил с ними первым. Причём спрашивает не у них, а, кажется, у всех присутствующих. В ответ раздаётся только треск поленьев в камине. – Червоточины, иначе. Они образуются, потому что существуют две точки в пространстве и времени, соединяясь условным туннелем между собой. Как раз такой туннель образовался, когда Многогранник проткнул ткань нескольких миров.                     Взгляды Сиамцев невольно возвращаются к Стаматиным. Что бы они ни думали об этой странной парочке, но построить нечто, проткнувшее мир, – это чудо, хоть и не такое, каким обычно представляется.    – Но мы ведь не делали этого… – начинает Андрей, но Георгий жестом прерывает его.      – Башня нарушает известные нам законы физики. Почему бы ей не нарушать те законы, о существовании которых мы можем лишь смутно догадываться? – При всём уважении, – снова вступает Тень, прерывая не начавшийся спор, – что с этим делать? – Вы – одна из этих точек, молодые люди, – раздаётся голос из кресла у камина. – Если убрать её – всё разрешится само собой. Пока до Сиамцев доходит истинный смысл сказанного, Стаматины тоже безмолвно переглядываются, бросая настороженные взгляды на Симона. – Вы хотите… – Нас убить? Как всегда при сильном волнении они начинают говорить друг за друга. При этом смелом предположении губы Симона трогает мимолётная улыбка, на удивление выглядящая весьма добродушно.        – Зачем же? Вы сами себя убьёте.   Тень удерживает Рекса, не давая тому выступить вперёд и сказать что-то резкое. С этим он прекрасно справится сам, одаряя предупреждающим взглядом Стаматиных, которые тоже не избегнут наказания за такое вероломство. Легко они с братом точно не сдадутся.           – Весьма смело с вашей стороны предположить, что мы радостно кинемся исполнять то, что вы так любезно советуете. – Едва ли это можно назвать советом, – Георгий смотрит сквозь них, будто их тут и нет. – Это просто решение проблемы как вашей, так и нашей. Вы ведь явно хотите вернуться к себе, где бы это ни было.         – Да, но желательно живыми, – Рекс нетерпеливо вырывается из хватки близнеца, – возвращение, будучи мёртвыми, нам явно ни к чему. – Странная мысль, – вновь говорит Симон, – неужели вам всё равно, что станется с вашим духом после смерти? Я встречал людей, не верящих ни во что и не желающих чего-либо после своего ухода, но сдаётся мне, что ваше присутствие здесь указывает на совершенно иное отношение к природе вещей.      – Если наша смерть закроет туннель, то вы, очевидно, останетесь в выигрыше. А что станется с нашим, как вы говорите, духом? Он ведь просто исчезнет. – Если вы так считаете, – мягко соглашается Симон, будто предмет разговора не более, чем изменчивая погода. – Я же склонен думать, что многие духи бессмертны, если достаточно сильны для этого. – Да о чём вы?! – не выдерживает Рекс.     – Что есть смерть, как вы считаете? – Симон никак не реагирует на его грубость, но и ответа не ждет. – Впрочем, не так важно её присутствие, сколько её отсутствие. Истинное бессмертие в памяти. Очевидно, здесь вы действительно исчезнете, поскольку памяти о вас не останется. Но, вероятно, вы вернётесь туда, где вас помнят.   – Чёртов старый шутник! Я убью этого дряхлого пройдоху на другом Круге, если выживем, – внезапно в сердцах бросает Стервятник, вспомнив брошенные вскользь слова Шакала. – И Лирохвост сказал о том же.  – Той дорогой, которой мы ещё не ходили, – повторяет Тень и не может не взглянуть с восхищением на Каиных, догадавшихся о разрешении их загадки гораздо раньше, не имея тех подсказок, что бросали им самим старые друзья. – Невероятно.   – Видимо, теперь вы со мной согласны, – утверждает не глядя Симон.         – Да, – Тень ловит себя на мысли, что испытывает почти невольное уважение, весьма редко разрастающееся в его душе. – И спасибо, что помогли понять. На вашем месте логичнее было бы просто избавиться от нас. Мы бы даже не смогли назвать это злодеянием.  – Странные у вас представления о доказательстве своей точки зрения посредством убийства своего оппонента вместо разумных доводов, – отвечает на этот раз Георгий, бросив явно означающий нечто сокрытое взгляд на Стаматиных, вернее, на Андрея. – К тому же никто не призывает вас прямо сейчас свершить задуманное. Время столь же относительно, как и ваше присутствие здесь. Вы уже были и будете в этой точке, создавая туннель. Не столь важно, когда вы решите его разорвать.    – И всё же желательно сделать это до того, как Многогранник станет тем, для чего он изначально создавался, – ревниво напоминает Пётр, не вынося мысли о червоточине вокруг своего детища. – Произойдет это не так скоро, – Симон снова говорит с ними всеми свысока, но в его положении это выглядит более чем естественно. – Так что, если вы чувствуете влечение к чему бы то ни было из происходящего, вы можете не торопиться. Я склонен считать, что любые люди имеют свою ценность, тем более те, встречи с которыми лишь кажутся нам случайными.   – Весьма щедрое предложение, – Тень почти наверняка знает, что даже если Каины и не та сила, что по-настоящему владеет городом, тем не менее их весомая роль очевидна. И на несколько секунд он даже всерьёз обдумывает сказанное.  – Всё же дома, как говорится, лучше, – вполголоса говорит Андрей, совершенно ненавязчиво отражая общую точку зрения Стаматиных на их присутствие здесь.   – Если вы будете избавляться от не нравящихся вам личностей каждый раз так, как в предыдущий, полагаю, население города сократится втрое, – в голосе Георгия насмешка постепенно наливается сталью. – И никого больше нам не суждено будет увидеть в том мире, к которому мы все стремимся.   Одновременно с брошенной Петром просьбой к брату замолчать говорит Тень, уверяя, что они исчезнут тогда, когда будут готовы, и не станут с этим затягивать. В его голосе явно звучит намёк на очень скорое будущее, так что Каины прощаются с ними сдержанно, больше не произнося ни одного лишнего слова. Стаматины выходят вслед за ними.   – Как ты предпочитаешь умереть? – вырывается у Рекса в тот же миг, как только за ними закрывается дверь. – Спрыгнем с лестницы в небо? Весьма иронично, ведь когда-то мы могли бы с неё взлететь. – Я настоятельно попрошу, – вмешивается Пётр, – не осквернять их таким поступком. Может, у них и нет целостных душ, но все они – зачатки нашей дочери. Я не хочу каждый раз смотреть на них и вспоминать о вас.   – Вряд ли вы будете помнить, – говорит Макс, но просьбе внимает, хотя звучит она всё ещё грубо. – Тогда поступите по-человечески, – обращается он к Андрею, – одолжите два револьвера или пистолета, наверняка у вас есть. Потом соберёте с нас, вам явно не впервой. Хотелось бы уходить одновременно. Вы должны нас понять.   В холодном взгляде старшего Стаматина мелькает туманный образ того, как нечто подобное происходит с ним и Петром. Револьверы у висков друг друга. Быстро и безболезненно. Куда более красивая смерть, чем что-либо другое.                             – Я не зверь, – смягчается он, – одолжу, разумеется. Даже твирином напоследок угощу, чтобы проще было. Пока он говорит с ними, взгляд его постоянно возвращается к Петру, потому что тот же образ заседает и в голове его близнеца. Куда более стойко, чем Андрей того бы хотел.    – Отгуляйте сегодняшний вечер как следует, – советует он то ли им, то ли себе, – а дальше – решайте сами.   Мысль о собственной скорой смерти пугает. Завораживает. Они наверняка знают, что им не впервой, но именно им – таким, кто они сейчас – умирать по-настоящему и полностью ещё не доводилось. Каждое отражение души умирает один раз, пока энергия исходного образа не испарится полностью. – Только рвались спровадить нас на тот свет или куда бы то ни было, а теперь приглашаете выпить?    – Это вполне в духе моего брата, – отвечает за Андрея Пётр. – Их же никто не принуждает, – Стаматины снова говорят друг с другом, забывая о существовании всех прочих. – Всего лишь дань уважения перед обречёнными на смерть.    – Или тебе просто нравится смотреть на обречённых. – А ты ещё меня называешь невыносимым, – Макс несильно щиплет Рекса за предплечье.    – По части невыносимости мой брат может обойти кого угодно, – до смешного странно в этих обвинительных словах Андрея звучит гордость.     – Кто из вас старший? – перебивая брата, спрашивает Пётр. Макс шутливо склоняется в ответе. – Так значит, у вас всё работает правильно? Старший оберегает драчливого младшего от необдуманных поступков?    – Кто кого оберегает – спорный вопрос, – вступается за себя Рекс, – это, вроде бы, общеблизнецовая обязанность. – Кроме того, в своем мире мы – патология, – напоминает Макс, но Андрей только отмахивается от него.        – Близнецы – всегда патология.   Вчетвером они являют собой весьма странную компанию, когда идут по улицам Горхонска в направлении кабака, не брезгуя на ходу рассуждать о том, чей дуэт страдает друг от друга больше. – Наблюдать за ломкой…   – Даже не пытайся. У нас это обычный предпоследний вторник каждого месяца. – Предотвращать попытку убить общих знакомых?            – Скрывать факт свершения этой попытки. И ещё нескольких других…   – Так, – Андрей резко останавливает не в меру разболтавшегося брата. – Мы всё равно лидируем. Как минимум из-за возраста.    – Из-за того, что вы успели вытрепать нервы друг другу на десяток лет дольше, чем мы?            – Именно, – всё с той же неоправданной гордостью подтверждает Андрей, притянув Петра к себе поближе за плечи.    – Не знаю, насколько усилит ваше мрачное торжество тот факт, что нам едва ли больше двадцати. По крайней мере, прожитых осознанно, а не растянутых незнамо где. – Тогда нам придётся признать, что ваша юность гораздо более богата на события, чем наша. – Едва ли в том смысле, в котором вы имеете в виду. На подходе к «Разбитому сердцу» они несколько мешкают на входе. Хейфицам бы сказать, что они, вероятно, обыграют Стаматиных, если соберут истории с каждого прожитого ими Круга, но насколько это будет честно, учитывая, что они сами не помнят ничего, кроме нынешнего.     – Университетский разгул, ежегодное разочаровывание родителей, плохие компании? – Андрей на правах хозяина входит первым, расчищая им отдалённое место на четверых. – Мы сироты, – поправляет Тень, – только откажитесь от вашей жалости, если она появилась. Будь живы наши родители или иные родственники, всё равно стоило бы избавиться от них.          – Весьма красноречивое описание, – отмечает Петр, пока на время они остаются втроём, а Андрей удаляется распорядиться по мелочи и набрать достаточно выпивки, чтобы их никто не беспокоил весь вечер. – Вероятно, денег на университеты у вас тоже не было?       – Деньги-то были, – рассуждает Макс, думая, что в какой-то вселенной они, вероятно, могли бы уйти в Наружность, как Сфинкс, и прожить вполне себе человеческую жизнь. – Желания не было.   – Странно, что так. Вы кажетесь столь въедливыми существами. – Мы можем объяснить, в чём дело, – легко предлагает Стервятник, думая, что после червоточин и всего наговоренного выше рассказ о Доме, Изнанке и Лесе покажется весьма тривиальным, – но лучше всё воспринимать не в слишком трезвом уме. – Едва ли кто-то во всём городе скажет вам, что меня нужно просить об этом дважды, – горькая ирония Петра над самим собой быстро забывается, когда возвращается его брат. Сиамцы приступают к путанному рассказу, стараясь опускать большинство лет жизни в Доме, обрисовывая его так скрыто, насколько можно. Выжженные на подкорке сознания воспоминания о том, что Дом не любит, когда его пытаются упростить словами, и страхи прогневать своего бога даже на другом конце вселенной всё ещё сильны.       – Это не просто приют, не просто здание. Он живой, понимаете? Может, не сами стены, но то, что струится по ним, то, чем они дышат. Долгое время я думал, что дело в Хранителе – в том, кто раз за разом начинает всё заново – но теперь мне кажется, он просто заселил это место. Или они изначально создали друг друга.              – Не то чтобы я не понимал, что значит, когда у здания есть душа, – Пётр слушает с большим интересом, да и Андрей тоже, но тот будто бы всё пытается выискать в их словах обман и не находит. – Но ваша столь сильная привязанность всё же удивительна.     – Вы заключили всю вашу жизнь в одном доме?.. – Андрей смотрит на них с полным непониманием. – И теперь так стремитесь обратно, когда наконец увидели просторы не только своего мира, но и чего-то за пределами человеческих способностей? Вы ведь были неуязвимы. Могли делать, что хотите…    – Вы не понимаете! – горячо возражает Тень. – Дом – это бог. Он любит нас, он дал нам возможность жить, видеть и слышать то, что другие никогда не смогут. Он врата в другие миры. Вся наша нынешняя история началась с того, что мы ушли на Изнанку в переломной точке очередного Круга и вместо того, чтобы последовать в Лес, как и всегда, оказались здесь. Изнанка стирает отличия между нами и всеми остальными людьми, но даже она не приближается по своей благодати к Лесу. Лес – это совсем иное… Там так спокойно. Так тихо. Душа отдыхает, и мы – уже не мы, а нечто иное. Птица.                      Макс выглядит совершенно одержимым, когда произносит всё это, так что верить ему приходится с трудом. Тем не менее, более спокойный Стервятник, который ни в чём не противоречит брату, внушает нужную долю доверия.        – Вам бы с Укладом на эту тему поговорить, – Андрей наверняка слышал такие разговоры от степняков, Петр с неопределенным выражением кивает ему в подтверждение. – Это всё их – природы, земля, животные… Не будь вы из условного будущего, счёл бы ваши рассказы ортодоксальной бессмыслицей.           – Судя по тому, что у вас здесь происходит, с этой ортодоксальщиной приходится считаться даже таким, как вы, – Рексу обидно, что слова его брата так сильно низводятся. – Вам не понять этого ощущения. Время, болезни, боязнь потерять друг друга – всё это исчезает. Чистейший экстаз оттого, что ты нечто большее, чем есть на самом деле. И это чувство только между вами двумя, постепенно сливающимися в одно целое.        – Несмотря на всё вами сказанное или, вернее, учитывая его, вы очевидно привязаны друг к другу, – продолжает Макс мысль брата, – вы никогда не думали о том, что значило бы слиться воедино. Взять друг от друга лучшее и стать чем-то таким, на что поодиночке никто из вас не способен?   Стаматины довольно долгое время молчат, поглощённые лишь безмолвными взглядами друг на друга. Наконец Пётр отворачивается, выпивая очередную рюмку, а Андрей выдает приглушённый ответ в том духе, что для слияния они обычно используют другие методы, если такое желание вообще придёт им в голову.  Тень с торжествующим видом переводит взгляд на Стервятника. – Я же говорил. Но поверьте мне, – снова обращается он к ним обоим. – Это лучше. Ничто не сравнится с чувством полёта. Ничто.   – Такие громкие высказывания обычно от отсутствия должного опыта, – в голосе старшего Стаматина проскальзывает что-то елейное.   Пётр сначала возмущённо оборачивается на него, а потом переводит быстрый взгляд на братьев и занимает позицию невмешательства. Стервятник очаровательно краснеет легким румянцем, Тень дерзко встречает взгляд Андрея, пока между ними идёт безмолвная пикировка.     – Это тоже по части старших – заманивать кого-то в и без того тесные отношения? – предполагает Макс, невольно растревожив что-то внутри хрупкого костяного домика отношений близнецов Стаматиных.    – Вероятно, так и есть, – внезапно злится Пётр, бросая на своего брата острый взгляд. – А потом избавляться от них тогда, когда станет слишком тесно.   – Мог бы хотя бы сегодня не заикаться об этом, – Андрей явно хочет сказать больше, но вместо этого встаёт под предлогом того, что нужно принести чего-нибудь съестного, чтобы не опьянеть от таких разговоров слишком быстро.  Пётр провожает его с молчаливым осуждением и тянется к портсигару, отставленному братом на столе. Макс даёт прикурить от их зажигалки.    – Что бы сделал ты, – обращается внезапно Пётр к Рексу, явно выявив в нём общие со своим близнецом черты, – если бы появился кто-то, кто встал бы между вами по-настоящему. Кто грозился бы разрушить ваш прекрасный союз, – последние слова наполнены завистливой желчью, что так не вяжется с меланхоличным лицом. – Он сильнее, чем кажется, – вступает за брата Макс, перетягивая всё внимание на себя. – Он бы смирился и отошёл в сторону. А вот я – нет. Вероятно, я правильно предполагаю источник всех этих намёков о насильственном устранении преграды? – Всё было гораздо сложнее, чем кажется, – нехотя отвечает Пётр, но всё же замолкает, когда возвращается Андрей.    Тот, видимо, решает любой ценой уйти от упрямой назойливой тени Фархада в какой угодно разговор. – И всё же самое пугающее в ваших словах не та слепая одержимость, с которой они произносятся, а то, что вы, вероятно, почти никак не можете повлиять на то, что с вами происходит, – по выражению их лиц, он понимает, что прав. – Ведь явно есть те, кто решает, можете ли вы войти в ваши заповедные леса или нет.     – Как будто вы можете распоряжаться своей жизнью, – отвечает Тень с видом законченного фаталиста.           – Я стремлюсь к этому настолько, насколько возможно, – с достоинством сообщает Андрей. – Если бы мы следовали тому, что нам предначертано, – слова снова наполняются немалой долей презрения, – мы бы проторчали в столице до конца дней своих, штампуя безвкусные проекты один за другим.  – Вы не можете знать, что ваша жизнь здесь вам не предначертана, – возражает Рекс, – вполне вероятно, вы как раз следуете своему пути.        – Может, мой брат не слишком точно выражается, – перебивает их обоих Пётр, выдыхает едкий дым, пока Андрей делает короткую затяжку из его рук. – Всё различие между нами в том, что вы верите в чудеса. Мы их создаём.      Возразить на это братьям Хейфиц нечего, и пока правота слов Петра оседает неприятной горечью в их головах, Андрей неожиданно продолжает:    – Соглашайтесь на предложение Симона. Оставайтесь здесь – этот город удивительное место, а Каины смогут сделать его центром новой жизни. Если ваш мир и ваш другой мир так настойчиво вас отвергают, то для чего вам за них держаться?                                                                                             – Даже если бы мы всерьез думали об этом, у нас есть дети, в смысле, воспитанники. Есть друзья. Люди, которых мы любим.      – Но вы ведь знаете, что значит быть одинокими даже в кругу людей, – снова видит их насквозь Пётр. – Неужели вам не хватит только вас двоих на пороге Утопии.    – Попытаться создать нечто великое куда лучше, чем хоронить самих себя в самом приятном забытьи, – добавляет Андрей, не замечая, как пробегает быстрая тень по лицу его близнеца.              – Но вы ведь знаете, – возвращает им их же слова Макс, – что Утопия – это место, которого не существует?     – В том-то и сложность создать его здесь. И мы знаем, что способны на это. Представьте, если бы вы могли перекроить мир, сделать его таким, каким вы хотели бы его видеть. Смерти нет – ни для кого нет. Все ключи от этого у вас в руках, и что вы делаете? Стремитесь запереться в месте, которое выплюнуло вас тогда, когда вы пошли против правил.                – Теперь очевидно, что нас объединяет только вера в то, что мы считаем правильным, – обрывает эту маниакальную тираду Тень. – Даже если для всех остальных это полное безумие. – Не верите, что всё получится, или боитесь того, что может получиться? – спрашивает Пётр, опираясь на свой печальный опыт.           – Не вижу смысла зачем, – резко отвечает на этот раз Рекс, стремясь закончить поистине бессмысленный разговор.               – Чтобы никого не терять. Чтобы не ждать милосердия со стороны тех, кто над вами. Чтобы все «неправильно» превратились в «вопреки». Вам ли не знать, как относителен мир ко всему живому и мёртвому. Вы могли бы получить силу места, которым там восхищаетесь, и распоряжаться ею так, как сами того пожелаете. Неужели за все эти годы вы не встречали бессмысленности вашего, так называемого, рока?  Конечно, они встречали. Разделение было бессмысленным. Смерть Лося была бессмысленной. Потеря друг друга и страх этой потери, который чувствуется даже на тех Кругах, где они неразлучны – всё это бессмысленно. Или они только так считают, потому что не видят общей картины. – Это самое горделивое и высокомерное безумие, – Стервятник искренне не понимает, как можно предполагать нечто подобное, когда они с братом буквально являют собой пример того, почему не стоит ворошить идеально продуманную сеть событий. – Нельзя бросить вызов самой вселенной – тысячи пытались и все погибали под её колесом.       – Как это слово вообще могло остаться в вашем лексиконе после всего, через что вы прошли? То есть скачки между мирами, воплощённая в метафизике физика и мысль о том, что всё происходящее – не более чем театральная постановка глазами загадочного зрителя для вас не безумие? Вам не хочется разорвать листы реплик и попытаться написать что-то сами?   – Мы сидим в кабаке на краю вселенной, топя здравый смысл в горькой степной траве, а вы говорите о том, чтобы бросить вызов чему-то, приближённому по своему влиянию к космическому происхождению?           – Есть ли разница, где мы это обсуждаем? – спрашивает Пётр, и глаза его загораются почти исчезнувшим из них огнем. – Я создал здесь Многогранник. Мой брат вскрыл нутро земли, чтобы воплотить мою задумку в жизнь. Не говорите нам о том, чего человек не мог бы достичь наперекор внешним силам. – Вероятно, я слышал голос раненой земли, – холодно напоминает Макс. – И она утверждает, что вы все умрёте за то, что сделали.  – Если мы не уничтожим угрозу первыми. А я не сомневаюсь, что найдутся люди, которым это по силам.   – Хоть мне глубоко противны и непонятны ваши слова, хоть единственное, что крутится у меня в голове в ответ на них – желание увидеть, как быстро вы расплатитесь за такую дерзость, – Тень говорит как человек, который умирал чаще, чем жил. Хоть он не помнит во всех подробностях того, что происходит за гранью, он знает, что то упрямое непринятие всего услышанного в нем исходит не из страха, а от убежденности, что изменить мир по-настоящему не удалось ещё никому. – Но меня не может не восхищать ваша вера в человека. Возможно, мы с братом слишком часто убегали от этой своей формы в объятия надежных птичьих перьев.        – Напомню вам, что всё существующие из рукотворного со времён сотворения мира, создано человеком. Не верить в людей – значит не верить в мир как таковой. Возможно, учитывая вашу историю, вам простительно такое пренебрежение. Но и ваш Дом создан людьми. Сиамцы в ответ на эту фразу упрямо молчат, так что Пётр примирительно договаривает:      – Я вижу, что сейчас мы не договоримся.   – И все же обдумайте наши слова, – советует Андрей. – Может быть, – не слишком уверенно отвечает Тень, и они пьют вчетвером в молчании, оставаясь каждый в своих мыслях.         Разговор дальше не клеится. Андрей в конце концов отправляет их обратно в Омут, а на завтра обещает отдать револьверы.     – Не стоит нам возвращаться туда. Не хочется, чтобы у столь приятной девушки провели ночь будущие самоубийцы. Даже если она этого не вспомнит. Да и прогуляться бы…      – Воля ваша, – неожиданно покорно соглашается Андрей, будто разговор отнял у него гораздо больше сил, чем могло показаться, – но сразу я вам их не отдам. Спьяну в себя пулю всадить слишком просто для таких, как вы. Если всё ещё будете уверены, приходите завтра с утра. Может, я сам всё и сделаю, если у вас руки дрожат.       – Хотелось бы друг друга самим убить, – без обиняков говорит Рекс, – от родной руки как-то спокойнее. – Всё же эти руки ещё много чего могут сотворить, кроме того, как бессмысленно оборвать такую ценность, – Пётр непривычно собран и серьезен, когда прощается с ними.     – Напоминайте об это самому себе почаще, – советует Тень напоследок, видения которого со временем оформились в разрозненные, но чёткие кадры из будущего. Свежий ночной воздух встречает приятной прохладой. Они не первый раз замечают, что жизнь на пороге реальной угрозы удивительно хороша и притягательна, даже когда угроза эта лежит смертельной пулей в руке своего отражения. – Даже если это сон, фикция, – говорит Стервятник, жадно вдыхая напоённый твирью воздух, – всё ощущается куда реальнее, чем у нас временами.   – Сам знаешь, что это только из-за новизны.   – Я и не говорил, что это хорошо. Куда мы пойдём? – не спорит Рекс, видя, что Тень смущён всеми произошедшими разговорами куда больше, чем хочет показать. – Мне нужно… Подумать. Пойдём куда-нибудь, где никого нет. Они не сговариваясь бредут к станции, с которой всё началось. В молчании дорога тянется ещё дольше, но мысли слишком плотно забивают и без того болящие головы. Они уходят подальше от фонарей и костров, забредая в травы и глядя на ко всему равнодушные звёзды. Предсказуемо на них пустыми глазницами смотрят Близнецы, пронзая тонкими иглами света. Но в кои-то века взгляд скользит на пояс Ориона, Бетельгейзе, Альдебаран, Порцион, Сириус… Мир другой, а звёзды те же. Та же Луна, бледно ласкающая их свой пухлой белизной.      – Я не хочу умирать, – как внезапно найденную истину произносит Тень, удивлённый и почти смущённый своим открытием. – Не хочу, даже если это будет значить возвращение.    – Я попросту ему не верю, – облегчённо выдыхает Рекс, не знавший, как сказать, что ни один из театралов, увиденных им, не внушал доверия. – Вдруг это обман, и мы убьём себя в угоду чьей-то злой шутке. – И эта их вера в какое-то удивительное будущее, хотя они оба явно с трудом выдерживают настоящее, – вслух рассуждает Тень, – мы ведь станем почти полной их копией, если останемся. Тебе в Доме-то нелегко было вытаскивать меня из всего, что мы принимали, а если продолжаться видения, я не смогу иначе. Кроме того, скоро придет чума. Но, черт, эта вера… Она столь же бессмысленна и ни на чём не основана, как наша в Лес и Дом, но она так прекрасна. Я не могу перестать думать о том, что они сказали.    – Макс, – Стервятник пытается оторвать взгляд брата от звёзд и невиданного будущего, – ты всегда был впечатлителен. Но тебе так же быстро всё надоедает. Представь нас здесь через месяц, год, десять лет. Мы не созданы для такого мира. Мы не созданы ни для чего, кроме Дома. И все те, кто остался там… а наши Птенцы, Макс?              При мысли о тех, кто остался, и тех, кто последовал за ними в Чернолес, а теперь наверняка потерял, становится больно дышать. Тень знает свою стаю лучше, чем образ мыслей брата. Каждый птенец – это отдельная хорда в его сердце. – Я не… – Тень почти без сил опускается на колени на холодную землю. – Я не знаю, Рекс. Я даже не уверен, вернёмся ли мы к тому моменту, когда решили украсть перья у Хранителя, или вернёмся спустя всё это время просто туда. Мы станем спящими?.. Я совершенно перестал что-либо понимать. Вдруг нас снова раскидает, но на этот раз друг от друга.          Стервятнику нечего на это ответить. Нечем ободрить, а глупая бессмысленная ложь не нужна никому из них. Он садится рядом с братом, достаёт сигареты, вкладывая одну в губы Тени, дает прикурить и ничего не говорит.     – Ты не боишься? – спрашивает Макс спустя какое-то время, когда в ход идёт уже вторая.   – Боюсь, – Рекс снимает с себя плащ, накидывая Тени на плечи. – Но я хочу вернуться, Макс. Если я могу хоть в чем-то быть уверенным, то я уверен в том, что этот город убьёт тебя. Он не просто так поглощает нас. В нас не столько воли и не столько силы, чтобы пытаться идти по тому пути, на который нас сманивают. Я не хочу однажды проснуться здесь постаревшим и одряхлевшим и понять, что мы убили друг друга не быстрым выстрелом, а медленным изнурением.                       – Ты настолько в меня не веришь? – невесело усмехается Тень, но не спорит, зная, что брат не преувеличивает. Всё может быть именно так. Но может и не быть. Больше они не говорят друг другу ничего, пока холодный предвещающий зиму ветер и голод не смаривают их прямо на земле, убаюканными шёпотом трав, говорящих звенящим голосом матери Бодхо.                Открывая глаза, они обнаруживают себя в совершенно ином месте, в том самом моменте, с которого всё и началось. На этот раз Рекс успевает перехватить руку брата, тянущуюся к перьям в заваленной всяким хламом комнате Хозяина Времени. Старичок на этот раз появляется не спустя несколько дней у кромки Леса, а прямо за ними.      – Надеюсь, мы не замёрзли насмерть, и нам не придётся вечно лицезреть тебя по ту сторону, – вместо приветствия говорит Стервятник. – Если вообще всё это происходило на самом деле, а мы не были заперты плавающими в банке из-под перчиков у Табаки. – Весьма интересное предположение, – в голосе предсказуемо нет как таковой злости за их воровские проделки, только насмешка. – Но мои возможности ограничены временем, не формой и пространством. – Но этот город действительно существует? – тут же спрашивает Тень, всё ещё чувствуя фантомный запах твири вокруг себя.   – А вы существуете? Я сам? Ответ относителен, как и всё, что встречается здесь. – И все же, если бы знать, как всё устроено, – начинает Тень, отмахиваясь от предсказуемого ответа. – Да-да, я помню про метафору с часами, я не хочу ничего ломать, я просто хочу иметь хоть отдалённое представление.  – Если вы всё-таки послушаетесь ваших новых знакомых, ломать вам придется и довольно много. Эта часть пьесы моя самая нелюбимая. В конце концов, кому как ни мне знать, что значит следовать определённому ходу вещей. Мир не создаёт ничего ненужного, в нем всё подчинено определённым законам, и, если вы их не знаете, это не значит, что их нет.  – Если бы мы их знали, – резонно замечает Тень, – мы бы хотя бы не стали невольно нарушать их. – И стали бы нарушать вольно, – смеётся Хранитель. – Вы не вслушиваетесь в имена. Хранитель не просто слово. Он охраняет время. Ваши постоянные игры, а уж попытка украсть перо – чего вы хотели добиться? Вы хоть представляете, какие последствия могли бы быть?    – Мы всего лишь хотели перестать умирать, – говорят они одновременно. – Друг без друга, – добавляет Стервятник, глядя на Тень. – Может, мы и не помним всего, но мы чувствуем. Это происходит раз за разом за редким исключением, когда по воле случая мы можем сохранить друг друга до конца. Почему нельзя или не забирать никого из нас, или забирать сразу обоих?   – На эти вопросы я не могу ответить. Я не всезнающий оракул. Я могу только сказать, что если бы вы это сделали, вы бы спутали линии.  – Мы способны это сделать?! – Да, – спокойно подтверждает Хранитель, – и стереть самих себя и все следы своего пребывания во всех реальностях из ткани мироздания. Мир задуман исправляться сам, очищаясь от того, что ему вредит. Да, этот механизм даёт сбои, но он работает. От репарации мельчайших структур до той чумы, что настигнет этот город. Дом избавился бы от вас, следуя этому закону. – Полагаю, теперь за это маленькое изгнание, предотвратившее исчезновение нас с лица земли, мы должны сказать спасибо? – Вы всегда были довольно скупы на слова благодарности, так что я от вас этого не жду. Сиамцы, смущённые, не смотрят даже друг на друга, рассматривая горы всяких мелочей, пытаясь упокоить на дне сознания мысль о перспективе собственного развоплощения. – А почему мы сейчас здесь? – опомнившись, спрашивает Стервятник. – Мы же все-таки не умерли во сне?  – Нет; я просто предчувствовал, что вы начнёте сомневаться, так что должен был убедить вас, что если вы всё-таки умрёте, я сдержу слово и верну вас назад.   – А если нет? – Тень придерживает брата за одежду, как всегда, когда волнуется. – Если мы всё-таки решим остаться? Хранитель какое-то время смотрит на них со странным, почти ничего не выражающим лицом, как будто он всего лишь кукла. Потом глаза его теплеют. – Пустые гнёзда… Все рано или поздно вырастают. И уходят. Сфинкс всегда был смышлёнее прочих, он часто улетал раньше всех. – Что?.. – Вы редко уходите по собственной воле. Ваш дух ещё так юн… Если вы всё же решили уходить, то пусть знает хоть это ваше воплощение – на самом деле время спираль, а не круги. Тень вопрошает с трепетом, правильно угадав намёк: – И что будет, когда спираль кончится? – Спросите лучше, что будет, если вы останетесь. Сиамцы безмолвно синхронно приподнимают брови в немом вопросе. – Этого я не знаю, – Хранитель добродушно разводит руками, – может, вас утянет на дно всё более тесное знакомство с вашими кривыми отражениями, может, вы всё же войдете в Утопию вслед за теми, с кем вам ещё предстоит встретиться.  Стервятник сжимает плечо Тени в знак того, что ему стоит прислушаться, если уже двое людей – существ – указывают ему на возможность весьма безрадостного будущего на чужбине.        – А ты сам не будешь против, если мы уйдём? – осторожно спрашивает Макс почти забытым тоном, каким в детстве выпрашивал у Лося разные поблажки.   – Если одна из бесконечных пар моих головных болей исчезнет? Конечно, нет. Изнанка не имеет краёв или, лучше сказать, они совпадают с краями всех вариаций исходного мира. Вы всё ещё там. Просто не в Чернолесе, а дальше.      – И не в то время, – добавляет Рекс, явно настроенный против этой идеи. – Вам ли не знать, насколько оно иногда изменчиво. – Макс, дело не только в нас, – пытается вразумить брата Стервятник. – Дело в том туннеле из-за нас. – Такая мелочь, – Хранитель отмахивается от червоточины, будто её можно устранить щелчком пальцев. – Достаточно будет вписать в местную постановку пару слов о том, что её никогда не было, и Внутренний Покой останется нетронутым. Все забудут о том, что она вообще была. – Но пока мы будем там… – Когда мы уже перестанем играть ваши роли?!… Хранитель только смеётся их общему возмущению.   – Так уморительно наблюдать за вами, когда вы попросту неспособны увидеть всего. Эта нестабильность и появилась исключительно оттого, что вы отступили от написанного сценария и пошли своим путём, перескочив между своими линиями. Впрочем, и к нему быстро был составлен набросок. Если вы останетесь там, обещаю, ваши судьбы будут свободны от влияния Дома. В том числе исчезнут все ваши способности. Вы станете частью того мира, напитавшись его воздухом и идеями. Ткань перестанет воспринимать вас как нечто чужеродное. Но дорога назад навсегда будет закрыта. – Значит, если мы сейчас откажемся возвращаться, то наша смерть в сколько бы то ни было отдалённом будущем приведёт нас… Куда?  – Не знаю, мой мальчик. Поверь мне, ты куда чаще видел лик Смерти, чем я. Я не могу вам ответить. Даже у вашего родного Леса свои правила, и я не знаю, чем заканчиваются ваши пути там. Одно могу сказать наверняка – сюда вы не вернётесь. Ни в эти края, ни тем более в Лес. В Степи свои боги. Они друг друга не любят. – Иногда мне кажется, что надо было слушать советы и не ходить так далеко. Поистине, разум должен иметь ограничения, иначе это сведёт с ума. Тень понимает, что физически их здесь нет. Что это как в загадочные годы между Чернолесом и Горхонском, когда они просто не чувствовали себя. Здесь не может быть боли, но он всё равно чувствует, что что-то внутри него всеми силами сопротивляется услышанным откровениям.      – Брат, пожалуйста, – Рекс обращался к нему так всего несколько раз в жизни, – это убьёт тебя. Это убьёт нас обоих. Хранитель наблюдает за ними с жалостью и сочувствием, несмотря на то, что сам отправил их туда за кражу, хотя и не знал, чем закончится это путешествие.    – Вы осколок от вашей жизни. Разлетевшаяся на мелкие брызги капля. Научитесь жить в капле. Однажды вы соберётесь воедино. Бессмертие – в жизни в моменте. Что бы вы ни выбрали, для всех других своих воплощений Дома вы не лишитесь. Запомните это где-нибудь в ядре вас самих.   Понимая, что между братьями на этот счёт нет согласия, он продолжает: – Я не стремлюсь ограничить вас. Никогда не стремился никого из вас. Где-то вы остаётесь, где-то уходите в Наружность, а где-то просто мертвы. Но сейчас вы сами заигрались. За то, что вы пытались сделать, мне бы стоило отнять у вас память друг о друге и отправить скитаться по степным просторам. Заигрываешь с реальностью – реальность начнёт заигрывать с тобой в ответ. Но я знаю вас слишком хорошо, чтобы не предостеречь. Вы можете проблуждать в том мире, пока не растворитесь, но это не значит, что вы найдёте то, что ищете. Всё, что ваше, ждёт вас в стенах Дома. И птичья шкура всё ещё принадлежит вам. Некоторые двери лучше не открывать, Тень. – Рекс, – Макс оборачивается к близнецу и смотрит только на него, не давая отводить взгляд, почти заглушая последние слова Хранителя, – мы не уничтожим эту стремление вырывать нас друг у друга. Но здесь – в Утопии – может получится сделать так, чтобы мы больше не терялись. Всего одна жизнь кинет рябь на все остальные. Это наше перо. То, ради чего мы столько вытерпели.               – Вижу, мои предупреждения и здесь остаются без внимания, – с искренней досадой кивает сам себе Хранитель, – что же, буду ждать нашей следующей встречи с вами. Когда бы она ни случилась. От яркого света они невольно моргают, прогоняя по кусочкам внутренности лачуги Хранителя из своих глаз, замещая их на фрагменты степи и друг друга. Куда толкнуло их теперь становится понятно, как только морок полностью слетает с их взоров.             Вокруг них бушуют травы, шепчет Суок, предвидя жертвы. Они стоят почти там же, где уснули, но солнце встаёт над землёй, а руки холодит сталь револьверов. Вдалеке различаются фигурки их новых знакомых. То ли они в полусне сделали то, о чём договаривались вчера, то ли прогулка до Стаматиных свершилась их телами в руках Хранителей и прочих кукловодов, пока они были не здесь.      Макс смотрит на брата, надеясь, что его последние слова не забрали переходы. – Нас снова заставят умирать и воскресать тогда, когда им захочется, – Тень кладет руку на щеку близнеца. – Наверняка мы даже сейчас всё ещё действуем по сценарию этой пьесы, – Макс бросает ненавистный взгляд на револьвер, который не может отпустить. – Но, если мы бросим вызов нашему богу, может ли он стать милосерднее к нам?   – Тебя так часто отнимали у меня, что даже когда ты здесь, я не могу избавиться от мысли, что тебя не станет, – Рекс взводит курок, поднося дуло к виску брата. Он не спускает взгляда с его глаз, плотно прижимая сталь к коже. – Но ты не знаешь, что будет, если мы пойдём ему наперекор. Нам ведь не сбежать по-настоящему.    – Я и не хочу, – рука Макса в точности повторяет движения близнеца с другой стороны. – Мы его дети. Он любит нас, но если бы никто никогда не бросал вызов тому, что сильнее, мир бы вымер. И мы снова умрем, если не попытаемся защитить друг друга.         Они замирают, держа каждый взведённый револьвер у виска другого. Пальцы слабо подрагивают, не касаясь курков. Макс ждет – ждет любого знака от брата. В степи тихо. Пьеса отыграна. Два трагика на их месте опускают револьверы. Сценария дальше нет.